Помоги проекту - поделись книгой:
Но, как ни старалась, я не могла найти твоей лжи оправдания. И не могла набраться смелости, чтобы поговорить с тобой о ней. По крайней мере, поначалу.
Я попыталась сбежать лишь однажды. Я стыжусь этого даже теперь. Хотела бы я сказать, что ускользала снова и снова, отважно бросаясь навстречу свободе. Но это было бы ложью. У меня хватило храбрости лишь на одну попытку, и сделала я это из-за краткой сиюминутной обиды, так что мой побег вряд ли можно было назвать преднамеренным.
Стояла унылая английская летняя ночь, с подернутого тучами неба капал дождь. Шло второе десятилетие нашего здесь пребывания, и вы оба все еще сияли под влиянием своего медового месяца, смотрели друг на друга с блеском в глазах. Обычно мне становилось тепло от этих взглядов, но в ту ночь мое сердце было холодно.
Мы сидели в нашей квартире. Я наблюдала, как ты смотришь на нее при свете камина, положив руку ей на колено; она склонила к тебе голову, чтобы показать тебе один из своих искусно выполненных рисунков, и у меня кровь закипала в жилах. Чуть раньше ты накричал на нас обеих за то, что мы строили глазки мальчику-посыльному, который приносил тебе письма из университета, а теперь снова был мил, будто курочка, смотрящая за своим выводком. Мне было тошно видеть, как Магдалена выслуживается перед тобой. Ей лучше удавалось остужать твой пыл, когда ты выходил из себя, а потому ты явно любил ее больше, что бы ты там ни говорил. Если бы я обдумала все чуть тщательнее, то поняла бы, что сама безумно люблю и тебя, и Магдалену, так что и для тебя было совершенно нормально любить нас обеих одинаково, но я не могла мыслить ясно. Меня выворачивало от горя и ревности, и теснота маленькой лондонской квартирки внезапно показалась мне гнетущей.
Мне нужно было на воздух. Мне нужен был звездный свет и сумасшедшая толпа людей за порогом. Мне нужно было снова почувствовать, что я принадлежу сама себе.
Я выскочила за дверь, пока вы с ней целовались, в темноту, под дождь – не надев даже шляпки. Я понятия не имела, куда иду, я просто хотела убежать от нашей жизни, от круговорота жестокости и нежности. Ноги по привычке сами понесли меня к дверям приходской церкви Святого Спасителя, живописно возвышающейся на берегу Темзы. Я часто приходила туда ночью, чтобы помолиться, подумать, понаблюдать за тем, как грешники проскальзывают сюда просить отпущения грехов. Надеясь обрести свой кусочек вечности, которой у меня было предостаточно.
И все же в ту ночь я бы отдала все, чтобы снова стать смертной девушкой, чтобы моя плоть иссыхала столь же быстро, как расцветала до этого моя красота. Мимолетная жизнь казалась мне слаще бесконечной, в которой я вынуждена тащиться за тобой, как собака.
Я ступила в темноту собора, с моих волос капало, а подол юбки оставлял на мраморном полу грязный след. Когда я была еще девочкой, меня учили, что церковь – это обитель Бога. Я заглядывала в каждую крошечную трещину и щелку в потрескавшихся стенах нашей деревенской часовни в поисках Его. Священник сказал мне, что Бог есть во всем: и в хлебе для причастия, и в крике новорожденных младенцев, и даже во мне. Услышав его слова, я почувствовала себя чистой, как свежевыпавший снег. Но я уже очень давно не чувствовала в себе этой чистоты.
Подобно Христу, я познала насилие и мирские грехи, но уйти незапятнанной мне не удалось. Теперь насилие казалось мне святостью. Возможно, я что-то утратила в ту ночь, когда впервые попробовала твоей крови, и на том месте, где раньше обитал Бог, теперь зияла пустота. В ту ночь я сильнее всего надеялась, что это не так. Мне нужно было почувствовать в венах божественную силу. Нужно было почувствовать собственную значимость, которая бы не зависела от твоего, с таким трудом завоеванного, одобрения.
