Разграбленный город

– Они плохо с тобой обращались? – спросила она.

– Не очень-то. Некоторые были приличными людьми. Тяжело было всем, кого мобилизовали. Бараки кишели клопами. Поначалу меня так искусали, что казалось, будто у меня корь. И кормили только маисом или фасолью, да и того доставалось мало. Деньги на еду были, но офицеры всё забирали.

– Ты поэтому сбежал?

– Нет.

Он снова взял уголь и начал подчернять линии эскиза, который уже плохо был виден в меркнущем свете.

– Из-за Марковича.

– Того, который умер? Что с ним случилось?

– Когда нас выслали из Бессарабии, мы ехали в поезде, и он ушел дальше по коридору и не вернулся. Я всех спрашивал, но все говорили, что не видели его. Пока мы ждали в Черновцах – мы три дня жили на платформе, потому что не было поездов, – сказали, что на путях нашли тело, наполовину съеденное волками. Один из солдат сказал мне: слышал, мол, что случилось с твоим другом Марковичем? Это его тело. Постерегись, ты же тоже еврей. Тогда я понял, что его сбросили с поезда. Мне стало страшно. Со мной могло случиться то же самое. Ночью, когда все заснули, я убежал по путям и забрался в товарный поезд. Он привез меня в Бухарест.

Пока они говорили, с площади донесся тонкий и ясный сигнал отбоя. Облака растаяли, обнажив бирюзовое небо, на котором начали проявляться звезды. Площадь освещали не только лампы, но и отблески этого неба, словно отраженного в водной глади.

Гарриет решила, что Саше на сегодня довольно вопросов. К тому же Гай должен был скоро вернуться. Она слезла с парапета и произнесла:

– Мне пора, но я приду еще.

Перед уходом она вручила Саше газету.

– Здесь говорится, что суд над твоим отцом начнется четырнадцатого августа. Чем быстрее это всё кончится, тем лучше. Может быть, его вообще оправдают.

Читать в сумерках было невозможно. Саша взял газету и сказал: «Конечно», но было ясно, что соглашается он только из вежливости. Они оба прекрасно понимали, что Дракера осудят, чтобы изъять его состояние в пользу короны. Что толку было надеяться на оправдание?

Гарриет пошла к лестнице, а Саша вернулся в свою хижину. Обернувшись, она увидела, что он уже зажег свечу и, стоя на коленях, склонился над расстеленной на полу газетой.

7

Стоило Якимову свернуть за угол, как он увидел большой желтый автомобиль, припаркованный у Миссии. Крыша была опущена, и силуэт автомобиля казался безупречным. Якимов прослезился.

– Старушка моя, – сказал он. – Любимая.

Он и сам не знал, относилось ли это к «Испано-Сюизе» или к Долли, которая когда-то сделала ему такой подарок.

Автомобилю было уже семь лет, но Якимов заботился о нем так, как и не думал заботиться о себе. Открыв капот, он оглядел мотор, после чего закрыл капот и погладил журавля, который взлетал, опустив крылья, с крышки радиатора. Он обошел автомобиль, удостоверился, что тот запылился, но не более того, а обитые свиной кожей сиденья «в отличной форме». Спасибо югославам, подумал он. Хорошо с ней обращались.

Он так долго любовался машиной, что Фокси Леверетт увидел его в окно, спустился и отдал ключи.

– Красотка, – сказал Фокси.

Даже в дни триумфа Якимова в пьесе Фокси не уделял ему особого внимания, держась со всеми одинаково благожелательно и небрежно. Однако во владельце «Испано-Сюизы» он был готов увидеть ровню, и это сделало его словоохотливым.

– Летела как птичка. Худшие дороги в Европе, но она держала уверенные шестьдесят. Если б у меня не было моего «Дион-Бутона», я бы предложил купить ее у вас.

– Не продал бы ее ни за какие деньги, дорогой мой, – сказал Якимов надменно. – В этой стране за нее и не дадут честную цену. Одна только рама стоила две с половиной тысячи фунтов. Работы Фернандеса. Просто совершенство. У меня уже была такая. Кузов из тюльпанового дерева. Видели бы вы. Тогда у меня был шофер, конечно. Носился с ней словно с чиппендейловской мебелью.

Якимов разглагольствовал некоторое время, слишком увлекшись, чтобы замечать невыносимую жару. Усы и волосы Фокси были цвета лепестков календулы, глаза – фарфорово-голубые, и под солнцем его кожа стала розовой, словно пион. Улучив момент, он прервал воспоминания Якимова:

– В Предяле я залил двести литров. Осталось довольно много.

