Застава

— Выпей на дорожку, — Магда взяла щербатый кувшин и наполнила из него простой деревянный стакан.

Я взяла у неё из рук стакан и заглянула внутрь. На вид и запах жидкость была похожа на квас. Впрочем, без каких-либо сомнений, квасом вот это вот не было, хотя Магда, следуя своим, одной ей понятным правилам и ритуалам, никогда не пыталась отравить визитёров чем-то по-настоящему ядовитым. Я выдохнула и опрокинула в себя стакан. На вкус пойло Магды было… невообразимым. Это было что-то между тухлыми яйцами, жидким дерьмом и самогонкой из опилок с отчётливым привкусом столярного клея. Как та царская самогонка из воспоминаний старика. Желудок скрутило, всё тело вздрогнуло, но я удержала напиток в себе и твёрдо поставила стакан на стол. Хорошо, что я съела перед этим бутерброды.

Не хочу даже предполагать, из чего Магда эту хрень делает.

— Водички?

— Нет. Пойдём разгружаться.

Магда криво усмехнулась и сняла передник.

Мы вышли из её дома. Я заметила, что стараюсь дышать пореже и чуть не задыхаюсь. Пришлось заставить себя вдохнуть полной грудью. Магда заметила моё движение, и чуть повернулась ко мне. Мужики во дворе перестали набивать тюфяки и тоже уставились на меня.

— Даже не думай, — я прошла мимо них в сторону машины.

Магда всё так же лукаво улыбнулась и молча поманила за собой двоих подручных.

Мы вчетвером подошли к автомобилю. Около него стоял тощий тип с растрёпанными рыжеватыми волосами и короткой порослью на щеках. Весь его вид кричал о том, что он не местный и здесь недавно. Я прищурилась, вспоминая потеряшек этой осени. Возможно, это историк из Мейнда, которому неделю назад пришла очень перспективная мысль поговорить о брошенном Шаркеле с местными и заодно выторговать у них какие-нибудь артефакты гибернийцев или даже узнать о руинах, не охраняемых Орденом. Точно, он. Меня он позабавил своими россказнями про то, что гибернийцы использовали камни богов для связи друг с другом, как мы — электрический телеграф. Он ещё всё около береговых камней богов вился.

Что ж, каждый сам себе первый враг. Я его предупреждала, что не стоит соваться в лес.

Лира этот мужик тоже заинтересовал. Мой водитель наклонился вперёд, чтобы лучше слышать беглого учёного. Я прервала их разговор, положив руку на плечо рыжеволосого и отодвинув его в сторону.

— Что я говорила? — тихо спросила я у Лира.

— Я этого парня знаю, он у нас на лесоповале жил месяц, собирал какой-то там фольклор. Ну песни, анекдоты всякие!..

— Ага. А теперь не собирает, — я толкнула Лира в грудь, и он плюхнулся обратно на сидение. Потом я скинула брезент с груза на заднем диване и повернулась к мужикам и Магде.

— Получайте.

Получили деревенские шестнадцать килограмм гвоздей, ящик с деревянными скобами и две бобины бечёвки. Мужики послушно приняли груз и потащили его к заколоченной лавке. За ними увязался рыжий, бросив напоследок мучительный взгляд на Лира. Магда заметила этот взгляд и улыбнулась.

— Он сам выбрал остаться.

— Да знаю, — огрызнулась я.

Лир молча наблюдал за нами. Против моих ожиданий, на Магду он, раскрыв рот, не пялился.

— Это новенький?

— Ещё что-то надо?

Магда оглянулась в сторону своих подручных. Они пытались войти в заколоченную дверь лавки.

— Нет. Остальное для зимовки у нас есть. Весной привезите спичек и спирта.

— Больные есть? — привычно спросила я.

— Нет, разумеется. Меня удивляют твои бесполезные вопросы. Тебе самой не надоело?

— Ещё что-то надо? — терпение, выделенное утром на эту поездку, начало иссякать. Моя воля — я бы сюда не ездила. Каждый раз после общения с Магдой у меня страшно болела голова, и даже я если сидела на месте водителя и не спускалась, потом долго чувствовала раздирающее душу беспокойство. И люди эти. Сжечь бы эту деревеньку, интересно, что будет. А Магду перед этим поколотить, облить смолой и зажарить прямо в её расписной весёленькой избе. Тот-то веселье будет.

И, с большой вероятностью, храмовый трибунал для меня.

Краем глаза я снова заметила рыжего мейндца. Ну вот какого хрена они все слушают задницей, отмахиваются, мол, не дураки, сами разберёмся, а верить начинают, только когда уже вляпаются в дерьмо по ноздри?!

