Кровавое приданое

Потенциал. Тебе всегда нравилось это слово. Тебя тянуло к потенциалу, как акулу к крови.

Магдалена буквально кипела от зависти к твоим политическим связям и умоляла сообщать ей о каждом новом перевороте, о каждом философском принципе. Ты баловал ее ими, как балуют конфетами ребенка, тепло улыбаясь ей, дразня своими знаниями и в то же время запрещая ей вести собственную переписку. Ты говорил, что для женщины это слишком опасно.

Неудивительно, что мы с Магдаленой потеряли покой. Нас, словно песни сирен, неотвратимо влекли к себе, предлагая изучить их, новый язык, новая культура, а Магдалене не терпелось подышать свежим воздухом и свежими идеями. В разговорах со мной она называла наше пребывание в квартире «заточением в золотой клетке», и мне не раз приходилось отговаривать ее от выхода на улицу. Я хотела отпустить ее. Хотела отвернуться, пока она выскользнула бы в окно, или широко распахнуть перед ней дверь, как только ты исчезнешь из виду. Хотела, чтобы она почувствовала вкус свободы, почувствовала, как соленый морской воздух играет с волосами, нашла любовника или ужин в темной пивной. Она все еще была юна, свежа и энергична. Я боялась погасить свет, вновь озарявший ее потемневшие глаза, когда она мечтала о том, чтобы бродить по Петрограду.

Но я слишком боялась твоего гнева, мой тюремщик. А потому нянчилась с ней, подавляла ее разговоры и удерживала ее взаперти в нашем душном доме, как ты того и хотел, – тебе даже не пришлось меня об этом просить.

Разумеется, ты знал об этом, мой господин. Ты всегда знал. Ты не хуже ищейки чувствовал, если кто-то из нас начинал от тебя отдаляться. И в эти моменты демонстрировал нам или железный кулак, или бархатную перчатку. Иногда и то и другое. Но с тех пор как проявила себя меланхолия Магдалены, ты отдавал предпочтение прянику. Магдалена была чувствительна, как ты мне признался. Склонна к чрезмерным эмоциям и фантазиям. Пока что нам следовало вести себя с ней осторожно, предоставляя ей все, что она захочет. Ведь я же не хочу, чтобы она оставила нашу семью и сбежала, правда? Не хочу потерять свою единственную подругу. А значит, лучше мне убедить ее остаться любыми способами.

Я не понимала, что за способы ты имеешь в виду, пока ты не привел нас в студию одного художника. Тот был твоим любимцем: его хвалили в кофейне и за прогрессивную политику, и за мастерскую работу с камнем, гипсом и масляными красками.

– Настоящее дарование, – провозгласил ты, помогая Магдалене надеть пальто. – Гений своего времени. Я обязан показать тебе его работы. Сможешь купить все, что приглянется вам в студии. Просто выбери любую красивую вещь по своему вкусу, и мы заберем ее домой.

Тогда я думала, что ты снова был в благодушном, снисходительном своем настроении, – в такие моменты твоя доброта могла даже показаться экстравагантной. А стоило бы уже усвоить урок и подозревать: ты что-то задумал.

Мансарду художника с обеих сторон подпирали два высоких здания, и попасть туда можно было только по узкой лестнице. Ее спертый воздух пах штукатуркой и шелковыми цветами, к нашим с Магдаленой юбкам липка мелкая белая пыль. Стены были заставлены чистыми холстами и наполовину собранными деревянными рамами, на брезенте в беспорядке валялись стамески. Мы будто проникли в измученный разум увлеченного работой творца и бродили по его спутанным мыслям. Мы с Магдаленой останавливались полюбоваться каждым бюстом, каждой картиной, но ты шагал вперед, пристально оглядывая студию, будто искал нечто особенное.

– Подбородок немного повыше, пожалуйста.

Мужской голос, далеко и одновременно с тем близко. Может быть, это сам художник?

– Покажи мне власть, – продолжал он, и я услышала мягкое постукивание кисти по палитре. – Я хочу видеть высокомерие, которым славился Александр.

Ты нырнул за кусок ткани, накинутый на дверной проем, и пошел на голос. Мы с Магдаленой последовали за тобой, ступая осторожно, чтобы не наткнуться на банки с краской, стоявшие пирамидой на скомканной газете.

Художник в рваном халате стоял, рассматривая свою модель и сравнивая реальность с мечтой, которую творил на холсте. Моделью же был очаровательный златовласый юноша с глазами цвета морской волны и пухлым, озорным ртом. Он был голый по пояс, несмотря на изморозь на окнах, держал в руках блюдо с искусственными фруктами и изо всех сил старался не дрожать.