Опустившись на ближайшую скамью для коленопреклонения, я опустила голову и судорожно вздохнула. Я молилась все реже и реже, и слова «Отче наш» слетали с губ неловко. Но я упрямо продолжала, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки.
– Прошу тебя, Господи, – умоляла я, и мой еле слышный шепот эхом отдавался от сводчатого потолка собора, – укрепи мои силы. Я так устала быть слабой.
Я не знаю, как долго простояла на коленях за бессчетными молитвами. Вокруг, как давний друг, сгустилась тьма, скрывая мои слезы и лицо от парочки других кающихся, проходивших мимо. Пока они зажигали свечи, я молча молилась, довольная своим темным уголком церкви, будто ребенок в объятиях матери.
Все проповеди сравнивали Бога с торжествующим, обжигающим светом, бьющим с востока, изгоняющим демонов и болезни. Но я спрашивала себя, наполняет ли Создатель дня собой и ночи, направляя нас во тьме. Возможно, Он не покинул меня, когда я избрала своим вечным домом ночь. От этой мысли по моему телу пробежала теплая дрожь, и в этот момент я поняла восторг мистиков, которые рыдали, почувствовав присутствие Бога.
– Констанца, – произнес голос позади меня. Я ахнула, прерывая свои раздумья. На мгновение я позабыла, где и кто я.
Но со мной говорил не Бог.
А ты.
Ты стоял позади в своем длинном плаще, держа в руках шляпу. Весь твой вид говорил бы о раскаянии, если бы не выражение твоего лица. Надменное, как и всегда, с явными признаками сдерживаемой ярости, опознавать которую я себя приучила. Твои губы были плотно сжаты, а между бровями залегла морщинка.
– Я искал тебя целый час, – сказал ты настолько спокойно, что у меня все внутри задрожало. Кажется, никогда раньше я не видела тебя таким злым. Я понятия не имела, что ты будешь делать, и была в ужасе.
«Ну и отлично», – хотелось сказать мне. Я хотела выплюнуть эти слова тебе под ноги и увидеть на твоем лице шок. Хотела превратить твою жизнь в череду неурядиц, упираться до конца, когда ты снова захочешь увезти нас из города, пинаться и кричать, когда попытаешься навязать нам комендантский час. Я хотела, чтобы весь собор дрожал от потока моих обвинений в жестокости и властности, которые ты проявлял по отношению ко мне или Магдалене, и заставить тебя ответить за них.
Но вместо этого я выдавила из себя лишь:
– Прости.
Ты молча протянул мне руку. Я поднялась на дрожащие ноги и сделала несколько неуверенных шагов к тебе. Я не представляла, что сейчас произойдет. Ты с одинаковой вероятностью мог поцеловать меня или перерезать мне горло.
И все же я шла к тебе. Медленно и послушно. Шла, вместо того чтобы бежать в другую сторону.
Твоя рука скользнула вверх по моей шее, пальцы запутались в волосах. Медленно сжались в болезненную хватку, и ты запрокинул мою голову, чтобы я смотрела на тебя снизу вверх. Твои глаза были полны тьмы и напрочь лишены жалости.
– Больше никаких побегов, да? – спросил ты шелковым низким голосом.
– Никаких побегов, – прошептала я, и слезы навернулись мне на глаза. Что еще я могла? Я принадлежала тебе. Для меня не было мира вне досягаемости твоего пристального взгляда, не было ни прошлого, ни будущего. Только этот момент, в который ты держал меня, как котенка, за шкирку, пока по моим венам текла твоя кровь.
Ты поцеловал меня. Наказывая, кусая губы, пока у меня почти не осталось воздуха в легких. Сила твоей любви почти заставила меня упасть на колени. Я была не женщиной; я была лишь богомолкой, паломницей, которая наткнулась на твой темный алтарь и была обречена вечно ему поклоняться.
Не знаю, о чем я думала, надеясь, что у меня хватит сил уйти.