– Я у вас в долгу, дорогой мой, – стушевался Якимов. – Не знаю, сколько я должен, но, как только придет содержание, я всё вам отдам.

– Не беспокойтесь, – сказал Фокси.

Видя его спокойствие, Якимов решил попытать удачи.

– Хорошо бы ее помыть. У вас не найдется тысчонки?

Усы Фокси зашевелились, но он был загнан в угол и решил не сопротивляться, так что достал несколько купюр и сунул одну из них Якимову.

– Дорогой мой! – благодарно воскликнул Якимов. – Знаете, если вы достанете мне дипломатические номера, мы сможем возить что угодно. Не только деньги, знаете ли. Здесь есть спрос на рог носорога – это такой афродизиак. Продается в Турции. А гашиш…

Хохотнув, Фокси повернулся и ушел обратно в здание.

Якимов уселся в автомобиль и завел мотор. Это была экстравагантная машина: несмотря на немалые размеры и мощь, она вмещала только двух пассажиров. Глядя на шестифутовый капот, Якимов ощутил, как к нему возвращаются былая слава и положение в обществе. Он не сидел за рулем уже одиннадцать месяцев и теперь отправился на Бульвар, чтобы восстановить навыки. Поначалу беспрестанные гудки окружающих автомобилей нервировали его, но вскоре он обрел прежнюю уверенность, и его потянуло полихачить. Обогнув фонтан в конце Бульвара, он нажал на газ и с удовлетворением увидел, что скорость приближается к девяноста. Не обращая внимания на клаксоны, завывавшие позади, словно стая голодных волков, Якимов выехал на площадь, сделал круг и остановился у дома Принглов. Он вспомнил, что не выпил чаю, и решил, что пора заморить червячка.

После чая он переоделся в то немногое, что еще выглядело прилично. Утром он заметил, что залы в «Атенеуме» украшали для приема.

В те дни румыны пребывали в приподнятом настроении, поскольку венгерские министры, судя по всему, покинули Мюнхен ни с чем. Узнав об этом, Хаджимоскос торжественно сообщил:

– Фюрер сказал им: «Не забывайте, что я также отец Румынии». Очень достойно, не правда ли? Барон Штайнфельд сказал мне, что мы пользуемся расположением Германии благодаря достойным господам в «Железной гвардии».

С точки зрения Якимова, гвардисты были просто-напросто убийцами Кэлинеску. Их утверждение, будто ими руководит человек, умерший два года назад, смешило его. Улучив момент, он заметил:

– Дорогой мой, я правильно понимаю, что вы говорите о несуществующих членах закрытого общества, которым управляет призрак?

Хаджимоскос смерил Якимова ледяным взглядом и ответил:

– Подобные остроты в наше время не de rigueur[26].

И после внушительной паузы добавил:

– А также небезопасны.

Якимов привык к перепадам настроения Хаджимоскоса. С ними приходилось мириться. Этим утром он молча слушал, как обсуждают грядущий прием – с трепетом, тем более удивительным, что никого из присутствующих не пригласили. Прием давала «Железная гвардия» в пику королю, и его целью было укрепление власти гвардистов.

– В нынешних обстоятельствах, – сообщил Хаджимоскос с самодовольно-многозначительным видом, – нет ничего удивительного в том, что мы, представители старой аристократии, не получили официального приглашения. Однако я уверен: нам дадут понять, что наше присутствие желательно.

Якимов был удивлен тем, что прием, направленный против короля, вообще может состояться, но сказал себе: «Хаджи не дурак, Хаджи знает, куда ветер дует». Несмотря на то что его не пригласили, он собрался посетить это мероприятие.

Гостиница находилась всего лишь в сотне ярдов от дома, но Якимов сел за руль: автомобиль был доказательством его былого величия, пропуском в лучшие времена. Когда он подъехал к «Атенеуму», туда как раз прибыл барон Штайнфельд с княгиней Теодореску. Оба были наряжены по-вечернему, и Якимов смутился: он не предполагал, что вечер планируется настолько пышным. Однако он с удовлетворением отметил, что барон заинтересованно разглядывает «Испано-Сюизу».

После того сентябрьского вечера, когда Хаджимоскос привел Якимова на прием к княгине, она делала вид, что не узнает его, но теперь она игриво помахала кончиком своей чернобурки и окликнула его:

– А, cher prince, давненько вас не было видно.

Якимов поцеловал ее руку, затянутую в розовую перчатку. Княгиня славилась своей прямотой, и теперь она безо всякой преамбулы заявила:

– Cher prince, мне так хочется достать билеты на суд над Дракером.

