Кровавое приданое

Мы отправились в путь следующей ночью, нагрузив экипажи нарядами Магдалены. Она оставила поместье на попечение одного из своих высокопоставленных слуг, пообещав, что вернется скорее раньше, чем позже. Интересно, знала ли она, что, когда живешь так долго, как мы, «раньше» растягивается до «гораздо, гораздо позже». Но она была молода и полна оптимизма. Может быть, она не верила, что связь с тобой означала полное уничтожение ее прошлой жизни.

Со временем она это поймет.

Она была тщеславной и наглой, и к тому же моей соперницей, напомнила я себе, когда мы вместе вышли под охряный сумеречный свет. Я была решительно настроена рассмотреть ее худшие качества и держать ее на расстоянии вытянутой руки, даже когда мы ехали, прижавшись друг к другу, в экипаже. Но еще она была невероятно умна, красива и абсолютно уверена в том, кто она такая и чего хочет от мира. Всякий раз, когда экипаж подпрыгивал на ухабах, она сжимала мою затянутую в перчатку руку, кормила меня маленькими кусочками патоки из своей дорожной сумки, дремала рядом, и ее спутанные кудри щекотали мне щеки. Она развлекала нас играми в слова и каждый вечер будила меня легким поцелуем в уголок рта.

Я быстро влюбилась в нее, несмотря на то что разум протестовал против глупых козней сердца.

В ней бушевал огонь, от которого было трудно отвести взгляд, а тем более сопротивляться ему, и чем дольше мы были вместе, тем больше становилось мое восхищение ею. Я поняла, что пропала, в тот момент, когда осознала, что лежу в комнате таверны на французской границе без сна опасно близко к рассветному часу и смотрю, как она спит. Каждое легкое движение ее ресниц завораживало меня, и я запечатлевала в памяти черты ее лица, как будто мне поручили написать ее портрет. Даже когда ты проснулся и притянул меня к себе, убаюкивая, во сне я видела лишь ее лицо.

После такого у меня не осталось особых надежд.

Совершенно не подавляя мою любовь к тебе, чувства к Магдалене только распаляли преданность, которая окутывала мое сердце, когда ты входил в комнату. Когда вы вдвоем шли рука об руку по улицам города, разглядывая витрины и смеясь, это наполняло меня неудержимым восторгом. Ты называл нас своими маленькими лисичками, а сам был нашей полярной звездой, ведущей нас сквозь ночь. Мое сердце трепетало в унисон с вашими, когда она делилась с нами последними сплетнями при свете камина, и мы с тобой оба с волнением слушали ее мнение о политических событиях на разных континентах.

Казалось, у Магдалены были связи с необъятной сетью информаторов, соперников, друзей и философских спарринг-партнеров, чьи письма находили ее везде, где бы мы ни остановились. Ты предостерегал ее от масштабной переписки с внешним миром, от того, чтобы подвергать опасности нашу тайну, но в те ранние годы ты потакал ее привычкам. В конце концов, это был ваш медовый месяц, грандиозное турне по всем европейским городам, которые она всегда мечтала посетить. Не грех было позволить ей кое-какие небольшие поблажки. Это было ее право как новобрачной.

Ты начал прятать письма и отговаривать ее отвечать своим стареющим коллегам гораздо позже, когда померкла ее новизна.

Мы десятилетиями гастролировали по Лиону и Милану, лениво наслаждаясь местным колоритом, а затем, в конце концов, по просьбе Магдалены провели зиму в Венеции. Тебя раздражала Венеция, ее кипучие цвета и бурлящие толпы людей, но я наслаждалась. Эта суета так сильно напоминала мне мою Вену. Мы с Магдаленой без устали бродили по площадям, наблюдая за суетящимися торговцами. Мы прогуливались по узкому берегу канала рука об руку, и я слушала, как Магдалена сплетничает обо всех городских чиновниках и их женах. Она знала об их семьях, месте в политике, знала, кто из них брал взятки, и обо всех них у нее было собственное мнение. Я восхищалась ее способностями к дипломатии. Если бы Большой совет Венеции прислушался к иностранной особе, да еще к женщине, в их распоряжении оказалось бы мощное оружие.

