Кровавое приданое

Я осторожно сжала свой бокал с вином, удивляясь этой внезапной перемене твоего настроения. Да, оно менялось то и дело, в этом не было ничего удивительного. Но обычно удовлетворение сменялось презрением, а не наоборот.

– Вот видишь? – прошептала мне с улыбкой Магдалена. – Все будет хорошо.

Ты поцеловал девушку в запястье и что-то ей прошептал. Она наклонилась ближе, чтобы лучше слышать сквозь веселую болтовню гостей, каштановые кудри соскользнули в сторону, обнажая красивое смуглое горло. Ты легонько поцеловал ее в основание шеи – ее темные ресницы затрепетали. Затем ты приоткрыл рот, коснулся ее кожи. Сперва ты целовал ее нежно, но вот я уже различила блеск твоих зубов, даже сидя в другой части комнаты.

– Не на… – произнесла я, поднимаясь на ноги.

Ты сжал ее руку и вонзил зубы ей в шею, не давая вырваться, когда она завизжала.

В комнате воцарился хаос. Друзья Алексея закричали и побросали бокалы на ковер; они вскочили на ноги и в ужасе хватались друг в друга. Все произошло так быстро, что никто не успел и слова вымолвить.

Ты грубо откинул от себя тело девушки. Она рухнула на деревянный пол: бледная, с остекленевшими глазами.

Алексей выкрикнул твое имя. Я едва расслышала это за грохотом и шумом толпы, бегущей из комнаты. Через несколько мгновений все его друзья исчезли.

Магдалена взвизгнула от ярости. Она вскочила на ноги, ее опущенные вдоль тела руки сжались в кулаки и задрожали. Я застыла. Бокал с вином разлетелся на осколки у моих ног, а я все смотрела, как меркнет жизнь в глазах этой бедной девушки.

– Что ты наделал! – завопила Магдалена.

– Иди в свою комнату, Магдалена, – рявкнул ты, вытирая кровь со рта манжетой рубашки. – Видеть тебя не хочу. Это все ваша вина, твоя и Алексея.

– Как ты можешь так?..

– Уйди, – прошипел ты.

Магдалена открыла рот, чтобы возразить, но твой свирепый взгляд заставил ее замолчать. Она вышла, с такой силой хлопнув дверью, что я подпрыгнула на месте. Я все еще сидела на диване, оцепенев от шока.

С Алексеем случился припадок. Он не переставая кричал на тебя с того самого момента, как ты укусил ту девушку, и теперь, в тишине почти опустевшей гостиной, я наконец смогла разобрать его слова.

– Ублюдок! Ты просто чудовище!

– Мы все чудовища, Алексей, – парировал ты, указывая на тело. – Вот что случается, если об этом забыть. Как ты мог столь беспечно и глупо привести в наш дом людей? Вот что с ними здесь происходит, и тебе это известно.

– Они мои друзья! – крикнул покрасневший Алексей. В своей свободной белой рубашке он был похож на капризного принца, но его ярость не уступала ярости взрослого мужчины. – Почему ты запрещаешь нам заводить друзей?

Будь ситуация иной, ты бы вышел, оставив Алексея наедине с его бурлящими страстями, но он преграждал тебе путь к двери. Я знала по опыту, что если Алексей продолжит на тебя давить, ты впадешь в ярость. Я невольно напряглась.

– Они тебе не друзья. Они люди. Хищные животные, призраки прошлой жизни. Не забывай, кто ты, Алексей.

– Я ничего не забываю! Иногда мне кажется, что я единственный, кто что-то здесь помнит. Вкус еды, прикосновение теплой кожи, звуки смеха.

– Алексей, – сказала я тихо, протягивая к нему руки.

– Не защищай его! – крикнул тот. – Ты и так занята лишь тем, что его защищаешь.

Его слова осиным жалом впились мне в сердце, но я знала, что он прав. Все эти годы я жила у тебя под каблуком, но все еще оправдывала твое поведение перед другими, надеясь найти смысл в безумии.