Шли годы, наш медовый месяц с Магдаленой превращался в домашнюю рутину, а мир вокруг нас все менялся. Свои теории выдвинули Паскаль, Ньютон и Декарт – к твоему полному восторгу, – а паровой двигатель произвел революцию в сельском хозяйстве и торговле. Мощь Европы росла не по дням, а по часам, вместе с жестокостью: города становились все больше и грязнее, имперская экспансия – все масштабнее, а мои корсеты – все туже и замысловатее.
К началу восемнадцатого века мы настолько исколесили Европу, что видели и прекрасные городские площади, и осады столиц, повидали столько же пасторальных сцен сбора урожая, сколько и полей, которые сровняла с землей война. Мир вращался вокруг своей оси, не останавливаясь ни на минуту, постоянно возвращаясь к началу, – но мы не менялись. Величайшие философы Европы заявляли, что мы живем в просвещенный век, переходим от первоначальной тьмы к возвышенной цивилизации, но мне было трудно им верить. На мой взгляд, постоянное разжигание войн имперскими державами, жестокие похищения и торговля людьми пятнали собой подобные притязания на просвещенность.
Тебя по-прежнему восхищали сменявшие друг друга людские взлеты и падения, и ты, будто голодный волк, хромающий на израненных лапах, тянулся к империям. И Магдалена непреклонно продолжала переписку с величайшими умами каждого столетия, обмениваясь письмами с королями, аристократами и придворными философами. Ее ум не имел равных, и она жаждала возможности консультировать кого-нибудь по политическим вопросам. Указы и коронации были ее шахматными фигурами, а еще она обладала сверхъестественной способностью предсказывать, как поведет себя глава одного государства во время переговоров с другим. Кажется, она считала эту переписку своим призванием, и иногда ей в день нужно было написать так много писем, что она расхаживала по нашим комнатам, диктуя мне свои мысли, пока я их записывала.
Но ты так и не позволил ей встретиться ни с одним из ее знаменитых собеседников. Ты с подозрением относился ко всем, кто пытался сблизиться с ней. Ревнуя, как втайне решили для себя мы с Магдаленой. Конечно, мы бы никогда не сказали этого при тебе, опасаясь испортить твое переменчивое настроение. Магдалена к тому времени тоже повидала немало подобных вспышек гнева, когда ты оставлял ее на углу оживленной улицы, если она говорила что-то обидное, или ругал ее, когда она пыталась привести причины, по которым может охотиться в одиночку. Ты никогда не отпускал ее от себя, настаивая, что делаешь это из любви, из желания защитить ее и потому, что не можешь без нее жить.
Я на протяжении столетий испытывала эту любовь на себе и знала, что помимо всего прочего если держишь кого-то близко к себе, за ним гораздо легче следить, влиять на его мысли и направлять его шаги.
Ты превратил этот незаметный вид насилия в своеобразное искусство. Ты так глубоко проник в наш разум, что твои нежные советы весьма часто казались нам нашими мыслями.
И Магдалена долгое время считала, что нет никакого смысла поддерживать переписку с великими умами, которые все равно покроются морщинами и умрут, стоит нам на миг прикрыть свои бессмертные глаза. Со временем она перестала прикасаться к канцелярским принадлежностям и принимать письма. Мы все переезжали, никогда не задерживаясь на одном месте достаточно долго, чтобы наша природа открылась местным жителям, но ее авантюрные желания больше не определяли наш маршрут. Теперь мы путешествовали согласно твоему компасу, следовали за полярной звездой твоих интересов. Точно так же, как до дня, когда она стала частью нашей семьи. И Магдалена, бедная прекрасная Магдалена, начала увядать.
Все началось с усталости, с долгих приступов смертельной хандры, из-за которых она спала не только весь день, но и большую часть ночи.