Всю первую зиму, что мы провели в городе, ты был раздражителен, жаловался на шум, сырость и на то, что у тебя нет тихого места для проведения исследований. Тогда я начала приближаться к разгадке твоей одержимости наукой, навязчивой идее каталогизации и препарирования людей. Все вампиры находят для себя способ разбавить монотонность бесконечной жизни, будь то гедонизм, аскеза или череда любовников, чья жизнь коротка, как у поденок. Ты же занимал свои руки и разум гипотезами, бесконечными исследованиями бытия человека и вампира. Может быть, стремился стать первым существом, разгадавшим, как одно перетекает в другое. А может быть, просто хотел отвлечься. Мне нет нужды спрашивать, от чего, господин мой. Я знаю, у бессмертной жизни есть свой определенный – и неизбежный – вес.

– Давай куда-нибудь сходим, – воскликнула однажды ночью Магдалена, обвив руками твою шею. Ты стоял, склонившись над своим столом, разглядывал образцы флоры и фауны с другого конца света. Я до сих пор понятия не имею, чем они тебя заинтересовали.

Улыбка, которую ты изобразил в ответ, больше походила на гримасу.

– Я занят, малышка.

Магдалена эффектно надула губки. Этот ее своевременный жест, вероятно, мог бы разрушить и стены Трои.

– Но сегодня вечером опера! Ты обещал, что мы сходим.

– Так и есть. Бери свою сестричку, а мне дай немного покоя. Если ты не видишь, милая, сейчас я полностью поглощен работой.

Магдалена издала недовольный стон, зато я была в восторге. Ты разрешил нам самим передвигаться по городу. Если рядом не будет тебя, летящего вперед сквозь тени и бросающего сердитые взгляды на прохожих, мы с Магдаленой сможем беседовать, неторопливо прогуливаясь по скользким после дождя улицам. На прошлой неделе Венецию захватил карнавал, и улицы захлестнула волна празднеств. Мир за нашей дверью наполнился целым сонмом звуков и красок, Венеция выглядела как никогда свирепой и прекрасной.

– Только капелет накину, – сказала я, стараясь скрыть волнение в голосе. Не хотелось бы, чтобы ты в последнюю минуту передумал и решил, что нам, как и всегда, необходим твой надзор.

Но в конце концов чаша весов, на которой лежали твои исследования, перевесила, и мы с Магдаленой получили разрешение путешествовать одним при условии, что пообещаем вернуться до первых лучей рассвета. Ты обожал подобные отеческие правила, и эти законы всегда незаметно ограничивали нашу свободу.

Мы с Магдаленой надели свои лучшие платья и вышли в ночь, шурша шелком и лентами, оставляя на булыжниках мокрые следы.

Всю дорогу до оперного театра мы то и дело посмеивались, безмерно счастливые возможности свободно дышать наедине друг с другом. Магдалена переплела свои укрытые перчатками пальцы с моими, ведя меня за собой по переулкам и мостам, и мое сердце отбивало радостный барабанный бой. Казалось, этим вечером все усеянное звездами небо сияло особенно ярко – для нас. Сегодня мы были одни, и весь мир лежал у наших ног. Мы могли сделать все, что захотим. Сесть на пароход до Марокко, выдать себя за принцесс на карнавальном приеме у какого-нибудь лорда или вместе выпить досуха прекрасную молодую девушку в темнейшем из переулков, где нас никто не найдет. Одна только возможность подобного опьяняла.

Однако мы не отказались от своего плана: Магдалена была преданной поклонницей театра, а я еще не набралась храбрости, чтобы совершить поступок, который может навлечь на нас твой гнев. Небольшое озорство – это одно, а полная зависимость – совсем другое. Я не хотела, чтобы по возвращении домой твой буйный нрав испортил нам такой прекрасный вечер.

Поэтому, невзирая на то что Магдалена жадно смотрела на завсегдатаев приемов в масках, шляпах с плюмажами и летящих парчовых платьях, я потянула ее прочь, из гущи веселья к месту нашего назначения.