– Алексей, – прошипел ты.

Он вновь обратил всю силу своего гнева на тебя.

– Я не подписывался на то, чтобы чахнуть в башне, пока снаружи продолжает кипеть жизнь. Ты говорил, что я буду жить. Я хочу жить.

– Нам нет места в этом мире, – огрызнулся ты, и твои глаза вспыхнули темным огнем. – Мы вечные скитальцы, львы среди ягнят. Даже пища достается нам дорогой ценой.

– Просто заткнись и послушай, – крикнул Алексей со слезами на глазах. За все годы нашей совместной жизни я всего несколько раз видела его плачущим, и это зрелище меня напугало. Мне ужасно хотелось заключить его в объятия и спрятать подальше от тебя, но это была его схватка. Он жаждал вступить в нее уже несколько месяцев, и я не собиралась лишать его этой возможности. – Мне нужны друзья. Ты этого не понимаешь? Так же, как кровь или отдых. Без них я сойду с ума.

– У тебя есть сестры.

– Мы не можем жить лишь друг для друга! – крикнул Алексей прямо тебе в лицо.

Ты дал ему пощечину.

Резко, намеренно ударил его, и сила этого удара чуть не сбила Алексея с ног.

Эта пощечина вырвала меня из мечтаний, в которых я пребывала сотни лет. Развеяла все мое милосердие к тебе, всю ложь о твоих добрых намерениях и рыцарском сердце, которую я все еще себе повторяла.

В темные часы после наших с тобой ссор я всегда утешала себя мыслью, что ты, по крайней мере, никогда не причинял никому из нас вреда. Мыслью, что ты никогда не причинишь нам вреда. Что ты лишь хотел для нас лучшей жизни и был суров с нами, потому что любил нас.

Но теперь все мои тщательно продуманные оправдания растворились, как сахар под струей абсента, открыв правду, которую я веками игнорировала.

Я выпалила:

– Ты ударил его. – Это была единственная мысль, бившаяся у меня в голове. – Боже мой. Ты его ударил.

– Мы уезжаем, – объявил ты слегка неуверенно, будто сам удивлялся собственной жестокостью. В конце концов, ты всегда так гордился своей сдержанностью. – Собирайте вещи. Оба.

Я бросилась к Алексею и притянула его к себе, позволив уткнуться лицом мне в грудь.

– Ты не можешь заставить нас уехать, – выплюнул Алексей, прижимая ладонью покрасневшую щеку. Он все еще был готов сражаться, но огонь его ярости потух. – Мы обустроили всю свою жизнь здесь.

– И вся эта жизнь умерла вместе с ней, – сказал ты, дернув подбородком в сторону стремительно холодеющего трупа на ковре. – Это видели люди, Алексей. Примерно полдюжины свидетелей. Теперь они знают, кто ты, – они проткнут тебя каленым железом или нашпигуют серебряными пулями, если увидят тебя снова. Скоро прибудут полицейские, будут искать мертвую женщину и виновного в ее смерти. Ты действительно хочешь с ними встречаться?

– Не делай этого, – услышала я собственный голос. Я чувствовала себя такой маленькой, такой жалкой и бесполезной. Своим актом бессмысленного насилия ты разоблачил нас. Хуже того, ты прямо у меня на глазах поднял руку на моего любимого Алексея – а я умоляла тебя, как школьница. Стоило в тот же миг разорвать тебе горло, и я каждый день сожалею, что так боялась хотя бы попытаться. – Не заставляй нас переезжать еще раз.

Ты посмотрел на меня почти с жалостью. От этого взгляда мне стало дурно.

– Вы не оставили мне выбора, – сказал ты.

Ты подыскал для нас шато в нескольких милях от ближайшего города: полуразрушенный деревенский дом, знававший лучшие времена. Подозреваю, к тому времени у тебя начали заканчиваться деньги. Ни один капитал, никакие фамильные драгоценности не могли противостоять медленному ходу времени, и в последние годы наш образ жизни становился все менее роскошным. Наши финансы были в таком же упадке, как и этот дом, и с упрямой медлительностью утекали сквозь пальцы.

