Разграбленный город

– Не пугайте так бедного старого Яки.

Покончив с завтраком – жалкой, скудной трапезой, после которой он еще сильнее стал мечтать о гостеприимстве Фредди, – он вернулся к себе, чтобы собраться. Бо́льшая часть его одежды уже не подлежала восстановлению. Он выбрал всё самое лучшее и сложил в чемодан из крокодиловой кожи. Достав из ящика стола свой паспорт, он обнаружил внутри план нефтяной скважины, который когда-то стащил у Гая. Не зная, что с ним делать, он сунул бумагу в карман. Опасаясь возбудить подозрения Галпина, он вынужден был оставить дома свое подбитое соболем пальто, но при необходимости его старый друг Добби наверняка отправит его Якимову дипломатической почтой.

Всю дорогу Якимов провел в вагоне-ресторане. Но даже пожелай он выбрать другое место, ему бы это не удалось. Прибыв на вокзал, он обнаружил, что вагоны двенадцатичасового поезда набиты битком: даже в коридорах толпились крестьяне, спотыкаясь о свои пожитки. Вагон-ресторан был заперт. У входа стояли обеспеченного вида мужчины с портфелями и ожидали, пока их впустят. За несколько минут до полудня двери отворились, и мужчины втиснулись внутрь. Якимов зашел вместе с ними.

– А вот и вы, – сказал Галпин. – Поедете с комфортом.

Якимов нашел себе место и был совершенно доволен.

Тут же подали обед – совершенно ужасный. Один из венгров выразил свое недовольство, и старший официант накричал на него:

– Когда ваши немецкие друзья войдут в Трансильванию, вы и вовсе ничего не получите!

За обедом последовал чудовищный кофе; сахара не было. Всю свеклу отправляли в Германию, и сахар в Румынии встречался редко. Когда трапеза подошла к концу, удушливая жара в вагоне обогатилась сигаретным дымом. Шел четвертый час. Поезд так и не тронулся. Никаких объяснений задержки не давали; но она, казалось, никого и не беспокоила. Пассажирам было довольно того, что они находятся в поезде, который рано или поздно отправится, тогда как снаружи бушевали те, кому никакого поезда не досталось.

За обед было уплачено, столы опустели. В царившей в вагоне духоте разговоры утихли сами собой, и постепенно все присутствующие, включая Якимова, сложили руки на закапанных вином скатертях, уронили на них головы и заснули. Большинство даже не заметило, когда поезд всё же тронулся.

Кое-как состав добрался до гор. Якимов проснулся, когда официанты стали разносить кофе и кексы. Всем, кто отказывался, велели освободить место.

Жуя сухие кексы на соевой муке и потягивая серый кофе, Якимов разглядывал скалы и сосны Трансильванских Альп. Поезд останавливался на каждом полустанке. Люди на платформах были тепло одеты, но воздух в вагоне оставался теплым, безжизненным и мутным, словно выдохшееся пиво. Угнетенный великолепием видов, Якимов уткнулся лицом в пыльную репсовую занавеску и снова заснул. День медленно сменился вечером. Каждые полчаса разносили кофе; каждая следующая чашка была слабее предыдущей. Деньги таяли, и Якимов забеспокоился. Он понимал, что ему надо уходить из ресторана, но, видя, как толпятся люди в тамбурах, он оставался на месте.

В Брашове одно из мест освободилось, и его тут же заняли. Новоприбывший – еврей очень важного вида – поставил портфель и большую сумку под стол, стащил серебристую фетровую шляпу и уселся. Несмотря на всю свою важность, он без конца открывал и закрывал портфель, вытаскивал бумаги, проглядывал их, совал обратно и тем самым окончательно разбудил Якимова. Тот выпрямился, зевая и моргая, и еврей смерил его критическим взглядом:

– Sie fährt die ganze Strecke, ja?[44]

Выяснив, что перед ним англичанин, он стал держаться доверительно, хотя и надменно. Вытащив румынский паспорт, он помахал им перед носом у Якимова.

– Видите? Он у меня уже два года. Заплатил за него миллион леев. А теперь, – он пренебрежительно щелкнул по паспорту, – это прямой билет в концлагерь.

– Ну, всё не так плохо, – сказал Якимов.

Еврей презрительно фыркнул.