Мы никогда раньше не видели подобной оперы: в новом, более серьезном стиле, который понемногу заменял популярные в том регионе комедии. Значимость и влияние оперы росли, она разлеталась по всей Европе, и композиторы начали экспериментировать – что было принято с большим теплом. Мы с Магдаленой услышали столько опер, что их названия почти стерлись из моей памяти, но эту я помню. Это была интерпретация библейской истории о Юдифи. Хорошо мне известная: я, несмотря на твои насмешки, все еще читала Библию для отдыха и чтобы поразмыслить над ней, – но для Магдалены, которая никогда особенно не интересовалась проповедями, этот сюжет был в новинку.

– Зря они не дали ей сражаться, – прошептала мне Магдалена, прикрывшись веером. Прекрасная Юдифь на сцене жаловалась на свое положение в израильском обществе, полная стремления вместе с братьями дать отпор ордам захватчиков. Тронутая бедственным положением своих страдающих соотечественников, она поклялась отомстить ассирийцам. – Будь я главной, я бы позволила ей сразиться.

Я улыбнулась. Трудно было не улыбаться, когда решительно настроенная Магдалена заявляла о своей воле, как истинная высокородная дама.

– Она отомстила, – сказал я. – Смотри.

Магдалена протянула руку в темноте нашей оперной ложи и сжала мою ладонь, когда Юдифь приветствовала в своем доме главу ассирийцев Олоферна. Она сладко пела ему, пока тот полулежал у нее на коленях, уверенный, что в объятиях женщины ему ничего не грозит. Затем, как только Олоферн погрузился в пьяный сон, Юдифь велела служанке принести меч.

Магдалена резко выдохнула, ее горло затрепетало. Я наклонилась к ней, чтобы сполна насладиться ее удовольствием. Я заново проживала эту историю ее глазами. Когда Юдифь пропела свою триумфальную арию и взмахнула мечом, мое сердце подпрыгнуло к горлу. Опустившийся на шею Олоферна меч извлек из него такой поток искусственной крови, что у меня потекли слюнки. Магдалена слегка подскочила на стуле и энергично хлопнула в ладоши, а я рассмеялась и прижалась щекой к ее щеке. Ее радость пронзила меня, как молния, и разгорелась огнем в груди.

– Кто эта девушка рядом с ней? – прошептала она, когда две женщины, удерживая корчащееся тело Олоферна, завершили обезглавливание.

– Полагаю, ее служанка.

– Может быть, они были как мы, – произнесла она бархатным мягким голосом. Мы все еще прижимались друг к другу в темноте, ее губы застыли у моего уха, а глаза были прикованы к сцене.

– А как это, Магдалена? – спросила я. Вопрос слетел с губ прежде, чем я успела его обдумать. Мы провели вместе, втроем, уже много лет, но возникшей между мной и Магдаленой привязанности все еще не находилось названия. Почему-то казалось, что слова «любовницы» или «подруги» описывали ее не полностью.

Она повернула ко мне лицо и потерлась своим носом о мой.

– Только не говори, что считаешь нас соперницами, дорогая Констанца. Разве ты до сих пор не поняла, что его хватит на нас обеих?

– Я говорю не о нем, – сказала я и, к своему удивлению, поняла, что не лгу. Мои мысли всегда были полны тобой: когда мы были вместе, ты был центральным звеном всех разговоров, а когда расставались, я до тошноты по тебе скучала. Но теперь моим вниманием полностью завладела Магдалена. – Я говорю о нас, о тебе и обо мне. Давай хоть раз будем честны друг с другом.

Магдалене было не свойственно подолгу пребывать в мрачном настроении, и именно мой нрав привел к расколу между нами. Она с удовольствием проскальзывала в мою постель и убегала из нее, чтобы безжалостно подразнить меня денек, а на следующий уже обвивала руками мою шею и называла любимой – и никогда не видела в своих действиях противоречия. Я, однако, относилась к любви гораздо серьезнее. Для меня она была не ребяческой игрой. Это было железное ярмо, выкованное в пламени и тяжелое в носке. Наверное, я хотела раз и навсегда узнать, действительно ли Магдалена меня любит, пусть и в своей манере.

Магдалена смерила меня долгим взглядом, а затем начала демонстративно снимать перчатку со свободной руки. Она делала это зубами, чтобы не пришлось отпускать мою ладонь. Как только серый шелк оказался у нее на коленях, она поднесла запястье к моему рту. Сидя в надежном, стирающем имена полумраке оперной ложи, я прижалась губами к томно бьющемуся пульсу под ее благоухающей кожей.