Ты запер нас в этом огромном доме, как непослушных детей в детской. Все двери, все ставни были закрыты, и мы погрузились в мир вечной ночи. Ты установил замки на все двери и окна, утверждая, что защищаешь нас от суеверных крестьян, – но они запирались снаружи, и ты всегда носил ключ при себе.

Магдалена впала в меланхолию и подолгу оставалась одна в своей комнате, чахла под шелковыми простынями и по нескольку дней отказывалась от пищи. Я целыми днями бродила по коридорам без сна, как сумасшедшая из готического романа. А вот Алексей все время ругался. У него случались приступы ярости, так сильно напоминавшие твои, что у меня болело в груди: он разражался криками или колотил руками по запертой двери, если его хоть что-то не устраивало. Он никогда не срывался на нас с Магдаленой, только на тебя, но у меня все равно болела за него душа. Я хотела оградить его от твоего тлетворного влияния, исцелить его сердце – где-нибудь там, где двери всегда будут открыты и никто никогда не повысит ни на кого голоса, кроме как в шутку. Шли дни, и мои надежды все больше походили на бесплотные фантазии. Мы были совершенно одни, в сельской глуши, под твоим неусыпным деспотичным надзором, а деревенские жители оказались подозрительными сплетниками. Я была уверена, что никто из них нам не поможет. Они скорее свяжут нас по рукам и ногам и отдадут приходскому священнику как дьяволов, из которых следует изгнать бесов. В маленьких деревнях слухи распространились быстро, и все знали, что оставленные без присмотра девушки стали необъяснимым образом пропадать лишь после нашего переезда.

Деревенская диета меня угнетала, и еще больнее было осознавать, что я питаюсь невинными людьми. Они были крестьянками, такими же, как я когда-то, открытыми и доверчивыми. Ты строго-настрого запретил мне исполнять роль ночной мстительницы и охотился сам, подолгу оставляя нас одних в доме. Я спрашивала себя, не было ли это многочасовое отлучение от тела еще одним твоим наказанием. Можно было бы предположить, что мы были только рады избавиться от тебя, но ты взрастил нас на своем присутствии, как взращивают детей на материнском молоке, и когда ты возвращался, мы всегда испытывали не меньшее облегчение, чем когда ты уходил. Ты постоянно приучал нас к себе, медленно, как капающая вода, точащая дырку в камне. Мы не выносили тебя, но не могли без тебя жить.

– Он как болезнь, – сказал Алексей, лежа рядом со мной на отделанной кружевом кровати Магдалены. У нее выдался хороший день: она не спала большую часть ночи и у нее блестели глаза.

– Почему? – спросила я, сомкнув на животе руки.

– Быть рядом с ним все равно, что сгорать в лихорадке. Я знаю, что мне плохо, но не могу ясно мыслить для того, чтобы что-то предпринять. Чем это лечат?

– Бодрящими прогулками на холоде, – пробормотала Магдалена. – И терпением. Лихорадка должна выжечь себя сама.

– Но с ним такого не будет, – сказал Алексей хриплым шепотом. Я не понимала, в ярости он или вот-вот расплачется. Вероятно, и то и другое. – Он жжет по-прежнему. И я не могу отвести от него глаз.

– Ну так скажи ему об этом, – рискнула предложить я, даже зная, что ни у одного из нас не хватит для этого храбрости. – Может, он примет это спокойно.

Алексей бросил на меня уничижительный взгляд.

– После тебя, дорогая сестра. Как ты назвала его на прошлой неделе? Деспотом? Уверен, он был бы рад это услышать.

Я долго лежала молча, прокручивая в уме предательские зачатки плана. Тогда это были лишь намеки, туманные и расплывчатые. Но впервые за долгое время я предположила, что могу что-то сделать с происходящим. С тобой.

Я запрятала эту мысль в темный уголок своего сознания и оставила ее вызревать.