Ее меланхолии можно было коснуться рукой, Магдалена источала ее, словно медовый запах смерти. Вскоре она потеряла интерес к своим любимым развлечениям – даже к охоте. Мне приходилось брать ее за руку и тащить по ночам за дверь, чтобы убедить ее поесть. Однажды я видела, как ты подносишь к ее губам хрустальный бокал с быстро остывающей кровью, будто хотел накормить ребенка, лишь бы она поела. Ты шептал ей что-то по-гречески – этот язык казался мне удивительно нежным и интимным, – и убеждал ее, собравшись с силами, встать с постели.
В худшие дни я лежала рядом с ней в темноте, гладила ее темные кудри и напевала отрывки из песен, которые пела мне моя бабушка. Иногда она улыбалась мне или плакала. А иногда просто смотрела сквозь меня, будто меня вообще не было рядом. Тогда было хуже всего.
– Что случилось, моя дорогая? – тихо спросила я в один особенно паршивый вечер. За два дня до этого она лучилась от счастья, хихикала над твоими шутками, прихорашивалась перед зеркалом и расхаживала по улицам, словно прекрасная пантера, вышедшая на поиски ночной добычи. Она блистала, почти не спала и была так переполнена идеями, что едва могла связать их в предложения. А сейчас с трудом заставляла себя причесаться.
– Ты ведешь себя так, будто расхотела жить, – прошептала я срывающимся голосом.
Магдалена перевела на меня свои пустые глаза.
– Я хочу жить, – ответила она тоже шепотом. Видимо, очень боялась, что ты услышишь ее из соседней комнаты. – Но я хочу жить в мире, а не на его окраине. Дни все тянутся, Констанца, и ничего не меняется… Я устала.
Мы сделали все возможное, чтобы приспособиться к ее меланхолии, которая, казалось, со временем стала четвертым членом нашей семьи. К Магдалене на нескольких дней, а иногда и лет, возвращалась ее обычная жизнерадостность, но меланхолия никогда не уходила совсем, вваливаясь без спроса, как старый любовник, срывающий свадьбу.
Ты решил, что частые переезды будоражат ее расстроенный разум, поэтому на закате девятнадцатого века мы поселились в Берлине. Недавно созданная Германская империя была в своем расцвете, а заполненной фабриками и театрами столицей правил кайзер. Растущий центр города, полный богатств и трущоб, преступников и выдающихся научных умов, уживающихся вместе в огромном человеческом море, занимал даже тебя. Ты мог еженощно вонзать когти в мягкое подбрюшье города, а Магдалена, если к ее созданию подкрадывалась тьма, – развлекать себя немецкой оперой, парижскими ревю и русским балетом. Какое-то время это работало. Но даже водоворота развлечений было недостаточно, чтобы утолить ее стремление к истинной свободе. Больше всего она хотела свободу, которую не ограничивали бы ни традиции, ни даже ее любимые люди, – а потому ее свет снова начал тускнеть.
Однажды Магдалена проспала несколько дней, просыпаясь лишь на несколько минут, чтобы отказаться от воды, отказаться от пищи и с плачем попросить, чтобы ее оставили одну в темноте. Но на третий день она приподнялась в постели и потребовала крови. Ты убил самую красивую служанку, принеся этим в жертву Магдалене любимого откормленного теленка нашей домовладелицы. В конце концов, к ее щекам вновь прилил румянец, а конечности снова наполнились силой. Она вернулась к нам и лучезарно улыбалась, словно и не ходила по смертельно опасному лезвию ножа несколько дней назад.
Однако это не рассеяло твои страхи.
– Ей нужно посетить врача. Психиатра. Ей нужно лечение, Констанца. Нужен надзор.
Ты расхаживал по гостиной, кипя от злости и раздражения, пока Магдалена спала в твоей постели. На нее снова накатывала усталость, и ты боялся того, что произойдет, когда Магдалена полностью окажется в ее власти.
– Она больна, – сказала я как можно мягче, не отрывая глаз от вышивки. Я хотела защитить ее, но не меньше хотела и избежать твоего гнева. Некоторое время после женитьбы на Магдалене ты был благодушен, но теперь твой характер снова начал все больше портиться. – Ей нужен не надзор; ей нужно правильно подобранное лекарство.