– Ты – половина моего сердца, Констанца, – сказала она с такой же серьезностью в глазах, с которой писала свои длинные письма с политическими советами. – Мы не всегда сходимся во мнениях, но я никогда не откажусь от своих слов.

Магдалена поднесла большой палец ко рту и прикусила его так сильно, что выступила капелька крови. Она протянула мне руку. Не ко рту, как бы приглашая попробовать ее на вкус, а к груди, будто предлагала ударить по ладоням, как это делают торговцы. Я без труда поняла ее мысли.

Обхватив губами свой большой палец, я нанесла такую же рану и себе. Магдалена переплела наши руки, большие пальцы зависли друг напротив друга.

– Давай будем сестрами, – сказала она. – Истинными и верными. Заключим союз, разорвать который будет не под силу никому, как бы кто ни старался. Даже если нас будет отделять друг от друга половина земного шара, в твоих жилах будет течь немного моей крови, а во мне – немного твоей.

Мы прижали друг к другу большие пальцы, и Магдалена крепко поцеловала меня, кусая мои губы, пока смешивалась наша кровь. По всему моему телу разлилось тепло. Я чувствовала, будто снова превращаюсь из человека в вампира; рождаюсь заново под влиянием могучей любви.

– Я хочу отпраздновать с тобой карнавал, – выдохнула я, прерывая наш поцелуй.

– Сегодня? – спросила Магдалена. Ее глаза были широко раскрыты и сверкали – моя неожиданная прихоть привела ее в восторг.

– Сегодня. Хочу посмотреть вместе с тобой город, хочу вспомнить наш первый карнавал вместе.

– Но что скажет…

– Не думай о нем. Я со всем разберусь, когда вернемся. Просто скажем, что нас закружили и задержали. Если ускользнем сейчас, сможем несколько часов наслаждаться городом, прежде чем возвращаться.

– Ты не шутишь, – сказала она, и на ее лице расцвела улыбка.

– Не шучу. Кроме того, лучшую часть оперы ты уже видела.

Мы собрали вещи и упорхнули в ночь, последовали за светом факелов и пением гуляк на одну из больших городских площадей. Остановились около торговца и купили две зловещие маски Вольто, которые в то время были весьма популярны среди женщин, а потом подхватили юбки и помчались за остальными завсегдатаями приемов, как какие-то девчонки. В наших зимних накидках нас было не отличить от других людей в толпе.

Мы завороженно ахали, глядя на пожирателей огня и акробатов, во все глаза смотрели на венецианских дам в замысловатых костюмах и восторженно вопили, когда на нас выскакивали мужчины в ужасных масках. Я никогда не видела за раз столько красоты. Тот вечер слился для меня в одно счастливое пятно, но я кристально ясно помню, как сжимала своей рукой руку Магдалены. Когда мы наконец покинули гуляния и помчались домой, сунув свои маски и вуали двум юным девушкам, которые с тоской наблюдали за празднеством со стороны, мы чувствовали себя такими же уставшими, как сбегавшие на танцы принцессы из сказки.

Когда мы вернулись домой, ты был настолько же увлечен своим исследованием, как и до нашего ухода, и развлечение, которому мы предались втайне, вдали от твоего бдительного ока, осталось незамеченным. Одарив нас несколькими торопливыми поцелуями и парой добрых слов, ты вновь исчез в своем мире расчетов и гипотез, позволив нам с Магдаленой ускользнуть в спальню.

Комнаты в Венеции были маленькими, и мы трое спали в одной большой кровати с пуховой периной – мы, девочки, очень редко могли побыть в ней наедине. Возможность не делить с тобой Магдалену была особым событием, и я не собиралась упускать такое удовольствие.