– Вы, англичане, такие наивные. Не верите в то, что происходит с окружающими. Вы что, не видели этих безумцев из «Железной гвардии»? Что они сделали в 1937 году? Отвезли евреев на бойню и развесили на крюках для туш.

– Но вы же едете в Клуж, – заметил Якимов. – Когда придут венгры, вы сможете получить венгерский паспорт.

– Что?! – Еврей взглянул на него со смесью гнева и презрения. – Вы думаете, я туда жить еду? Разумеется, нет. Мне надо закрыть там контору, и потом я сразу же уеду. Венгры ужасные люди, просто дикие звери. В Клуже сейчас очень опасно.

– Опасно?

Якимов был потрясен.

– А вы как думаете? – фыркнул еврей. – Думаете, румыны уступят свою землю по-джентльменски? Конечно там опасно. На улицах стреляют. Магазины заколочены. Еды нет.

– Вы хотите сказать, что рестораны закрыты?

Еврей расхохотался и похлопал по сумке.

– У меня с собой хлеб с мясом.

Видя, что Якимов приуныл, его попутчик с наслаждением начал рассказывать об изнасилованиях, грабежах, убийствах и голоде в Клуже. Румыны провели земельную реформу. При венграх крестьянам предстояло расстаться со своими делянками.

– Поэтому все носятся по улицам, как одичалые, – продолжал еврей. – Уже было несколько убийств, и врачи вывозят свои больницы. Отказываются лечить людей. Ужасное сейчас время. Вы не спрашивали, почему отправление из Бухареста так задержали? Из-за восстаний. Боялись, что на поезд нападут.

– Господь всемогущий! – сказал Якимов, понимая, что Галпин выбрал для себя более безопасное занятие.

– Вы по делам едете?

– Я журналист.

– И вы не знаете, что творится в Клуже?

Еврей рассмеялся и с жалостью поглядел на Якимова. За окном мрачные сумерки скрывали безжизненный пейзаж. Подали ужин; хуже его Якимов в жизни ничего не ел. Цена неприятно его поразила, тем более что оставшихся у него денег едва хватало на одну ночевку.

Около полуночи пассажиры зашевелились, надеясь на скорое окончание путешествия. Кофе не подавали с самого ужина. Кухня закрылась, однако поезду оставалось ехать еще около двух часов.

Когда они добрались до Клужа, Якимов привстал, чтобы попрощаться со своим спутником, но тот уже собрался и теперь пробивал себе путь к выходу. Остальные пассажиры были заняты тем же, поэтому через несколько минут Якимов остался в одиночестве. На платформе было темно, и никаких чиновников или носильщиков там не было. Всё было заперто. У выхода с вокзала стоял солдат с ружьем. Якимов вновь забеспокоился.

Выйдя на улицу, он понял, почему остальные так спешили. Такси здесь не было: вместо них к поезду съехалось с полдюжины древних телег, которые уже увозили своих пассажиров прочь. Тем, кто не успел ими воспользоваться, пришлось идти пешком. Странно было видеть вокруг так мало людей. Видимо, часть путешествующих сошли по пути, и Якимов пустился в путь в очень малочисленной компании людей, которые тут же разошлись в разных направлениях. Вскоре по окружившей его тишине он понял, что остался в одиночестве.

В Клуже он ожидал увидеть беспорядке и погромы, но теперь пустота пугала его куда больше. Якимов шел по длинной улице, ведущей к центру города. Свет белых фонарей отражался в асфальте. На тротуарах было темно. В кустах мог спрятаться кто угодно. Добравшись до домов, он вздохнул с облегчением; тут же он вышел на площадь у собора, которая, по словам Галпина, являлась центом города. Здесь располагалась главная гостиница. Галпин пообещал, что позвонит и закажет комнату. Видя, что вестибюль освещен, Якимов благодарно подумал, что его ждут.

Когда он назвался, молодой клерк беспомощно развел руками. Им никто не звонил, поскольку телефон не работал; впрочем, это всё равно ничего бы не изменило. Гостиница уже давно была переполнена. Все гостиницы в Клуже были переполнены. Румыны приезжали, чтобы завершить свои дела в Трансильвании. Венгры съезжались, чтобы захватить предприятия первыми.

– Это передача власти, – сказал молодой человек. – Во всем городе нет ни единой свободной койки.

Пожалев Якимова, который уже упивался жалостью к себе, он добавил:

– Вы можете переночевать на скамейке на вокзале.