Магда покачала головой и тонко улыбнулась:

— Нет.

— Тогда до весны, — я кивнула Лиру и села рядом с ним. Водитель не стал ничего спрашивать и молча взялся за руль. Мы проехали мимо мужиков, тащивших к дому Магды несколько грубо обтёсанных брёвен, мимо въездных столбов и дальше, дальше, прочь из этого проклятого всеми богами места.

— Зачем им столько гробов? — спросил Лир, когда мы въехали в лес, и гнетущее ощущение, что нам не рады и не желают добра, отступило.

— Чего? — не сразу поняла я. Мне всё ещё было не очень хорошо. Я достала термос и с сожалением поняла, что до крепости мне питья не видать. Ну вот что за невезение!

— Гробы. Около лавки гробы стояли. Штук восемь. На зиму готовят? Мне показалось, у них нет стариков, — Лир чуть сбросил скорость. Я прищурилась. Дорога из деревни выглядела лучше, чем когда мы ехали сюда. Хотя чему я удивляюсь!

— Старые сожрали, — буркнула я.

— Какие старые?

— Забудь, — я достала из сумки огрызок бутерброда и принялась его жевать. Гадкий привкус во рту пропал. — Поехали домой. Я устала.

Лир покосился на меня, но ничего не сказал.

На перевал мы въехали без приключений. Я время от времени корректировала путь, но отпускал нас лес, против ожидания, куда легче, чем впускал. Лишь на спуске с перевала, когда я почувствовала на лице свежий ветер с озера и немного задремала, случилась последняя неприятность этой поездки.

— Смотри, впереди, — выдернул меня из дремоты Лир. Я вздрогнула и уставилась вперёд, ожидая увидеть нечто. Неважно что, но что-то опасное, чему противостоять смогу только я.

Впереди был лес. Подул ветер, и осыпал нас облаком золотых листочков.

— Видишь? Впереди, слева, чёрная.

Я увидела. У обочины метрах в двухстах от нас стояла скрюченная старушка. Она не шевелилась и смотрела в нашу сторону. Я прищурилась. Её руки были пусты, одежда старая, но самая обычная…

— Не смотри на неё, просто проезжай мимо, — велела я. — Хочешь, сяду за руль?

— Да доеду уже, — пробормотал Лир, утопив педаль скорости. Машина заскакала по колдобинам. Мой водитель пристально смотрел только вперёд и промчал мимо бабки, не сбавляя скорости. Я же на неё посмотрела. Мимо промелькнула невообразимая волосатая харя с яростными жёлтыми глазами. Ветер донёс разочарованное рычание.

Лир пожалел подвеску через минуту прыжков по кочкам, но даже сбавив скорость, всё равно старался смотреть только вперёд.

Мы кое-как доползли до перевала, отмеченного ещё одним гибернийским камнем. Верёвок и тряпок на нём почти не было: мало кто сюда ходил, только орденцы весной, проверяя дорогу.

— Теперь я понимаю, почему тут столько платят за зимовку, — пробормотал Лир, изобразив солнечный круг в сторону камня.

— Много платят? — я перевела дыхание, и решила поддержать светский разговор. На спуске чертовщина редко случалась. Может быть, потому что люди рядом, а может, потому что орденцы, те ещё зануды и перестраховщики, что-то закопали в под дорогой.

— Неплохо. Весной родители смогут расплатиться за дом. Правда, если я доживу. Или похоронные тут нормально выплачивают?

— Доживёшь. Снег выпадет, тебе ещё скучно станет без чертовщины.

— Ага, скучно… — Лир сбавил скорость на спуске. Серпантин когда-то насыпали в надежде проложить через хребты дорогу в Болота, но по многим причинам работы сначала приостановили, а потом, после смерти Нуминак и начала войны, вовсе прекратили. Бюджет Ордена тоже не бесконечный.

— Держись. Может, ещё на свадьбу останется.

— В задницу свадьбу, — мирно отозвался Лир. — Меня с тобой за этим отправили? Ну, выяснить, буду ли я бугуртить зимой из-за общества правой руки?

— И это тоже.

— Не буду. Я уже зимовал на Стене Богов, так что крышей не поеду, — Лир скупо улыбнувшись, внезапно перестав выглядеть школьником-переростком. — Я умею слушать, не люблю переспрашивать и не люблю лезть к людям в душу. Я никого не трогаю, пока не трогают меня. Мне казалось, мастер Рахаил это должен был уже заметить.