Я целовала каждый дюйм ее тела, будто она была священной реликвией, высвобождала ее из платья с тем же трепетом, с каким снимала бы полотно с потира для причастия. Пока я припадала ртом к тайному месту меж ее бедер, она шептала мое имя, словно молитву. Ее пальцы сжимали мои волосы, а с губ рвался тихий смех, пока я подталкивала ее все ближе и ближе к пику, сама дрожа от желания. Она была невероятно прекрасна, когда так откидывала голову, гладкую кожу ее лба не трогала ни одна беспокойная морщинка. Я хотела, чтобы эти мгновения длились вечно: только она и я, в ловушке крошечной, прекрасной, полной наслаждения вечности.

От нашего акта любви внутри меня забила ключом жизнь. Я чуть было не позабыла, что уже умерла.

Может быть, меня тянуло к ней, потому что она была невероятно живой. Даже твой укус до сих пор не лишил ее румянца на щеках и блеска в глазах. Смотреть на нее нравилось мне больше, чем на себя, потому что мне было все труднее узнавать себя в зеркале. Мои длинные рыжеватые волосы блестели иллюзией жизни, но всегда были холодными на ощупь, даже при свете дня, а моя кожа была бледна настолько, что большинству женщин для достижения подобного эффекта приходилось красить лицо раствором свинцовых белил. Мои глаза были темными и мертвыми, скорее звериными, чем женскими, и я часто пугала прохожих, потому что забывала моргать. Я спрашивала себя, не исчезнет ли в конце концов и само мое отражение, оставив после себя лишь холодную пустую поверхность зеркала?

Я была идеальной, неподвижной статуей, болезненно красивой, но лишенной любых небольших недостатков, которыми наделены все смертные. С каждым днем я все больше и больше походила на тебя.

Теперь даже малейшие лучи солнца причиняли мне боль, и я не могла предаваться шалостям с Магдаленой в мягком свете рассвета или заката. Меня все меньше и меньше питали хлеб и вино, хотя иногда я проскальзывала в церковь на причастие, просто чтобы посмотреть, чувствую ли еще вообще вкус. Мой голод был неутолим, он стал моим единственным спутником в моменты тишины, не занятые путешествиями и разговорами о твоей новейшей теории человеческой природы. Я постоянно развлекала себя, чтобы заполнить эту пустоту: вышивала, играла на альте, перебирала четки. Я никогда не была сыта.

Так что я жила не сама, а через Магдалену, через ее широко раскрытые глаза, удивленные миром вокруг, через ее первые небольшие акты жестокости. Мы вместе охотились, ломали шеи порочным людям и заманивали к себе красивых девушек и юношей, чтобы дарить им поцелуи и любовно кусать их за шею. Мы с Магдаленой доводили эти юные нежные цветы до пика удовольствия и боли, медленно и сдержанно глотая кровь из их еще пульсирующих вен. Полагаю, мы хотели посмотреть, удастся ли нам это: питаться, не поддаваясь безумной жажде крови полностью, – мы не думали, что справедливо лишать жизни каждого, кто давал нам пищу. Мы воображали себя благочестивыми и справедливыми, когда баюкали наших упавших в обморок любовников и отправляли их домой, покрытых любовными метками и парой едва заметных ранок, похожих на булавочные уколы.

Конечно, ты в конце концов разузнал об этом.

– Что все это значит? – спросил ты требовательно, когда из нашего дома, спотыкаясь, вышел юноша – с распухшими от поцелуев губами и засохшей кровью на шее, но все еще вполне живой. – Вы вдвоем у меня за спиной пытаетесь создать себе новую семью, не так ли?

– Конечно же, нет, – фыркнула я.

– Нет, нет, любовь моя! – тихо и проникновенно произнесла Магдалена, обхватывая пальцами твою ладонь. Она подвела тебя к ближайшему стулу. – Мы бы никогда не совершили подобного.

– Ты бы не смогла, даже пожелай ты того, да будет тебе известно. Ты еще слишком юна, твоя кровь слишком слаба. Это дело рук Констанцы? – спросил ты, хотя я едва успела вымолвить и пару слов. – Она заразила твой разум своим морализаторством.

– Я ни в чем не виновата! – воскликнула я.

– Это все твоя одержимость правосудием, да? – спросил ты, сверкнув темными глазами. – Ты думаешь, их молодняк невинен, и потому отпускаешь их. Услышь меня, Констанца: ни одно создание на этой несчастной Земле не может похвастаться невинностью. Ни ты, ни я, ни эти дети.