– Я бы чувствовал себя более властным, не будь здесь так чертовски холодно, – произнес он мелодичным тенором.

Я взглянула на тебя. Ты наблюдал за Магдаленой, а она смотрела на модель. На ее лице промелькнуло желание, слабое, но явное, как свет, который отбрасывает единственная горящая свеча.

Я сглотнула и чопорно сложила руки перед собой. Прожив с вами столько времени, я научилась распознавать беду, когда замечала ее первые признаки.

– Ах, друг мой, вы все же пришли, – воскликнул художник, хлопнув тебя по спине. Этот жест поразил меня. Я и представить не могла, чтобы кто-то обращался с тобой в таком фамильярном тоне, но ты держался с ним вполне непринужденно. Возможно, примерял на себя новую роль – образ прямодушного товарища. Ты умело ткал из шелковых обещаний новые личины, когда хотел с кем-то сблизиться. Эта способность наравне с прочими позволяла тебе так долго уберегать нас от смерти и из-за нее же в том числе я иногда просыпалась посреди дня и разглядывала тебя, гадая, с кем делю постель.

– А кто эти милые голубки? – спросил художник, поглаживая седеющую бороду и с огоньком в глазах смотря на нас с Магдаленой. Взгляд был не плотоядный – дружелюбный. Он искренне радовался нам всем. Меня впечатлило, хоть и слегка обеспокоило, что ты смог убедить существо, которое считал немногим лучше завтрака, в том, что ты его закадычный друг.

– Моя жена, – сказал ты, притягивая меня ближе. – И моя подопечная, Магдалена. Ее мать утонула прошлой весной в Шпрее. Ужасная трагедия.

Я подавила желание закатить глаза – Магдалена справилась с этим чуть менее успешно.

Ты обожал сочинять истории о Магдалене и звал ее попеременно то своей подопечной, то дочерью, то овдовевшей племянницей, то сестрой, готовящейся постричься в монахини. Но я всегда была твоей женой. Думаю, ты представлял нас так не ради того, чтобы возвысить меня над Магдаленой – за закрытыми дверями мы обе были твоими женами; вероятно, никто бы просто не поверил, что я могу быть кем-то, кроме замужней женщины. Магдалена говорила, что от меня всегда исходила слабая аура материнской заботы.

– Ну разумеется, друг мой, – сказал художник со смешком. – Разумеется.

Не представляю, поверил ли он тебе, но было заметно, что для него это все равно не имело значения. Истинный вольнодумец, надо полагать.

– Я замерзаю, Григорий, – пожаловался юноша. – Или скажи своему красавцу-другу и его дамам присесть, пока рисуешь, или дай мне мое пальто.

– Помни о манерах, Алексей, – проворчал художник. Он снова взял в руки кисть и палитру и бросил на тебя косой взгляд. – Эти юные актеры – все как один. Голова размером с луну. Прошу, присаживайтесь.

Он указал нам на разномастные складные стулья, и мы сели, Магдалена взяла меня под руку. Мягко сжала ее, когда Алексей вернулся на свое рабочее место. Он выгибал дугой спину, изящно поворачивал шею, смотрел из-под густых ресниц, таких светлых, что они казались почти прозрачными. Он был одним из самых красивых мужчин, которых я когда-либо видела. И ему точно было не больше девятнадцати.

У меня скрутило внутренности от желания и дурного предчувствия. Мы терпеливо и признательно наблюдали за работой художника; ты время от времени указывал Магдалене на какую-нибудь прекрасную скульптуру, а она одобрительно кивала. Однако твой взгляд все время возвращался к Алексею, в глазах на долю секунды загорались искры, – чтобы их различить, нужно было знать тебя так же хорошо, как я. Ты смотрел на него украдкой, будто пил вино за ужином, один крошечный глоток за другим, и Алексей изо всех сил старался не краснеть под твоим пристальным взглядом. Когда он недовольно, подчеркнуто естественно встряхнул головой и встретился с тобой глазами, проскочившая между вами искра иглой прошила мне сердце.

Ну конечно. Не стоило и думать, будто ты совершишь великодушный поступок, не преследуя тайно свои собственные цели. Я сжала губы в тонкую белую линию, в груди разгорелся гнев.

Я не позволю тебе поступить так с нами. Только не снова.

– Пройдись со мной по студии, муж мой, – пропела я, поднимаясь. Смерила тебя взглядом, который говорил, что я не приму отказа, и выжидающе протянула руку. Ты выгнул бровь, но медленно повел меня под руку по студии. Уверена, наши старомодные манеры явно показались Григорию, приверженцу радикальных идей о равенстве полов и обществе без иерархии, странными, но я знала свое место. Знала, как попросить тебя о приватном разговоре и как использовать это с наибольшим эффектом.