— Ну надо же, — я не стала напоминать его расспросы о Берлоге. По сравнению с остальными, он и правда слушался меня во всём и сделал всё сходу и правильно.

Лир оглянулся на меня, коротко улыбнувшись, и уставился на дорогу.

Я тоже коротко улыбнулась озеру впереди, но моя улыбка медленно угасла. Хорошо быть умным человеком, не то что я. Впрочему, и умный Лир, и глупая я оказались в старой крепости на руинах Шаркела на зимовку. А значит, есть ли такая уж разница?

2

Когда мне было восемь лет, мама привезла меня в Альдари. Мама показала мне свою сестру, мою тётю, которую я едва знала, улицу, на которой мама выросла и храм, куда тётя водила её в детстве. Я почти ничего не запомнила, только что было очень ярко, что мама разрешила лизнуть мороженое на вафельной тарелочке и что в ванной у тёти был пустой кран. Сколько не крути вентили, ни капли не вытечет. Умываться приходилось с помощью висевшего здесь же рукомойника. Ещё я запомнила брата. Кадм танцевал на празднике, и я была от него в восторге. Он казался мне совершенно неземным и красивым, хотя на пиктографиях у тёти он остался тем, кем был на самом деле: костлявым долговязым подростком в глупом костюме, который они с одноклассниками делали несколько месяцев. Я хотела быть такой же красивой и нарядной, пыталась стащить часть его костюма и повторить танец. Кадм ругался, мама журила и держала меня за руку.

Это были волшебные несколько дней. Их даже не портило то, что мама на несколько дней ложилась в больницу, а вернулась с младенцем на руках. Я к тому времени уже научилась делать вид, что не вижу маминого живота и не понимаю, что это значит. А спрашивать про то, почему брат живёт с тётей мне вовсе в голову не приходило. Живёт и живёт, наверное, так надо.

В ту ночь, когда мы вернулись, мне снова пришлось лежать в своей кровати и притворяться, что я не слышу, как мама с папой ругаются. Папа кричал, что мама сумасшедшая и хочет от меня избавиться, как избавилась от брата, отослав его к сестре. Он говорил, что не хочет такого будущего для своих детей, что он не хочет, чтобы мы оказались в гадючьем круге жрецов, выкинутые из жизни и заброшенные в забытые богами и людьми земли прозябать в неведении. Мама возражала, что не указывает нам, как жить, и что мы вырастем и разберёмся сами. Папа кричал, что она сумасшедшая и он слушать её не хочет и не будет. Мама кричала, что он сам её выбрал и всё знает, и чтобы он не смел её попрекать.

Потом они оба расплакались, обнялись и долго-долго просили друг у друга прощения.

Каждый раз, глядя на моё обиталище с перевала или вершины крепостной башни, я вспоминала слова папы и его ярость на мамино неосторожное предложение отправить меня к тёте. И слёзы мамы, когда тётя двумя годами раньше пыталась оставить меня у себя. Бедные мои родители, бедные мы все.

Мы спускались по серпантину с хребта. Пять петель, ещё полмили по берегу — и мы дома. Мне не надо было смотреть на дорогу и, выпучив глаза — Лир очень смешно пялился перед собой, когда сосредотачивался — крутить рулевое колесо, поэтому я развалилась, подпёрла голову рукой и смотрела на озеро. Редкие облака неторопливо плыли над водой, отражаясь в ней вместе с лиловым пятном Раки над лесом. Извечный огонь сиял и играл на мелкой ряби озера. Красиво. И удивительное дело: стоило нам выехать на серпантин, и как будто всё изменилось. Мир стал ярче, а сердце — биться ровнее. Будь я более сентиментальна, то сказала бы, что это от того, что мы видим дом. Но увы, я знала правду: серпантин проложили орденцы, когда ещё не потеряли надежду протянуть через хребты путь в Норнал, а значит, зарыли под ним пару вагонов охранных амулетов и защитных сеток.

Станция — россыпь приземистых тёмных домиков вокруг большой кирпичной водонапорной башни — жалась к берегу озера, словно боялась леса. Через неё тянулась одноколейка из Лиды в Ракку. Вдали, за туннелем, от неё отходила ветка на другой берег. Лес там поспокойней, и зимой мало что мешало валить лес. Когда-то там была шахта, и, как говорил Рахаил, путь в Болота, но во время порухи всё пришло в запустение, не восстановилось, и наша маленькая станция и крепость числились главным поселением здешней земли, мой храм — главным храмом, а его жрица — главой всех местных жрецов.