На глаза навернулись непрошеные слезы, и я разозлилась на себя. Я ненавидела плакать у тебя на виду. Я чувствовала, что это дает тебе еще больше власти надо мной, как будто твое сердце было пустой слезницей, а ты так и ждал шанса ее наполнить.

– Любимый, прошу тебя, – взмолилась я.

Спасибо Магдалене, она вмешалась прежде, чем ты успел полностью втоптать меня в грязь. Она устроилась у твоих ног, взметнув в воздух юбки, и положила голову тебе на колено. Она вся была кокетливое раскаяние, но я уже изучила ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что она притворяется – по крайней мере отчасти.

Мы использовали против тебя свои способы: я – невидимость, а она – нежность.

– Это был лишь эксперимент, – сказала Магдалена, придумывая на ходу. – Нам было любопытно, что будет, если оставить их в живых, возможно ли это в принципе. Ты так много говоришь об изучении природы людей и вампиров. Мы просто выпустили несколько особей в дикую природу науки ради.

Ты запустил пальцы себе в волосы, продолжая прожигать взглядом мою кожу в поисках малейших признаков неповиновения. Обычно ты смотрел на нас, словно на горы золота, ни с чем не сравнимые и полные драгоценностей. Но теперь ты смотрел на меня, будто на одну из своих книг. Словно хотел выпытать из меня всю нужную информацию, прежде чем отбросить в сторону.

– Какие вы у меня прилежные, – пробормотал ты. В твоем голосе все еще слышалось подозрение, но, кажется, ее ответ тебя удовлетворил. Пока что.

Что касается меня, я старалась не обижаться на то, как сильно ты ее полюбил. Ты не собирался искать себе новую невесту. Ты просто влюбился, точно так же как влюбилась и я, когда ты представил мне Магдалену. Я не могу винить тебя за это, так? Я старалась не думать о тайных интригах, которые привели к нашей встрече, пока мы по прихоти Магдалены путешествовали из страны в страну. Я пыталась отогнать назойливые мысли о том, как долго ты, вероятно, писал ей письма без моего ведома или согласия, рассказывая все подробности нашей жизни. Склоняя ее на свою сторону.

Я старалась проявлять к тебе великодушие, любовь моя… но однажды посеянные семена сомнения пускают глубокие упрямые корни. Вскоре меня начали грызть подозрения, что ты был не до конца честен, несмотря на радость, которую мне приносила жизнь рядом с тобой и Магдаленой. Меня одолевали подозрения и, что еще опаснее, любопытство.

О том, чтобы спросить тебя напрямую, не могло быть и речи, и выпытывать что-то у Магдалены тоже не хотелось. Если бы ты узнал, что я у тебя за спиной интересуюсь твоим поведением, ты пришел бы в ярость, а мне не хотелось нарушать идиллическую семейную жизнь, которую мы трое вели в те дни. Возможно, я просто струсила, мой господин.

Прости меня. Ты нарушил так много моих границ и оставил мне так мало прав на собственную личную жизнь, что мне показалось справедливым отказать и тебе в частичке твоей.

Мы снимали дом в датской провинции с сараем на заднем дворе, который ты переоборудовал для своих исследований. Ты проводил там больше времени, чем в собственной спальне. Я дождалась, пока вы с Магдаленой отправитесь на охоту, и отправилась на поиски твоих писем. Вы двое любили совместную охоту, ее веселье и острые ощущения. В те дни ты уже оставил меня и мое ложное чувство справедливости в покое, отказавшись от попыток склонить меня к убийству по другой причине.

Я тихо вошла в сарай, стараясь не оставить ни единого следа в грязи, ни единого отпечатка пальца в пыли. Именно здесь ты хранил все новые изобретения, наводнившие научные рынки: барометры, ручные подзорные трубы и счетные машины. Они были аккуратно разложены на твоих рабочих столах. Здесь же ты разложил человеческие кости, взятые у жертв и вымытые вручную, и приобретенный непонятным образом целый череп, покоившийся рядом с парой щипцов и рукописными заметками.