Алексей вернулся к старым привычкам и начал воровать. Он клал в карманы небольшие безделушки и столовое серебро и припрятывал их в своей комнате, видимо, на будущее. Конечно, я притворялась, что не замечаю этого. Я считала, что не должна изобличать его попытки бунтарства, тем более что в те дни ты держал его на очень коротком поводке. Каждые две недели ты заставлял его выступать перед нами, поощрял разучивать новые монологи и сцены для представлений. Подозреваю, что ты надеялся развеять его мрачные мысли и занять его делом, но Алексея возмущало отсутствие подобающей аудитории, отсутствие духа товарищества, который царил в актерских труппах.

Если он жаловался, ты осыпал его поцелуями, поил вином или кричал на него с такой свирепостью, что тряслись потолочные балки. Ты будто даже ревновал, когда Алексей искал утешения у нас, девочек: запирался в комнате Магдалены, чтобы поплакать в ее шелковые подушки, или требовал, чтобы я повлияла на твое отвратительное поведение, не важно как. Ты не возражал делить с нами внимание Алексея, пока тот открыто соглашался тебе подчиняться. Но стоило ему начать вырываться из твоих объятий, как ты сжал хватку так сильно, что он едва мог дышать.

Однажды я проходила мимо приоткрытой двери твоей спальни и услышала твой грубый раздраженный голос.

– Что все это значит? – спрашивал ты. – Смотри на меня, когда я с тобой говорю, Алексей.

Под властью охватившего меня любопытства – и немного беспокоясь за Алексея, – я скользнула к двери и осторожно заглянула в щелочку. Если ситуация между вами слишком накалится и, не дай бог, дойдет до насилия, я смогу придумать предлог, чтобы увести от тебя Алексея.

Тот стоял перед тобой, склонив голову, и, словно школьник, поддевал ногой кисточку на ковре. Ты нависал над ним, держа в руке одни из своих серебряных карманных часов, болтавшиеся в воздухе.

– Я нашел это у тебя под подушкой, – продолжил ты. – Это правда? Ты воруешь? После всего, что я для тебя сделал, после всего, чем тебя одарил. Почему?

Алексей что-то неразборчиво пробормотал, и ты встряхнул головой, будто недовольный жеребец.

– Не знаешь? Не знаешь, да неужели? Ну потрудись подумать, Алексей.

В твоем голосе звенела угроза, и Алексей, кажется, ее уловил, потому что поднял голову и заговорил:

– Я хотел что-нибудь заложить. На всякий случай. В последнее время я порядком тебе надоедаю, я же вижу. Я раздражаю тебя, по-твоему, я незрелый, и ты бы с удовольствием продолжил жизнь без меня, с девочками. Я уверен, что скоро ты меня выгонишь.

На мгновение ты ошеломленно смотрел на него. А потом положил часы на стол и устало потер лоб.

– Алексей, Алексей, – сказал ты с вековой усталостью в голосе. Ты обхватил его лицо ладонями, высокий и темный, будто призрак, и провел большими пальцами по его пухлым щекам. – Я никогда тебя не брошу, слышишь? Я обратил тебя, ты мой. Ни ад, ни потоп, ни козни, людские или животные, этого не изменят.

Алексей фыркнул, но его взгляд немного смягчился.

– Правда?

– Правда. И если мы когда-нибудь расстанемся, мой принц, я буду выслеживать тебя по всему миру, будто маленького кролика, слышишь?

– Да, – произнес Алексей тихо.

– Хорошо, – ответил ты и, нежно поцеловав, потянул его к кровати. – Больше не воровать, понял? Если тебе что-то нужно, просто попроси. А теперь иди ко мне.

– Но мы с Мэгги хотели поиграть в карты, я…

– Ну-ка тихо, – велел ты, толкая его на дорогую ткань. – Ты слишком много болтаешь.

Ты опустился на колени у него между ног, ловкие пальцы расплели шнуровку на его штанах. Алексей нахмурился и открыл рот, словно хотел сказать что-то еще, но затем, видимо, решив не спорить, просто запустил пальцы в твои темные волосы.