Я подождала, пока мы отойдем достаточно далеко от лишних ушей, и выказала тебе свое недовольство.

– Ты хочешь его. Эту модель. От тебя так и пахнет желанием. Как болезнью.

– Как и ты, – возразил ты. – И Магдалена. Разве это что-то меняет?

– Не вали все на меня. Это произведение искусства ты решил забрать домой, да? Ты нашел мальчика. Ранимого, бедного мальчика – и что дальше? Приглядел его для себя? Посулил ему дары?

– Ничего подобного.

– Лжешь, – сказала я сквозь стиснутые зубы. – Боже, сколько же лжи ты скормил мне за нашу совместную жизнь? Я уже с трудом отличаю ее от правды.

– Говори тише, – приказал ты мертвенно тихо. – Ты так доведешь себя до истерики. Посмотри на меня, Констанца, любовь моя.

Я заглянула в твои глаза. Столь черные, что, провалившись в них, я могла бы никогда не найти выхода.

– Я не предавал тебя, – сказал ты спокойно. – Во всяком случае, сознательно. Алексей был лишь случайностью. Но счастливой, тебе так не кажется?

Ты наклонил голову в сторону модели – тот смеялся и флиртовал с Магдаленой. Она стояла рядом с ним и сжимала в руках сумочку, когда хихикала от его слов. Ее глаза блестели, а на щеках играл румянец. Она выглядела живее, чем за все последние годы, и все благодаря этому золотоволосому мальчишке с острым язычком и теплыми, как лето, глазами.

– Посмотри, сколько радости он ей приносит, – прошептал ты, приникнув губами к моему уху так близко, как, должно быть, змей к Еве в райском саду. – Она снова улыбается. Когда ты в последний раз такое видела?

– Слишком давно, – признала я печально.

– Возможно, мы все сможем испытать подобное счастье, – настаивал ты. – Вместе.

– Он слишком молод, – сказала я в последней отважной попытке донести голос разума. – Он практически ребенок. Ты украдешь у него всю его жизнь.

– Оглянись вокруг. Какую жизнь? Как думаешь, когда он в последний раз плотно ел? Если мы оставим его, он умрет с голоду.

Ты обхватил мое лицо ладонями. Твои большие пальцы так нежно обвели по кругу мои скулы, что я чуть не заплакала. Ты всегда знал, как растопить мое сердце, когда я пыталась остудить свои чувства к тебе.

– Мы окажем ему неоценимую услугу, Констанца, – сказал ты мягко. – Ему больше не к кому идти.

Я должна была отказать. Должна была топнуть ногой, заплакать или ледяным тоном потребовать, чтобы мы немедленно оттуда ушли. Но я этого не сделала. Я слишком сильно любила тебя, мой господин. Я жаждала тебя, как девственницы жаждут могилы, как смерть жаждет человеческого прикосновения: безутешно, неумолимо, мечтая раствориться в твоем поцелуе. Я не привыкла тебе отказывать.

И Магдалена стала так похожа на себя прежнюю, что у меня на глаза наворачивались слезы. И этот мальчик, такой худенький, красивый и очень, очень молодой. Один в городе, раздираемом революцией, без матери, которая каждую ночь следила бы, чтобы он благополучно добирался домой. Я не знала, сколько он зарабатывал, позируя для картин, но, вероятно, этого едва хватало на хлеб. Рядом с нами у него, по крайней мере, был бы шанс на счастье.

Или на сокрушительное отчаяние, такое же, что толкнуло тебя на безумные исследования, окутало темным облаком Магдалену, заставило меня рыдать в объятиях Бога, даже не понимая, верю ли я еще в Него. Никто из нас не мог от него скрыться. Это был побочный продукт нашей неестественной жизни. Люди не должны жить вечно. Теперь я это знаю.

Но тогда я все еще сохраняла оптимизм. Мне все еще хотелось верить, что я живу в сказке, что каждую ночь я провожу рядом с принцем, а не с волком.

Я хотела верить тебе.

Я прошептала:

– Я позволю тебе это сделать. Но лишь ради Магдалены и этого мальчика. Не ради тебя.

Это была одна из самых смелых вещей, что я тебе когда-либо говорила. Я ждала, что ты огрызнешься, но ты вместо этого поднял брови и кивнул. Как будто вдруг проникся ко мне непривычным до этого уважением.

– И это не значит, что он останется с нами навсегда, – продолжила я, сцепив за спиной дрожащие пальцы. – Мне не нужен ни младший брат, ни ребенок, которого придется выхаживать.