– И что же это за лекарство?
Я бросила на тебя быстрый взгляд, а затем опустила глаза к своим французским узелкам.
– Свежий воздух. Бодрящая одинокая прогулка по городу.
– Когда ее недуг отступает, она взволнована и беспокойна. Оставлю ее без присмотра хотя бы на миг – и она попадет в беду; ей нельзя доверять.
– Такие же острые умы, с которыми она сможет переписываться, – продолжила я, проглотив свой страх. Я обязана была попросить об этом ради блага Магдалены. Просто обязана. – Друг, но не любовник.
– Зачем ей незнакомцы, которые вложат ей в голову чужие идеи, настраивая ее против нашего вида? У нее есть мы с тобой, у нее есть сила, весь мир на блюдечке. Ей стоило бы поблагодарить за это.
В твоем голосе сквозила едва заметная угроза – у меня кровь застыла в жилах. Я снова вспомнила письма, которые я тогда нашла. Так много твоих любовников до меня просто исчезли с лица земли, и ты начисто стер их из памяти, оставив себе лишь нескольких сувениров. Может, кто-нибудь из них заболел, как Магдалена, растерял свой блеск, когда понял, что больше не может слепо обожать тебя и без устали тебе улыбаться?
– Так вот что случилось с остальными? – сказала я, прежде чем успела прикусить язык. Этот разговор, будто гнойник, годами зрел в глубине моего сознания, и я с трудом верила, что не сплю. Но это была она – ужасная кульминация десятка невысказанных претензий. – Они были недостаточно благодарны тебе?
Я выпалила это в приступе гнева: за одну секунду глупо и безрассудно выплеснула наружу тысячу крошечных оскорблений. Как только слова слетели с моих губ, все мои мышцы сжались от ужаса. Боже. Что я натворила?
Ты медленно повернулся ко мне – на твоем лице читался гнев пополам с недоумением.
– Что ты сказала?
Я открыла рот, но не издала ни звука. Привычная к шитью рука дрогнула, и я уколола иглой большой палец. Но едва почувствовала это – мне было так страшно.
– Ты рылась в моих вещах? – спросил ты, скрестив руки на груди. Я вдруг поняла, какой ты высокий и какая я по сравнению с тобой маленькая.
Я замотала головой, бросив вышивку на коленях.
– Н-нет, не понимаю, о чем ты. Я просто… Наверное, были и другие. До нас. Ты ведь живешь уже очень долго, мой господин.
Ты смотрел на меня долго, взвешивая, будто золото, которое по твоим подозрениям было обычной крашеной жестью.
– Были и другие, – произнес ты в конце концов.
Эти слова пронзили меня, как электрический разряд. Я сама видела доказательства твоих прошлых любовных похождений, но услышать это из твоих уст… Мне было дурно – не от любви, а от того, как долго и как много ты от меня скрывал.
– Что с ними случилось? – спросила я. В горле пересохло. Если уж я зашла так далеко, не было смысла удерживать внутри вопрос, который изводил меня ночами. Нельзя было отменить уже сказанное, и я бы вечно ненавидела себя, закончи я этот разговор сейчас. – Где они сейчас?
– Сбежали или умерли, – сказал ты, опасно сверкая глазами. Твои руки все еще лежали на груди, как у ребенка, которого отчитывает гувернантка, но челюсть была сжата, как у воина, готового нанести удар. Меня всегда поражала твоя способность одновременно изображать из себя и жертву, и агрессора.
– Кто их убил? – спросила я почти что шепотом. На долгое мгновение воцарилась тишина, которую нарушало только добросовестное тиканье немецких часов в гостиной.
Ты широкими шагами пересек комнату, и на одно ужасное, невозможное мгновение я подумала, что ты меня ударишь. Но вместо этого ты опустился на одно колено, взял мою уколотую руку в свою и вперился в меня своим самым тяжелым взглядом.