Не обращая внимания на свидетельства твоей омерзительной работы, я принялась искать нечто более ценное: простую деревянную коробку из-под сигар, в которой ты хранил канцелярские принадлежности и памятные письма. Мне не приходилось даже видеть, как наполнялась эта шкатулка, но я знала, что она важна для тебя, потому что мне было запрещено к ней приближаться.

Я заглядывала под листы бумаги и под столы, чтобы порыться в деревянных ящиках, – сердце колотилось от бестактности моего поступка. Я была уверена: прикоснуться к этой шкатулке означало совершить грех, достойный отлучения от твоей милости. Но ведь мне было строго запрещено и заходить без тебя в мастерскую. Что значил еще один грех для моей литании?

Я обнаружила коробку из-под сигар небрежно оставленной на середине стола. Ты даже не задумывался, что у меня хватит силы воли ослушаться тебя, да? Идея о том, что моя воля может быть сильнее твоей, просто не приходила тебе в голову.

Я открыла крышку – с огромной осторожностью. И в награду за упорство нашла пачки писем, написанные твоим твердым, чопорным почерком. Я пролистала их, выискивая те, что были адресованы Магдалене. Клянусь, я лишь хотела знать, как долго вы с ней общались. Мне просто нужно было выяснить, увлекся ли ты ей недавно, как и говорил мне, или ухаживал за ней годами, прямо у меня под носом.

Я нашла ее письма, любовь моя. И множество других. Сначала я была в недоумении. Я не умела читать с той же молниеносной быстротой, что и ты, но я обучилась чтению достаточно, чтобы понимать, что передо мной переписка, начатая много сотен лет назад, еще до нашего знакомства. Некоторые письма были написаны на странных языках, на множестве языков из тех, которые были известны тебе, но не мне, – но несколько из них я расшифровать сумела.

Это были любовные письма. Написанные совершенно незнакомым людям, разбросанным во времени и пространстве. Ты называл этих незнакомцев своими мужьями. Любовниками. Женами.

Я отшатнулась от ящика, будто знаменитая Пандора, впустившая в мир горе. Письма выскользнули у меня из рук и упали на стол. Невозможно. Ты никогда не упоминал о других супругах. Я была твоей первой обращенной, твоей Констанцей. Я пожертвовала всем ради этой короны, а ты взамен усадил меня на королевский трон. Я была для тебя единственной в своем роде. Особенной, даже после того как мы пригласили в наш мир Магдалену. Я была любовью, с которой все началось.

Правда же?

Нет, я и не рассчитывала, что ты не заводил себе любовников, что ты не искал человеческого общества те долгие годы, которые провел, скитаясь по свету. Но я думала, что ты на самом деле был одинок, не имея рядом равного себе, столь же могущественного, проклятого тем же сладким проклятием. Но ты обращал этих людей, по крайней мере, полдюжины и даже держал при себе доказательства этого. Ты заочно соблазнял их, а затем на первых встречах, в первые ночи, наставлял, обещая им целые миры, если только они позволят тебе нанести свой смертельный укус. Ты даже использовал знакомые выражения в своих попытках их покорить.

Это дар.

Жизнь без законов, без ограничений.

Выбор за тобой.

Ты специально выискивал их: поэтов, ученых и принцесс, страдающих от недавней травмы. Тут были выжившие при пожаре, жертвы жестоких браков, голодающие художники и раненые солдаты. Все в чем-то уникальные, все уязвимые. Мне было тошно думать о них, представлять их остекленевшие взгляды, когда ты наконец являлся и говорил им, что пришел поднять их из грязи в князи и подарить им легкую, бессмертную жизнь. И ты скрупулезно записывал их, точно так же как скрупулезно записывал все свои маленькие эксперименты.

Я поспешно собрала письма и положила их туда, где нашла, изо всех сил стараясь вспомнить правильный порядок и расположение. А затем бросилась обратно в дом, и дверь сарая с грохотом захлопнулась у меня за спиной.

Ужасная правда грозила нахлынуть и захлестнуть меня, словно волна, и я чуть не упала на колени от ее мощи. Я была у тебя не первой. Всю нашу совместную жизнь ты хранил от меня секреты.

Я с трудом сглотнула и выбросила эти мысли из головы.

Ты имел право на частную жизнь. Я не должна была вмешиваться в нее, если не хотела узнать то, что может меня расстроить.