Якимову пришла в голову другая идея. Он спросил, как пройти к дому графа Фредди фон Флюгеля. Радуясь, что у Якимова будет убежище, молодой немец довел его до выхода из гостиницы и указал на белый венгерский особняк восемнадцатого века, который стоял в сотне ярдов.

Несмотря на ночную духоту, все ставни в доме были закрыты. Из-за тяжелой двери, подбитой железом, он напоминал крепость. Якимов добрые пять минут стучал в эту дверь, пока в ней не открылось решетчатое оконце и швейцар по-немецки не приказал ему убираться и при необходимости вернуться наутро. Якимов сунул руку в окошко, чтобы его не захлопнули, и заявил:

– Ich bin ein Freund des Gauleiters, ein sehr geschätzter Freund. Er wird etzückt sein, mich zu begrüssen[45].

Эти слова ему пришлось повторить несколько раз, и в конце он чуть не прослезился. Постепенно они возымели действие, и дверь открылась.

Швейцар жестом велел ему присесть на каменную скамью в каменном зале, где было холодно, словно в подвале. Якимов просидел там двадцать минут. За стенами была жаркая летняя ночь, он был одет в шелковый костюм и постепенно начал дрожать и чихать. Единственным развлечением были огромные фотографии Гитлера, Геринга, Геббельса и Гиммлера, которые он безразлично разглядывал. Для него эти люди были всего лишь представителями другого мира. Если Фредди теперь водился с ними, тем лучше для них всех.

Наконец на вершине лестнице появился чей-то силуэт. Якимов подскочил и воскликнул:

– Фредди!

Граф, неуверенно хмурясь, медленно спустился по ступеням, после чего, узнав Якимова, распростер объятия и бросился к нему. Полы его желтого расшитого халата развевались.

– Возможно ли это? – вскричал он – Яки, mein Lieber![46]

Глаза Якимова наполнились слезами облегчения. Он упал в объятия Фредди.

– Дорогой мой, – всхлипнул он. – Сколько воды утекло с нашей последней встречи!

Он крепко вцепился в старого друга, вдыхая исходящий от него крепкий аромат гардении.

– Фредди, – бормотал он, – Фредди!

Когда волнительный момент встречи прошел, фон Флюгель сделал шаг назад и недоверчиво посмотрел на Якимова.

– Но насколько это благоразумно, mein Lieber? Мы теперь, так сказать, в противоположных лагерях.

Якимов отмахнулся от этого соображения.

– Я в отчаянном положении, дорогой мой. Только что приехал из Бухареста и обнаружил, что гостиницы переполненны. Во всем Клуже нет ни единой свободной койки. Не мог же я ночевать на улице.

– Разумеется, нет, – согласился фон Флюгель. – Я только ради твоего же блага надеюсь, что за тобой никто не следил. Ты что-нибудь ел?

– Ни крошки, дорогой мой. За весь день ни кусочка. Умираю с голоду, и ноги еле держат.

Граф провел его наверх и, распахнув дверь, принялся щелкать выключателями. Люстры венецианского стекла залили светом огромный зал.

– Как тебе моя зала? – спросил он, делая ударение на последнем слове, словно оно обладало некоторым иностранным шиком.

Якимова не интересовали интерьеры. Он оглядел помещение, отделанное в лиловых и желтых тонах, с огромным золоченым камином, который сторожили гипсовые негры в натуральную величину – обнаженные, если не считать шифоновых тряпиц, игриво прикрывающих громадные причиндалы.

– Восхитительно! – Якимов рухнул на диван и утонул в подушках. – Просто без сил. Без сил.

– Я сам ее спроектировал.

– И голоден как зверь, – напомнил Якимов.

Пока хозяин бродил по комнате, восхищаясь обстановкой, Якимов, нетерпеливо ожидавший выпивки, взглянул на Фредди повнимательнее. Как он изменился! Волосы, которые некогда шелковым полотном падали на лоб, теперь были пострижены en brosse[47]. Черты его лица никогда не были четкими, а теперь и вовсе потонули в розовой плоти, да к тому же он отрастил жуткие усишки, которые сидели на верхней губе, словно желтая короста. Его знаменитые своей голубизной глаза стали розовыми. Однако Фредди легко можно было узнать по движениям – как и прежде, удивительно легким.

Встретившись взглядом с Якимовым, Фредди хихикнул. Якимов узнал этот смешок. Только он и черты лица напоминали о золотом юноше образца 1931 года.

– Как хорошо ты выглядишь! – сказал Якимов.

– Как и ты, mein Lieber. Не постарел ни на день.

Довольный Якимов развязал шнурки со словами: «Больше не могу». Он разулся, после чего увидел, что носки у него прохудились и промокли от пота, поэтому снова втиснул ступни в ботинки.

– Заморить бы червячка, – сказал он, видя, что Фредди не двигается. Тот потянул за вышитый шнур колокольчика. Пока они ждали, Якимов приметил поднос, полный бутылок. – Может, нам пока что-нибудь выпить?

– Как это я упустил!

Фон Флюгель налил гостю изрядную порцию бренди. Якимов принял ее как должное. Фредди не раз пользовался гостеприимством Долли, когда она была при деньгах, а он – нет.

– Что привело тебя в Клуж? – спросил Фредди.

– О! – протянул Якимов, глядя на свой бокал.

– Думаю, спрашивать не стоит?

Ответом ему была утвердительная улыбка.

В дверь резко постучали. Фон Флюгель сел поровнее и выпрямился, после чего скомандовал:

– Herein![48]

В зал стремительно вошел молодой юноша в форме, мускулистый и, несмотря на абсолютно каменное выражение лица, явно крайне раздраженный. Якимову он не понравился, но фон Флюгель вскочил, весь легкость и хихиканье, восклицая: «Axel, mein Schatz!»[49], подошел к юноше и долго ему что-то убедительно шептал, пока они не пришли к некоему соглашению. Аксель вышел, хлопнув дверью, а Фредди объяснил:

– Бедняжка немного расстроен. Мы выдернули его из постели. Повар здесь местный, он уходит домой после ужина, и я остаюсь на попечении мальчиков.

Аксель вернулся с тарелкой бутербродов, с явной неохотой поставил ее на стол и ушел, вновь хлопнув дверью.

Якимов, с наслаждением опустошив бокал, принялся за бутерброды – грубовато нарезанные, но с увесистыми кусками индейки. Он отмахнулся от извинений Фредди:

– Бедный Яки привык к простой еде.

Когда он поел, граф, игриво глядя на него, подошел к углу комнаты, отгороженному кушеткой Рекамье.

– У меня тут есть удивительные штучки, – сказал он.

Якимов с трудом поднялся на ноги. Фон Флюгель отодвинул кушетку, поманил друга в угол и вручил ему лупу. На стенах висели персидские миниатюры. Якимов изучил их, цокая языком и приговаривая: «Ну надо же!» – но подобные вещи его не интересовали, и он надеялся, что ему не придется осматривать всю коллекцию.

– Сюда, сюда, – сказал Фредди, увлекая его в другой конец комнаты к высокому шкафчику с плоскими ящиками. – Посмотри мои японские литографии.

– Ничего себе! – сказал Якимов, беря протянутые литографии. – Такими произведениями надо наслаждаться сидя.

Он попытался вернуться на диван, но фон Флюгель продолжал таскать его между лиловыми и желтыми креслами, открывая лакированные шкафчики, чтобы продемонстрировать свою подборку «лакомых штучек».

Когда бренди выветрился, Якимов не только соскучился, но и разозлился. Он успел забыть, что Фредди был таким дурачком.

– Поскольку я занимаю официальный пост, мне приходится соблюдать осторожность, – сказал фон Флюгель. – Но я надеюсь, что однажды у меня будет возможность выставить эту коллекцию в моей зале.

– Зала! – воскликнул Якимов. – Где ты набрался этого жуткого жаргона?

– Что, так не говорят? – спросил Фредди, очевидно слишком возбужденный, чтобы обидеться. – Надо показать тебе мексиканскую керамику.

Когда Якимову показали абсолютно всё, фон Флюгель явно вообразил, что заслужил некое вознаграждение.

– Ты так и не сказал, зачем приехал в Клуж, – протянул он комически жалобным тоном.

– Сначала мне надо выпить, дорогой мой, – ответил Якимов, погружаясь в подушки. Отхлебнув из полного бокала, он пришел в хорошее настроение. – Если бы я тебе сказал, что я военный корреспондент, ты бы мне не поверил.

Фредди явно был удивлен.