– Ты юна и не знаешь, что такое любовь. Любовь – это насилие, моя дорогая; буря, которая раскалывает твой мир на части. Чаще всего все заканчивается трагедией, но мы продолжаем любить в надежде, что на этот раз все будет по-другому. На этот раз возлюбленный поймет нас. Не попытается вырваться из наших объятий и не обрушит на нас свое недовольство.
Ты поднес мой большой палец ко рту и высосал кровь нежно, как мать, которая решила перевязать своему малышу ушибленное колено.
– Любовь превращает нас в чудовищ, Констанца, и не все из нас способны быть чудовищами. Другие мои любовники обезумели, поносили меня и отвергали мои чувства, подвергали наши жизни опасности, соглашаясь по глупости на свидания с людьми, они предавали мое доверие. Их пришлось усыпить, любовь моя, – как лошадь со сломанной ногой. Из чистого милосердия. Я клянусь тебе. Понимаешь?
Я медленно кивнула. Тело онемело и казалось каменным. Я едва дышала.
Ты заправил мне за ухо прядь волос и разгладил пальцем беспокойную морщинку между бровями – изменил мое лицо так, как тебе больше нравилось.
Потом взял меня за подбородок и сжал так сильно, что у меня на глазах выступили слезы.
– Отлично, – произнес ты неожиданно мрачным тоном. – А теперь прочь из моей комнаты.
Разговор был окончен. Ты оставил меня одну в гостиной, потрясенную, готовую расплакаться. Я прижала руку ко рту, чтобы подавить крик ужаса. Тогда я действительно осознала, что попала в твою ловушку и все розовые мечты о побеге были лишь полетом фантазии. Если я сбегу, ты выследишь меня и сделаешь то же, что и с другими мужьями и женами. Я содрогнулась от этой мысли, готовая вот-вот разрыдаться.
Ты приковал меня к себе железными цепями, как и мою милую Магдалену. У меня не было шанса ускользнуть, не навлекая на нее твоего гнева, и потому я решила остаться. Смотреть, слушать и терпеливо дожидаться идеального момента, когда мы с Магдаленой обе сможем вздохнуть свободно.
Вскоре после этого ты увез нас из Берлина, словно продолжительный недуг Магдалены отравил собой весь город. Она сидела на диване и смотрела в окно, бледная и изнуренная, когда ты приказал с максимальной тщательностью упаковать все вещи в доме. Я бессильно заламывала руки, ты размышлял, а Магдалена изнывала от тоски, пока незнакомые люди снимали со стен мои картины. Я понятия не имела, чем вам помочь. Лучшим решением было каждый день тихонько заползать в кровать к впавшей в практически коматозное состояние Магдалене и пару часов лежать, уткнувшись в нее носом, сидеть с тобой, пока ты не просмотришь утренние новости, и слушать, как ты зачитываешь интересные заголовки. Ни у одного из вас мои утешения не вызывали даже улыбки. А потому я научилась довольствоваться собственной компанией и перестала пытаться развеять плохое настроение Магдалены. Врач, которого ты для нее нанял, сказал, что она страдает от болезни. От женской истерии, приводящей к апатии и тоске.
Я предполагала, что все гораздо проще. Думала, что она просто слабеет – так увядают и умирают цветы, лишенные солнечного света. Главным для Магдалены была ее свобода, и когда эту свободу у нее отняли, жизнь потеряла свой блеск.
Ты бы никогда не подарил Магдалене ее обожаемую свободу, ведь позволив ей разгуливать в одиночку, ты бы перечеркнул распорядок жизни, который ты нам с ней уготовил. Зато тебе удалось на время подстегнуть ее радость – и выбрал для этого столь действенное средство, что оно могло бы сравниться своей силой с солнечным светом или возможностью свободно дышать, которыми она ради тебя пожертвовала. То была сила чистой, безудержной радости.
Я бы никогда не подумала, что для ее обретения придется проделать долгий путь до самой укрытой снегами России.