В меркнущем свете морщины на ее худом обаятельном лице, казалось, были нарисованы чернилами. Глаза под густо накрашенными веками уставились на Якимова.

– Я получила, конечно, парочку билетов, но друзья то и дело просят меня: «Достань мне билетик». Что же делать? Вы, mon prince, журналист. У вас много билетов, не так ли? Сделайте мне одолжение. Достаньте мне два-три билета!

Билеты в судебный зал распространяли среди важных лиц, которые теперь за бешеные деньги перепродавали их лицам не столь важным. Разумеется, у Якимова не было ни единого билета, но он радостно заулыбался в ответ:

– Дорогая, ну конечно, я узнаю, что можно сделать. Свой, боюсь, я уже отдал, но достану еще. Есть способы, знаете ли. Положитесь на Яки.

– Как вы добры! – воскликнула княгиня и в знак особого расположения сгрузила свои меха на Якимова. Восторженно приняв этот тяжелый и жаркий груз, он сказал:

– Надо бы вам завести для них поводок!

Княгиня улыбнулась. Пока они шагали ко входу в гостиницу, барон заметил:

– Не правда ли, удивительно, что немцы еще не вторглись на Британские острова?

Судя по его тону, это было не просто удивительно, но еще и крайне неудачно. Якимов промолчал, и барон продолжал:

– Однако из Англии всё же поступают печальные вести. Говорят, что скачки по правилам Жокейского клуба отменили. Очевидно, там не всё в порядке. – Он вопросительно взглянул на Якимова. – Пришло время покончить с этой глупой размолвкой между нашими странами. Вы родом из царской России – неужели вы не можете уговорить своих английских друзей обратить оружие против Советского Союза?

Якимов всем своим видом выразил, что он, конечно, мог бы пойти на такой шаг, но не считает его необходимым.

– Мы же не хотим усугубить положение дел, не правда ли? – ответил он. Они подошли к ковровой дорожке, и он ухватился за возможность сменить тему. – Неплохой вечерок, не так ли?

Вестибюль гостиницы был убран гвоздиками, туберозами и папоротником. Объявление гласило, что лишь обладатели билетов могут пройти в главный зал; сквозь стеклянные двери было видно, что там уже собралась толпа. Надеясь обозначить свою принадлежность к происходящему, Якимов вставил:

– Я слышал, моего давнего друга Фредди фон Флюгеля назначили гауляйтером в Клуже. Он приглашал меня в гости.

– Гауляйтером? Надо же! Важная должность, – сказал Штайнфельд. Княгиня была впечатлена намного меньше.

– Вы же англичанин, – сказала она. – Правильно ли во время войны наносить визиты врагу?

Барон отмахнулся:

– Люди в нашем положении могут пренебречь подобными convenances[27], – сказал он, и Якимов с готовностью согласился.

Они подошли к главному входу, который караулили какие-то юноши. Якимов надеялся проскользнуть внутрь под прикрытием своих спутников, но княгиня раскусила его замысел.

– Ну что, как это по-английски: bye-bye! Жду билеты.

Она передала меха Штайнфельду, и Якимов понял, что ему дали отставку.

Он наблюдал за тем, как они подошли ко входу, где их остановили и заставили предъявить приглашения. Внутри не было видно никакой еды, а гости пили вино. Решив, что «вечерок» бедноват, Якимов направился в Английский бар.

В то же самое время Гай и Гарриет, пересекая площадь, услышали позади настойчивые гудки старомодного клаксона. Они поднялись на тротуар, однако клаксон не умолкал. Полагая, что это очередное выступление против британцев, они не стали оборачиваться. Ходили слухи, что Британия пытается продать России свою долю в нефти, и румынский Кабинет министров объявил, что примет меры против подобного вероломства. Антибританские настроения усиливались.

Гудки звучали всё громче. Оглянувшись, Принглы увидели старый автомобиль цвета грязи, за рулем которого сидел Тоби Лаш. Тоби расплылся в улыбке. Инчкейп одобрил его кандидатуру, и он начал работать в университете. Он остановил автомобиль и, будучи уверен в том, что ему всегда рады, высунул из окна лохматую белокурую голову и закричал:

– Привет!

– Добрый день, – ответил Гай.

Рядом с Тоби сидел Дубедат. Между двумя младшими преподавателями завязалась дружба того сорта, которая поражает своей внезапной пылкостью всех, кроме ее непосредственных участников. Гарриет эта дружба не только удивляла, но и несколько раздражала. В Тоби она видела собрата по несчастью и готова была принять его в свой круг, но была совершенно не готова впускать в него Дубедата.