Уже тогда я знала, что лгу. Я смотрела, как он жонглирует для радостной Магдалены восковыми яблоками, как проступают сквозь тонкую кожу ребра, и очень хотела запустить пальцы в его волосы, поднося к его губам чашку бульона. Хотела устроить для него пир, позволить ему полулежать у меня на коленях, пока я призываю его есть столько, сколько он захочет.

У меня, как и у тебя, была слабость к слабости.

– Конечно, – сказал ты тоном, который использовал исключительно для того, чтобы меня успокоить. Это им ты давал свои столь хрупкие обещания. – На этом мы все и сойдемся.

Ты вернулся к Алексею, который в своей драпировке напоминал легендарного Ганимеда. Вероятно, именно поэтому он изначально и привлек твое внимание. Ты был бесстрастным экспертом в эстетике; после столь долгой жизни тебя могла удивить лишь совершенная симметрия. И все же в твоем рациональном разуме таилась романтическая нотка, и ты любил, когда во время работы тебя окружали красивые вещи, будь то живописные пейзажи древнего города, барочные интерьеры модных домов или симпатичные лица твоих супругов. Ты любил коллекционировать и демонстрировать нас, как могла бы демонстрировать свои фамильные драгоценности русская царица.

Ты оживленно беседовал с Алексеем, пока художник, ворча, пытался запечатлеть изгиб его шеи и манящую складку на его губах. Алексей изо всех сил старался не улыбаться и не краснеть под твоим пристальным взглядом, но не слишком в этом преуспевал. Его глаза то и дело скользили по нам с Магдаленой с почти что неслыханной дерзостью. Настоящий бесстыдник.

Ты поймал его взгляд и загадочно улыбнулся. Казалось, ты испытываешь особое удовольствие, глядя, как он нас разглядывает.

– Мне говорили, что о тебе некому позаботиться, – сказал ты. – Скажи, ты когда-нибудь мечтал о сестрах?

Алексей нервно рассмеялся, но я увидела, что от твоего намека по его животу пробежала легкая дрожь. Он прекрасно тебя понял. Я спросила себя, сколько раз вы с ним уже встречались. Шептал ли ты ему свои мрачные обещания, касаясь губами его шеи и запуская руку ему под рубашку. Я, как могла быстро, прогнала от себя эту мысль. Ты бы не поступил так с нами. История с Магдаленой многому тебя научила; во мне говорил голос паранойи.

– Ты не хотел бы уйти? – спросил ты в наступившей тишине. Я знала этот тон. Я слышала его раньше, лежа в грязи и крови в своей родной стране, а затем – во дворце Магдалены. Тихая двусмысленность, вопрос, за которым таился другой, гораздо более важный.

Алексей покраснел еще больше, пусть и казалось, что это невозможно.

– С тобой?

– С нами.

У стоявшей рядом Магдалены перехватило дыхание, я почувствовала, как ускорилось ее сердцебиение, когда она крепко сжала мою руку. Я осознала, что и сама дышала быстро и неглубоко. Что мы творили? На что я дала разрешение? И почему чувствовала, что бессильна это остановить?

Алексей сглотнул, а затем кивнул с остекленевшим взглядом.

– Сколько ты за него заплатил? – спросил ты художника, лишь на мгновение оторвав обжигающий взгляд от Алексея. – Сколько отдал за его роль модели?

Художник ответил. Ты достал из кошелька сумму в три раза больше и сунул ему в руку.

– За то, что лишил тебя такого вдохновляющего зрелища, – сказал ты в знак извинения.

Ты протянул Алексею руку в перчатке, приветствуя его на пороге невидимой двери, через которую мы с Магдаленой уже прошли. Сердце бешено колотилось в груди. Часть меня призывала броситься между тобой и Алексеем, сказать мальчику, чтобы он шел домой, забыл все, что видел и слышал. Но другая часть меня жаждала пригласить его в наш теплый экипаж и кормить ягодами с рук, пока он не насытится.

Алексей позволил куску ткани соскользнуть с плеч, когда он сошел со своего помоста. Ты накинул на него свое зимнее пальто из тюленьей шкуры – Алексей покачнулся под тяжестью столь пышного наряда. Магдалена ухмыльнулась этой игре и шагнула вперед, чтобы забрать и свой приз: надеть на него свой норковый палантин. Я была последней: стянув свои зимние перчатки, я подошла к мальчику, чью жизнь собиралась то ли спасти, то ли безвозвратно разрушить.