Алексей ахнул и обвел взглядом комнату, когда ты умело взял его в рот. На одно ужасное мгновение этот взгляд упал на меня, все еще наблюдавшую сквозь щель дверного проема на случай, если нужно будет вмешаться.

Я покраснела так сильно, как только могут краснеть неживые, а затем подобрала юбки и бросилась прочь по коридору.

Однажды я застала Алексей плачущим в темной нише оклеенного обоями коридора. Он утирал покрасневшие глаза тыльной стороной ладони, светлые кудри растрепались, как будто он хватался за голову.

– Алексей? – прошептала я, поднося горящую свечу ближе к его лицу.

Он отпрянул, отворачиваясь от пламени, как от солнечного света, и только глубже залез в темный угол. Я протянула руку и коснулась его плеча, почувствовала твердые мышцы под его рубашкой.

– Что случилось, Алексей? Мне можно сказать. Ты же знаешь.

Он посмотрел на меня – на его лице было столько страдания и горечи, что я едва его узнала. Затем он скрестил руки на груди и фыркнул, в точности как капризный ребенок.

– Сама-то как думаешь?

Я шумно выдохнула. Ну конечно. Кто еще в этом доме может довести других до слез?

Я поставила свечу на край стола и обняла Алексея за шею, притянув к себе. Откинула его волосы со лба – он прижался ко мне, вцепился крепко, как смерть. Он все еще всхлипывал, и его плечи подрагивали от рыданий.

– Думаешь, он понимает? – прошептал он, зарывшись лицом мне в волосы. Я чувствовала на шее его горячее дыхание. – Наверное, он не понимает, настолько бывает жестоким, не понимает, что ранит в самое сердце, иначе он бы этого не делал… Ни один человек не стал бы раз за разом вести себя так, если бы понимал, правда?

– Ох, Алексей, – выдохнула я. Я отстранилась от него и обхватила его лицо ладонями. Нежно провела большим пальцем по морщинке между его бровей, начала сцеловывать слезы с его щек.

– Алексей, Алексей, – повторяла я, как мантру. Он схватил меня за руки и притянул ближе, подставляя лицо под мои поцелуи. Вот только я целовала его в скулу, в ямочку на несколько дюймов ниже, и вот его губы уже прижимались к моим: теплые, настойчивые, такие настоящие. Я поцеловала его в ответ, и в груди разгорелся жар. Я поняла, что уже сотню лет не чувствовала себя такой живой. В последнее время я вообще не чувствовала себя живой. Я позволила Алексею прижать меня спиной к нише, и мы исчезли в сладкой, всепрощающей темноте. Его руки скользнули по моей талии и нырнули под платье, задирая юбки. Я жадно целовала его, ловя его губы всякий раз, когда он отстранялся хоть на мгновение. Все это время я запрещала себе хотеть этого, потому что думала, будто это невозможно. Думала, что он слишком очарован твоей харизмой и солнечными улыбками Магдалены, чтобы обращать на меня внимание. Но теперь, когда рука Алексея сжимала мой зад, а щетина царапала щеку, я поняла, как долго скрывала от себя предательскую надежду на подобное.

Наш акт любви был торопливым, неумелым, но это делало его лишь слаще, Алексей толкался в меня, пока я зарывалась пальцами в его волосы и подстегивала его, повторяя шепотом его имя. Мы хватали ртом воздух и прижимались друг к другу в нише, целуясь так, будто нам никогда не доведется делать это в будущем. Я кончила быстро, с криком, крепко прижимаясь бедрами к стене, пока Алексей брал меня, зарываясь в юбки платья.

Закончив, он обмяк на мне, волоски на его взмокшем затылке завились колечками. Это было так по-человечески, что мне вдруг захотелось плакать. Такой юный. Алексей был таким юным. Что мы наделали, проведя его за собой в эту жизнь?

– Малыш Алексей, – пробормотала я, когда он уткнулся носом мне в горло.