Сидевший на продавленном сиденье Дубедат глядел прямо перед собой и не поздоровался. Его профиль с тонким крючковатым носом и скошенным подбородком, как обычно, выражал напряжение и неодобрение.

Тоби остановил машину в центре площади, перед памятником старому королю, восседавшему на чересчур большой лошади. Вокруг постамента стояли автомобили.

– Оставлю эту колымагу здесь и разомнусь, – заявил Тоби.

Принглы собирались встретиться с Дэвидом в Английском баре, но было очевидно, что оба младших преподавателя пойдут с ними. Гарриет посмотрел на Гая, но он избегал ее взгляда. Очевидно, он пригласил Тоби присоединиться к ним. Если бы она спросила: зачем? – он бы ответил: а почему нет? Гораздо лучше выпить в компании нескольких человек, чем одного-двух.

Радуясь выросшей компании, Гай ушел вперед вместе с Тоби. Шагая рядом с Дубедатом, Гарриет не впервые задумалась: не приносит ли ей жизнь с Гаем больше огорчений, чем радости?

Она глянула на Дубедата и заметила, что его губы обведены чем-то вроде мыльной пены. Он определенно заметил ее раздражение, и это нервировало Гарриет еще сильнее. Он молчал. Она тоже не пыталась нарушить тишину.

Дубедат был учителем в ливерпульской начальной школе. Когда началась война, он путешествовал автостопом по Галисии и, когда пала Польша, вместе с беженцами добрался до Румынии. Он заявлял, что предпочитает «простой образ жизни», и прибыл в Бухарест в шортах и майке, в которых и ходил, пока пронизывающие зимние ветра не вынудили его где-то раздобыть куртку.

С тех пор его внешний вид улучшился. Он уже почти год преподавал в университете и в связи с ростом благосостояния отказался от своего обычного наряда: теперь он носил грязный саржевый костюм цвета хаки. Он более не жил в районе Дымбовицы – теперь он снимал модную квартиру в центре города. Тоби поселился вместе с ним. Раньше в оправдание неряшливости Дубедата Гай говорил, что в прежней его квартире не было возможности помыться, но Гарриет казалось, что вечно сопровождавшийся Дубедата запах не изменился. Или в ней говорила неприязнь?

Тоби размашисто шагал впереди, то и дело нервозно посмеиваясь. Несмотря на жару, на нем по-прежнему был твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. На ходу он заплетал ногами, одно плечо было задрано выше другого, а кулаки он запихал в карманы.

– Мне бы не хотелось всю жизнь быть на побегушках, – сказал он.

– Даже сейчас мы допускаем к чтению лекций только тех, у кого есть степень, – ответил Гай.

Услышав это, Дубедат с отвращением фыркнул.

Подойдя к гостинице, они увидели полосатый навес, ковровую дорожку и гигантский румынский флаг на фасаде. Вокруг толпились люди. К гостинице подъехал грузовик, и из него выскочило с дюжину молодых людей в темных костюмах. Растолкав зевак, они выстроились шеренгами вдоль тротуара. Прежде чем кто-нибудь успел спросить, что происходит, подъехал «мерседес», и из него вышел худой низкорослый мужчина очень странной внешности. Люди в темных костюмах резко вскинули руки в фашистском приветствии – очень деловито и совсем не по-румынски. Новоприбывший ответил им тем же и драматично задержал руку в воздухе, закинув черноволосую голову. Лицо у него было узким и мертвенно-бледным.

– По-моему, это Хория Сима, – прошептал Гай.

Кто бы это ни был, он, очевидно, был интеллектуалом и фанатиком и тем самым резко отличался от кротких самодовольных румын, которые прогуливались по Каля-Викторией. Опустив руку, он решительно прошагал к вращающейся двери и небрежно толкнул ее, но дверь не поддалась: она медленно повернулась вокруг своей оси, и он был принужден войти в гостиницу мелкими шажками. Его спутники преуспели не более него.

Тоби нервно посасывал трубку.

– В жизни не видел ничего подобного, – заявил он.

Притихшие англичане вошли в гостиницу. Гвардисты меж тем удалились в главный зал. Дэвид ожидал в вестибюле.

– Это Хория Сима? – спросил его Гай.

Дэвид кивнул.

– Он теперь член Кабинета министров. В этом и заключается официальный повод для приема, но на деле это, конечно, акт неповиновения. Интересно, как среагирует его величество.