Кожа Алексея была такой теплой, что обожгла мне кончики пальцев, когда я взяла его руки в свои. Я осторожно натянула ткань до запястий, чувствуя тонкие косточки его руки почти на поверхности. Когда я встретилась с ним взглядом, он смотрел на меня с абсолютным благоговением, как смотрел бы ребенок на статую Мадонны.

В тот момент мое сердце прорезали тонкие трещины, которые так и не удалось залечить. Рана в форме имени Алексея – и я едва понимала, как сдержать это чувство. Мое сердце расширялось, освобождая место в мире, который и так вмещал в себя две великие любви, и от этого внутри так сладко болело. Но это было не похоже на мою одержимость тобой и страсть к Магдалене. Это была любовь служанки к доверенным ей детям, весенний цвет и нежная привязанность.

Конечно, я тоже желала его. От его вида захватывало дух, и сладкий аромат крови разливался по его коже, словно сахарная пудра, – у меня потекли слюнки. Но мое желание защищать его было намного сильнее.

Тогда мне казалось, что я защищаю его от всего мира. От войны, голода и нищеты. Но теперь я знаю, что еще и закаляла себя, чтобы защитить его от гораздо более реальной угрозы.

От тебя.

Просто тогда я была не готова себе в этом признаться.

Ты вывел его за дверь, собственнически обняв за плечи, а мы с Магдаленой, взяв друг друга под руку, семенили позади. Карета радушно ждала нас, гладко отполированный орех блестел на морозе, как черная кровь на свежевыпавшем снегу.

– Мы сделаем это сейчас? – спросил Алексей, глядя на тебя круглыми глазами. – Ты говорил…

– Осмотрительнее, – упрекнул ты, притягивая его ближе, чтобы никто на улице не подслушал. – Ты клялся, что осмотрительность тебе по плечу.

– Ну да! Я просто подумал…

– Да, мы сделаем это сейчас, маленький принц.

Темная теплая карета была набита мехами, нас ждала бутылка холодного шампанского. Алексей осторожно устроился на сиденье, словно никогда раньше не ездил в таких условиях. Его голубые глаза призывно блестели в темноте, пока ты, придерживая за руку сперва Магдалену, а затем и меня, помогал нам сесть в карету. Наконец ты забрался внутрь сам и приказал кучеру отвезти нас домой. Стоило лишь захлопнуться двери, как ты приник губами к его рту в поисках поцелуя, как скорбящий – в поисках выпивки. Алексей вздрогнул и покраснел от прикосновения твоих губ, скользнул одной рукой по твоей шее, а второй потянулся к Магдалене. Она устроилась рядом с Алексеем, уткнулась носом в его шею, а я заняла свое место у твоих ног. Ты прервал поцелуй, повернулся ко мне и взял мое лицо в свои руки, оставив Алексея и Магдалену развлекаться вдвоем. Ты подарил мне глубокий поцелуй, твой холодный обычно рот согрелся от его вкуса, и я расслабилась под твоими ласками. Алексей с улыбкой отвечал на поцелуи Магдалены, его белые зубы сверкали в тесноте кареты. Через несколько мгновений она уже сбросила шляпку, а локоны ее волос рассыпались по плечам.

– Я люблю тебя, – сказал ты мне в губы. Прозвучало так, будто ты намечал мирный договор, собираясь защищать границы спорных территорий. – Даю слово.

У меня сжалось горло то ли от страха, то ли от желания, то ли от странного предчувствия, преследовавшего меня с того момента, как я впервые увидела Алексея. Мне нужно было на свежий воздух, но в карете было жарко и тесно, и мы уже катили по дороге. Мне некуда было деться. Мне всегда было некуда деться.

– Алексей, – сказал ты хриплым от желания голосом, посадил его к себе на колени и взял за подбородок. Достаточно крепко, чтобы оставить следы на коже. Тяжелая тюленья шуба соскользнула с его плеч.

– Ты уверен, что действительно этого хочешь? – спросил ты. – Если не хочешь, можешь уйти.

Алексей смотрел на тебя: его губы покраснели от помады Магдалены, глаза затуманила знакомая жалкая преданность настолько, что это кинжалом пронзило мне сердце. Я знала этот взгляд. Я знала, каково это – оказаться в твоих объятиях, висеть, словно муха в паутине. Я не могла остановить тебя теперь, когда ты уже втянул Алексея в свой мир похоти и роскоши. Он прошел точку невозврата, когда ты впервые ему улыбнулся.

Я очень старалась не думать о том, когда это было. О том, как долго ты планировал похитить этого мальчика.

Алексей обхватил пальцами твое запястье и опустил твою руку вниз, так что она оказалась у него на шее и теперь слегка давила на яремную вену.

– Только этого я и хочу, – сказал он. – Я твой.