Часть третья
Алексей, наше солнце, наш разрушитель. Мой принц, отлитый из мрамора и золота. Мы жили бы вместе еще сотню лет, цепляясь друг за друга, несмотря на то что готовы были рвать друг другу глотки, если бы не Алексей. Он был противоядием от всех наших бед, всплеском кратковременной сладости в наших полных горечи жизнях. С появлением Алексея к нашей семье вновь вернулась легкость. По крайней мере, ненадолго.
Он был так же неизбежен, как революция, и предвещал столько же жестокости.
В Петрограде стояло лето, пьянящий октябрь 1919 года. Всего за год до этого большевики расстреляли царя, огромная Российская империя погрузилась в Гражданскую войну, и одновременно с этим совершались первые попытки восстановить страну. Нация боролась сама с собой, пытаясь определить свое место в быстро меняющемся мире, мчащемся навстречу изменяющейся судьбе. Но, несмотря на все шрамы военного времени и твой взрывной характер, для тебя Россия по-прежнему оставалась прекрасным, загадочным идеалом, родиной очень многих твоих любимых философов и авторов. Ты хотел вникнуть в тонкости устройства всех политических школ и всех фракций, борющихся за господство. Ты верил, что борьба привела человеческое общество к высотам, и хотел в рамках своих исследований измерить ее высоту и ширину.
– Ты уверен, что здесь безопасно? – спросила я, когда мы сошли с поезда, пускавшего в воздух клубы дыма. Петроградский вокзал напоминал акварельный водоворот коричневых и медных тонов, повсюду слышались крики продавцов газет и торговок.
Я глубоко вдохнула аромат города. Ощутила вкус горячего хлеба, машинного масла и нотку свежей крови, впитавшейся в булыжники. Это был город на пороге расцвета – или на пороге распада. Неудивительно, что тебя неудержимо тянуло сюда.
Ты обхватил мое лицо ладонями, весь окутанный паром, вырывающимся из поезда, словно дьявол сернистым дымом.
– Мы с тобой видели сотню крошечных апокалипсисов, нас не затронул пепел бесконечного множества павших режимов. Мы пируем на останках разрушенных империй, Констанца. Их крах – наш главный праздник.
Я сжала губы. Там, где тебе виделся сияющий прогресс, я наблюдала только войну, голод и запустение. В последние годы люди научились строить настолько ужасающие машины, что они могли разнести на куски любого, будь то человек или вампир. Я спрашивала себя, не следует ли нам с большей тревогой думать о том, как меняется мир.
Магдалена вышла из поезда, щурясь от слабого рассветного света. Нужно было быстрее добраться до нашего нового пристанища, чтобы хорошенько выспаться до того, как солнце войдет в полную силу. Ты поцеловал ее затянутую в перчатку руку.
– Это наше новое начало, любовь моя, – поприветствуй его.
Апартаменты, которые ты для нас арендовал, были недалеко от центра города, чтобы было удобнее охотиться. Хотела бы я запомнить их лучше, но мы пробыли в России недолго. Я отчетливо запомнила лишь великолепную лепнину в виде короны, обрамляющую нашу с Магдаленой комнату: крошечные цветочки из завитков белого гипса.
Осень стремительно сменялась морозной зимой, и последние потрепанные дождем золотые листья все еще отважно цеплялись за свои деревья. Мы, тем не менее, проводили большую часть времени вне дома, посещая ночные рынки и еще не закрытые на тот момент театральные представления. Ты сказал, что нам с Магдаленой слишком опасно находиться в городе одним, хотя я не представляла себе, какие уготовленные нам людьми ужасы способны застать нас врасплох. Ты убеждал нас оставаться дома, читать Пушкина, шить и заниматься музыкой, пока сам частенько навещал кофейни и пивные. Ты говорил с радикалами и конституционалистами, анархистами, декабристами и депутатами Думы, с восторгом и восхищением занося их в свои каталоги. «Сколь яркая симфония человеческой философии и страсти, – отмечал ты. – Сколь бурное варево идей и потенциала».
Поделиться книгой: