Кровавое приданое

Ты с любопытством посмотрел ему в глаза, возможно, задаваясь вопросом, подозревает ли он, как легко ты мог свернуть ему шею. Зная Алексея, думаю, что подозревал.

– Я обещаю тебе хлеб и икру, – заявил ты. – Фазанов и макрель, водку и гранаты, отныне и навеки. Президенты и балерины будут обедать за нашим столом, и ты будешь знать лишь роскошь.

Алексей снова поцеловал тебя, жадно желая собственного уничтожения. Ты переплел свои пальцы с моими, притягивая меня ближе, Магдалена прижалась к тебе с другой стороны – ее темные глаза сияли желанием.

Магдалена была первой: она прокусила кончик его пальца острыми зубами. Он даже не вскрикнул, лишь подал мне другую руку. Он предлагал себя так открыто! Чистый энтузиазм юности, без капли приходящих с возрастом мудрости и осторожности. В глубине души я сомневалась, но пьянящий запах крови уже наполнял карету, а Алексей был так мил и так хотел отдаться…

Я поцеловала его запястье в знак извинения и впилась зубами в кожу. Его кровь была свежей и сладкой, как вызревший виноград, она текла по моему подбородку, пока я жадно пила. Даже осушив его полностью, я бы все равно жаждала еще.

Пока мы с Магдаленой пили, ты держал его за горло, наблюдая, как по его лицу пробегают волны восторга. Он был похож на податливого молодого Христа, распятого между двумя красивыми женщинами, а ты был его крестом.

Алексей тихонько всхлипнул, и на мгновение мне показалось, что он умоляет, чтобы боль прекратилась. Но потом поняла, что он просит большего.

Ты откинул его голову назад и вонзил зубы в яремную вену до самых десен. Тело Алексея пронзила дрожь.

Несколько восхитительных минут мы трое наслаждались им, а потом ты отстранился – твои зрачки расширились от жажды крови, губы покраснели, – и сказал:

– Хватит. Хватит! Он должен оставаться в сознании. Подвиньтесь.

Мы с Магдаленой стряхнули с себя опьянение от свежевскрытых вен и отодвинулись, позволяя уложить Алексея на сиденье. Его золотистая кожа была пугающе бледной, дыхание – неглубоким и тихим. Ты осторожно положил его голову себе на колени, а я промокнула носовым платком холодный пот с его лба, пытаясь найти под пальцами слабеющий пульс. Он умирал, и быстро. У меня в животе поселилось сожаление, холодное и непреклонное. Что мы наделали?

Алексей бессвязно что-то простонал, кажется, твое имя. Ты шикнул на него и вскрыл зубами свое запястье, испачкав кровью белые манжеты.

– Не нужно слов. Просто выпей.

Он приоткрыл губы, и ты капнул ему в рот своей кровью, такой густой и темной, что при слабом освещении она казалась почти черной. Алексей принял ее на язык, как облатку для причастия, и послушно проглотил.

Я ухаживала за Магдаленой во время ее трансформации, но тогда это не напоминало сидение у смертного одра. Я искренне верю, что видела, как в глазах Алексея угас свет – и разгорелся с новой силой, он приподнялся на локтях и начал лакать кровь, стекающую по кончикам твоих пальцев.

Ты рассмеялся серебряным, стальным смехом, и Магдалена захлопала в ладоши от радости. В конце концов, мы наблюдали возрождение, темное крещение для новой, бесконечной жизни. Но меня миновало веселье. Я только что увидела, как юный мальчик отдал свою жизнь стае демонов, которых едва знал. И теперь глубоко в душе я верила, что несу ответственность за него. Я должна была защищать его от жестокости мира, от разрушительного воздействия бессмертия. Даже от тебя, мой господин.

В груди вспыхнул гнев. Я же говорила тебе не делать этого – и вот наша семья снова стала больше, несмотря на наш неизлечимый недуг. Но Алексей распахнул глаза и поймал мой взгляд, гнев уступил место беспощадной нежности.

– С возвращением, маленький принц, – сказал ты с улыбкой, убирая с его лба мокрый от пота локон. – Куда бы ты хотел отправиться?

– Отправиться? – переспросил Алексей, еще окончательно не пришедший в себя. На то, чтобы умереть и снова вернуться к жизни, уходит много сил, и я помнила, как твоя кровь горит внутри, будто лесной пожар. Должно быть, он был настолько дезориентирован, что чувствовал цвета на вкус.

– На медовый месяц! – воскликнула Магдалена, не в силах сдержать волнения. Кажется, я не видела ее такой оживленной уже много лет, но все это все равно казалось мне неправильным. Алексей был юношей, а не заводной куклой, купленной, чтобы развеселить угрюмую маленькую девочку.

И все-таки, может, новая кровь пойдет нашей семье на пользу.

Да, я сразу думала о нем как о члене семьи. Даже несмотря на мои тебе слова о том, что я не приму его в свое сердце. Но ты всегда знал, как распознать ложь, которую я для себя считала правдой, не так ли?

– Выбери город, – сказал ты. – Страну.

– Любую? – спросил Алексей, беря мой носовой платок, чтобы отереть рот от крови.

– В твоем распоряжении вся Европа.

Алексей не думал ни минуты. Он лишь широко, ослепительно улыбнулся, и я с отчетливым ужасом осознала, что уже влюбляюсь в него.

– Париж, – сказал он.

Какое-то время мы счастливо жили в Париже. Ты арендовал для нас три этажа в городском особняке прямо в центре города, который Магдалена ласково называла нашим слоеным пирогом. Он действительно напоминал этот нежный французский десерт. У входа красовались железные ворота с шипами, стены были выкрашены бледно-голубой краской. Для каждого нашелся свой этаж, не говоря о подвале, который ты отвел для своих непостижимых целей. Чем дольше я жила с тобой, тем больше начинала подозревать, что ты не ждал от себя прорывов в науке или часа, когда тебя вдруг озарит. Единственная цель твоих исследований была в удовлетворении твоего ненасытного любопытства, чтобы оно не поглотило тебя, когда ты повернешься к нему спиной. Это было своего рода нарциссическое любовное послание нашему виду: посвятить огромную часть жизни изучению природы вампиров и людей, проводить различия между ними.

Я старалась не думать о том, изучал ли ты других своих невест так же, как нас. Изучал ли еще и их смерть.

Алексей на улицах Парижа чувствовал себя как рыба в воде. Он выходил на двадцать минут по делам и возвращался домой с ворохом новостей о каком-нибудь захватывающем спектакле, политической демонстрации или литературном салоне, куда его пригласили. Понятия не имею, как ему удалось так быстро завести друзей, но я всегда с умилением наблюдала, как он заключает Магдалену в объятия, целует ее и болтает о новой опере, в которую хочет ее пригласить. Ты позволял ему принимать хорошо если каждое пятое приглашение, но их поток был нескончаем. В двадцатые годы Париж бурлил жизнью, дышал, трещал по швам от художников, писателей и влюбленных. Каждый вечер вы с Алексеем выходили прогуляться вдоль Сены и выкурить сигаретку, предоставляя нам с Магдаленой пару уединенных часов, чтобы отдохнуть, посплетничать или упасть в постель.

Каждую ночь мы вместе ужинали: ты вел нас на охоту, словно отец, собирающий вокруг себя выводок шаловливых детей после воскресной мессы. Или оставлял нас справляться самих. Вы с Магдаленой часто ускользали поохотиться ради забавы, но мы с Алексеем предпочитали убивать в одиночку. Я – из-за склонности выуживать жертв из темного логова их грехов, а Алексей – из-за манеры сперва заманивать жертву в собственное логово, спальню.

Меня в его спальню не приглашали, по крайней мере, поначалу. Наши отношения имели другой характер. Я наслаждалась любовными играми с тобой и Магдаленой, но наши с Алексеем отношения больше напоминали отношения матери и сына, а не любовников. Страсть стала для меня границей, которую я не смела переступать. Алексей нравился мне таким, как есть, ярким и беспечным, и я боялась поставить наши нежные чувства под угрозу ради нескольких часов удовольствия.

Может быть, именно поэтому я тщетно пыталась защитить его, когда начались ссоры.

Алексей начал выводить тебя из равновесия быстрее, чем мы с Магдаленой, и вскоре после медового месяца между вами начались размолвки. Сначала твой голос стал звенеть от раздражения, затем вы начали спорить из-за малейших разногласий. Алексей не умел, как я, становиться невидимым, когда ты был в плохом настроении, и не умел ласково успокаивать тебя, как это делала Магдалена. Он открыто бросал тебе вызов, не сдерживаясь в речах с того самого момента, как ты его укусил. Он придерживался демократических взглядов и хотел иметь право голоса во всем, начиная с выбора города для переезда и заканчивая выбором досуга. Его поведение напомнило мне о том, как обожала планировать поездки в первые годы нашей совместной жизни Магдалена, о том, как я сама распахивала руки навстречу новым местам и людям, когда была молода и все еще полна жизни. Я и не понимала, насколько мы с Магдаленой смирились с ролью послушных жен, пока на сцене не появился Алексей, – и его мятежный дух будил во мне страх. В основном страх за его собственную безопасность.

Я изо всех сил старалась уводить его из дома, когда ты был раздражен до предела, – ты был только рад такой отсрочке. Энергия и запросы Алексея были неистощимы, в его бессмертном теле навсегда поселился юношеский энтузиазм, и он требовал больше твоего внимания, чем ты был готов ему дать.

– Он такой грубый иногда, – сказал Алексей, пока мы рука об руку шли по одному из оживленных переулков Парижа. Даже ночью в городе бурлила жизнь. Из кафе на улицу рвались свет и смех посетителей, а в воздухе пахло кофе, масляными пирогами и жареными овощами. – Не знаю, как ты терпишь его уже столько сотен лет.

– Наверное, стараюсь избегать его, когда он такой, – ответила я, вслед за Алексеем огибая большую лужу посреди улицы. Должно быть, вместе мы выглядели необычно: Алексей, молодой и красивый, в своем кричащем шелковом жилете и сдвинутой набок шляпе, и я в черном платье с высоким воротом и без единого примечательного украшения. Я всегда предпочитала простую одежду, хотя твое состояние открыло мне огромное разнообразие изысканных тканей и искусных мастеров швейного дела. Мои наряды напоминали мне о простых платьях, которые я носила в детстве, и не давали никому повода рассматривать меня слишком долго. Мне нравилась незаметность, которую давала простота, в отличие от Магдалены, которая в центре внимания расцветала.

– Что же в этом веселого? – спросил Алексей и разразился громким, как звуки трубы, смехом. Он помахал симпатичной паре, которая пила вино и курила на свежем воздухе перед тесным кафе через улицу, а те громко позвали его по имени, убеждая подойти и посидеть с ними. Наверное, кто-то из его друзей-радикалов, Нин, Миллер или еще кто-нибудь из их компании. У Алексея было так много приятелей, что их имена обычно улетучивались из памяти, как только он меня с ними знакомил. Мне по душе были долгие парные прогулки, а не бурные дискуссии, которые вел Алексей за круглым столом. Я надеялась, что он не станет никому меня представлять.

К моему облегчению, Алексей пошел дальше, ведя меня по улице к очаровавшему его магазину антикварных диковинок. Отчасти Алексей любил тебя за твою связь с прошлым. Он то и дело просил рассказать ему старые военные истории или вспомнить, как ты проводил время во дворцах герцогинь и королей. Он придерживался мнения, что прошлое было гораздо романтичнее настоящего, хотя с жадностью поглощал все деликатесы, которые предлагал современный мир. Может быть, потому что он тоже испытал на себе жестокость современности и пережил так много потрясений.

В антикварном магазине было пыльно и темно, но стоило нам зайти, лицо Алексея просветлело, как будто он нашел проход в Камелот. Он водил пальцами по подвескам и зонтикам, коробкам из-под сигар и шляп, погружаясь в воспоминания о давно минувших днях. Вскоре ваша с ним утренняя размолвка была полностью забыта, и он болтал об исторических событиях, до которых хотел дожить.

У меня не хватило духу сказать, что он обязательно переживет много вех истории. Я сомневалась, что этот опыт совпадет с изысканными картинами, которые рисовало ему воображение.

Из задней части магазина вышел владелец, худой мужчина с ястребиным носом.

– Могу я помочь вам с поисками, молодой человек?

– Мы просто осматриваемся, – вежливо ответил Алексей.

– Хорошо. Если вам или вашей матери понадобится помощь, просто позвоните в колокольчик, и я немедленно подойду.

Он исчез в дальней комнате под хихиканье Алексея. Я нахмурилась, с силой скрестив руки на груди. Мне вдруг показалось глупым выходить в люди вместе с Алексеем. Смотря на нас, все видели именно это: мать и сына, или гувернантку и ее слишком взрослого подопечного. У меня было лицо компаньонки, не созданное для того, чтобы влюблять в себя красивых юношей.

– Ну же, Констанс, – успокаивающе промурлыкал Алексей, придвигаясь ко мне. Он сам дал мне это прозвище, и мне всегда было приятно слышать его из уст Алексея. – Не сердись. Это ведь обычная ошибка.

– То есть обычно я выгляжу как старая дева? – пробормотала я.

Алексей схватил ближайший шелковый платок, взмахнул им в воздухе и накинул мне на плечи. Я почувствовала на коже тяжесть и тепло его прикосновения, и внутри потеплело от желания. Париж и хорошее питание согнали с его лица изможденность, и до этой минуты я не замечала, каким он стал здоровым и красивым.

– Обычно ты по-матерински добра, – признался он. – Да, для нас, потерянных детей, ты настоящая Венди Дарлинг.

От такого сравнения я против воли улыбнулась. Алексей водил меня на этот спектакль, и, хотя я уже давно выросла, мне очень понравилась очаровательная сказка о вечном детстве. Иногда, когда я будила Магдалену и Алексея, чтобы всей семьей поприветствовать ночь, я чувствовала себя так, словно передо мной дети.

– А он, значит, Питер Пэн? – шутливо спросил я.

– Эта роль ему подходит, с его-то скачками настроения.

– И ты пока видел лишь их малую часть. После фиаско с Харкерами он еще несколько месяцев ходил сердитый.

– С какими Харкерами?

– Это было еще до твоего рождения, дорогой; просто парочка ужасных викторианцев.

Алексей театральным жестом стянул с моих плеч платок.

– Пойдем. Я куплю его тебе, а потом пойдем пить кофе. Ты ведь еще можешь пить кофе, да?

– Да, – солгала я. Я могла вытерпеть лишь несколько глотков только ради Алексея.

– Отлично, – сказал он. – Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Алексея так и тянуло к опасности. Ему нравилось носить с собой пистолет, гулять ночью по тонкой кромке Сены и наносить себе неглубокие порезы, вовлекая нас с Магдаленой в безумную постельную игру. Однажды ты застал нас втроем: мы, девочки, будто котята, лакали кровь с ключиц Алексея, пока тот тихо, довольно постанывал, все еще сжимая в руке окровавленный перочинный нож.

Ты провел мизинцем по крови на его груди, выводя первую букву своего имени, и поднес палец ко рту. Я до сих пор поражаюсь твоей сдержанности. Даже самая маленькая капля крови гнала меня на охоту, и я обсасывала сделанный Алексеем порез с почти болезненным желанием. Вся моя выдержка уходила на то, чтобы не прижать его к земле и не разорвать ему горло, и Магдалена, уверена, чувствовала то же самое. Но в этом, конечно, и заключалась вся прелесть его игры.

– Твоя жажда острых ощущений тебя убьет, – бросил ты кратко. – Вы не должны пить друг друга.

– Почему? – всхлипнула Магдалена измазанными кровью брата губами. Она не успела закончить фразу: я начала жарко ее целовать.

– Потому что я не знаю, каковы будут последствия. Я недостаточно исследовал этот процесс.

– Ну, тогда присоединяйся и исследуй дальше, – сказал Алексей, утягивая тебя в постель.

Перед его обаянием трудно было устоять: это знал и ты, и половина жителей Парижа. У Алексея, наверное, была целая сотня разбросанных по городу друзей, и он изо всех сил пытался уделять время каждому. Ты этого не одобрял и делал все возможное, чтобы удержать его дома, на расстоянии вытянутой руки. Ты настаивал, что любые отношения с людьми обречены с самого начала. Они или неожиданно умрут, разбив тебе сердце, или, в конце концов, разгадают твою истинную природу, и их придется умертвить. Но Алексея это не остановило. Он все равно дружил с актерами, поэтами и джазовыми музыкантами и все время добивался, чтобы ты разрешил ему свободно бродить по городу.

– Я уже целую вечность не был на сцене, – взмолился Алексей одной ночью. Мы все вместе не торопясь возвращались из театра, шагая под теплым летним небом. – Почему ты не даешь мне пройти прослушивание?

– Потому что это опасно, – ответил ты с тяжелым вздохом. Вы с Алексеем уже не в первый раз начинали этот разговор. – В конце концов люди начнут задавать вопросы, заметив, что ты не стареешь. Подумай головой, Алексей.

– Тогда я поменяю труппу! Ты ведь даже не видел, как я играю; я был очень хорош! Я буду вести себя ответственно, обещаю.

Ты одарил его снисходительной улыбкой.

– Тогда почему бы тебе не выступать с монологами для нас дома? Мы можем устроить свое собственное частное представление; нам не нужны другие люди. Кроме того, я не хочу делить тебя с ними.

Ты говорил тихим просящим тоном, таким же, как когда пытался заманить его в свою постель. Судя по лицу Алексея, ты его не убедил, но он все равно кивнул.

Позже той же ночью Магдалена подчеркнула его красоту румянами и пудрой, а я сделала сценический задний фон из простыней. Он по памяти играл сцену за сценой: заявлял о своей благородной любви, разражался монологом в образе тирана, а затем красиво умирал в роли Ромео. Ты кричал «Браво!» и прикреплял розы ему на лацкан, многословно рассуждая о его непревзойденном таланте. Алексей, обожавший быть в центре внимания, улыбался так широко, что казалось, будто это выражение застынет на его лице навсегда.

– Видишь? – сказал ты. – Нет нужды бегать по одной сцене с парижским сбродом. Наш дом станет тебе театром, а мы – твоими преданными зрителями.

Губы Алексея дрогнули, но он все равно позволил тебе поцеловать себя.

Ты совершенно очаровал Алексея, и он бегал за тобой, как собака вслед за хозяином. Он обожал все твои черты, и хорошие, и плохие, от тихих признаний в любви до вспышек ярости. Он питал к тебе любовь, какую картограф питает к морю: трепетную и всепоглощающую, лежащую далеко за пределами добра или зла. Он не только не пытался избегать твоего дурного настроения, но даже приветствовал его.

Алексей то и дело провоцировал и раздражал тебя, будто наслаждаясь вашими стычками, и, несмотря на все твои правила, делал все, что ему заблагорассудится. Для Алексея не было ничего святого, и, если ему того хотелось, он с легкостью мог совершить любой самый дикий и тяжкий проступок. Ты по большей части оставлял его выходки без внимания, словно он был непослушным ребенком, – вероятно, надеясь, что со временем он привыкнет к новой жизни и остепенится. Но вышло наоборот. Чем дольше Алексей жил с нами, тем неугомоннее становился. Со временем на него перестали действовать даже самые ласковые твои слова и самые роскошные подарки.

Однажды ночью мы с тобой вернулись с охоты и обнаружили, что в доме повсюду горит свет. У дверей нас встретили звон бокалов с шампанским и громкий смех – совершенно чуждые этому дому звуки. Ты на секунду застыл в холле, все еще сжимая дверную ручку и лишившись дара речи от изумления.

– Алексей, – прорычал ты.

Я торопливо пошла вслед за тобой по коридору в сторону гостиной. Алексей по-хозяйски развалился на диване с бокалом вина в руке перед разношерстной группой из семи или восьми актеров. Я приняла их за актеров из-за цветастой, но поношенной одежды и жирных пятен краски, видневшихся у корней их волос и на манжетах рубашек.

Алексей не выказал ни капли раскаяния, а наоборот, при виде тебя расплылся в улыбке.

– Дорогой! – воскликнул он, подзывая тебя к себе. – Выпей с нами.

Ты кипел от злости, стоя в собственной гостиной, будто Красная Смерть, явившаяся разогнать веселую вечеринку. Ты ни за что не разрешил Алексею приводить в дом людей. Это была наша святая святых; здесь не бывал никто, за исключением слуг и сосудов.

Ты начал нарочито медленно, по одному пальцу, стягивать перчатки.

– Алексей, – повторил ты мрачным низким голосом. У тебя была сверхъестественная способность: когда тебе было нужно, наши имена из твоих уст звучали как угроза.

Алексей проигнорировал ее и приобнял за плечи юношу, сидевшего рядом с ним на диване. Долговязого и нескладного, как все подростки, примерно того же возраста, что и Алексей, когда ты его обратил. По другую руку от него сидела Магдалена, кажется, полностью очарованная царившим в гостиной шумом. Вероятно, ее удивило, что Алексей привел домой актеров, но это развлечение ее, похоже, нисколько не расстроило.

– Эти талантливые господа только что отыграли великолепный спектакль, – все щебетал Алексей. – Такой современный, avant garde, как это называют. Настоящее откровение. Иди сюда, посиди с нами! И ты тоже, Констанс, дорогая.

Я взглянула на тебя, дожидаясь сигнала, но ты смотрел лишь на Алексея, просто сверлил его взглядом. И, в конце концов, пренебрежительно махнул рукой, разрешая мне сесть. Ты гордо прошествовал к свободному креслу и присел на его краешек, сохраняя на лице опасное выражение безмятежности. Я никогда не могла понять, что скрывается за ним. Оно приводило меня в ужас.

– Что тут происходит, Магдалена? – незаметно прошептала я ей.

Она чуть покраснела.

– Я знаю, надо было их выставить, но я так долго не была среди людей… Алексей сказал, что получил его позволение.

– Алексей соврал, – пробормотала я в ответ, переводя взгляд с радостного лица нашего золотого принца на твое, каменное. На этот раз он точно перешел черту, я была в этом уверена. Когда вы с ним останетесь наедине, ему придется чертовски дорого заплатить за свои действия.

Но я не могла винить ни Алексея за то, что привел домой эту веселую братию, ни Магдалену за то, что впустила их. Они наполнили гостиную светом и звуком, старый дом, по которому гуляли сквозняки, с их приходом начал казаться уютным и обжитым. Я подумала, что вечеринка – именно то, что нужно этим красивым старым комнатам. Именно это и должно было происходить в их стенах.

Симпатичная девушка в вечернем платье и серьгах с перьями кружила по комнате, разливая по бокалам остатки вина. Вероятно, они совершили набег на нашу пустую кухню и по-хозяйски распорядились всем, что там нашли. Я слабо улыбнулась ей, когда она вложила мне в руку бокал. Затем она подошла к тебе и вдруг разволновалась под тяжестью твоего взгляда.

– Вы пьете вино? – спросила она нерешительно. – У нас и абсент есть.

Ты одарил ее сладкой неотразимой улыбкой. По ее телу пробежала едва заметная дрожь, и она рассмеялась. А в следующее мгновение ты уже галантно взял ее за руку и усадил к себе на колени.

По комнате прокатился теплый смех, и Алексей одобрительно хлопнул в ладоши. Его миловидная подруга покраснела и прикрыла рот рукой, но ее глаза заискрились от восторга. В конце концов, как было тебе отказать, когда ты так распутно усмехался?