Звучит-то как красиво, верховная нина земли! Жаль, на деле выглядит жалко. То есть, как я.

Вокруг храма уже несколько десятилетий стояла маленькая застава ордена. Старые стены из камня не были рассчитаны на современные пушки, поэтому со стороны берега лет тридцать назад рыцари насыпали земляные валы вперемешку с валунами и заклинаниями, утрамбовали, организовали огневые точки для артиллерии и обороняющихся стрелков. Кто именно должен нападать на крепость Ордена в такой дыре по всем правилам современной военной науки и почему такие же валы не насыпали со стороны перевалов, я не знала. Но рыцарям виднее, они умные, не то, что я.

Ещё на восточных склонах валов отлично росли огурцы и клубника, а в прошлом году я умудрилась вырастить почти вызревший арбуз.

Я вытянула шею, разглядывая крепость внизу. Старые стены, перед ними всё ещё зелёные валы и рвы. На валах копошатся две фигурки и закрывают клубнику щепой. Идилия, правда, ложная. Рыцари, не имея возможности подвести во рвы воду, утыкали дно рвов острыми колышками и устроили всякие ловушки для пытающихся пробраться в крепость тайком. Любителям клубники приходилось двигаться крайне осторожно.

Впрочем, зимой от того, что выходило из леса, колья под снегом не помогали.

Я прожила здесь уже четыре года… Целых четыре года! За это время я вросла в здешние камни и, хотя я по-прежнему скучала по городской жизни, уже не представляла другой жизни. Тут была моя комната, мои любимые люди, тут была моя жизнь, мой храм. Если придётся уезжать, это всё останется тут. Мне придётся начинать всё заново — и, скорее всего, снова столкнуться с проблемами, из-за которых я тут и очутилась.

Но, боги, видимо, заметили меня, и решили посмеяться. Мы с Бегом и Андаром знали, когда будет конец и что этой осенью у них заканчивают назначения и, скорее всего, их переведут из крепости куда-то в другое место, где, как сочтут мастера Ордена, им самое место. Но я надеялась, что у нас будет ещё одна зима. Что за месяц до отправки придёт приказ о продлении их вахты. Или что-то случится, и нас втроём переведут в одно место, и не надо будет разлучаться. Я знала, что всё это глупые фантазии, что я предаюсь пустым надеждам, но всё же! Какие только чудеса не случались в нашем чудном мире!

Но три недели назад реальность обрушилась на мои хлипкие надежды всесокрушающей волной — пришла телеграмма об их переводе, а следом — и приказ об их переводе. От горя я написала в сестринство и Синод с просьбой забрать меня отсюда, но ответ пришел только из Синода. Ваше обращение зарегистрировано и поставлено в очередь на рассмотрение в штатном порядке. А значит я могла выкинуть надежду в озеро, я тут навсегда.

Лир спустил нас в долину, проехал мимо столба у поворота и лихо въехал в крепостной двор. Вдали у станции раздался гудок локомотива. Потом ещё один. У меня сердце ёкнуло. На станции стоял поезд что-то разгружал. Я вытянула шею и увидела Бегейра, чинящего гаражные ворота. От души отлегло. Они ещё здесь.

Хотя, Тиара свидетель, иногда мне казалось, что нам всем было бы проще, увези их поезд в моё отсутствие.

Я спрыгнула с ещё не остановившейся машины и подлетела к Бегейру.

— Ну что, новенький вернулся успешно? — рыцарь обнял меня, стараясь не касаться грязными ладонями. Я повисла у него на шее, насколько позволял мой рост, потом расцеловала в обе щёки. Бегейр был моим ровесником, высоким, мощным, с чуть кривым лицом. Его левая скула была выше правой, а щека словно немного ввалилась в череп. Он всем говорил, что это от того, что в юности он сражался с виверном на Стене Богов, а мне по секрету рассказал, что это была драка с другим претендентом во время его подготовки в Ордене, и что с тех пор он остепенился. Я, не реже раза в месяц лечившая ему разбитое лицо, кивала и делала вид, что верю.

— Я испугалась, что вы уже уехали.

Бегейр ещё раз стиснул меня и посерьёзнел.

— Это не по наши души. А вот к тебе приехали.

— Что? — удивилась я. — Меня переводят?

— Нет. Тебе привезли сестру на зимовку.

— Смена? — одна новость лучше другой!

— Вряд ли. Слишком мелкая для смены. Вон сидит с барахлом, — он кивнул мне через плечо. Я огляделась. На крыльце моего храма и вправду появилось новое лицо. Подросток неопределённго пола, с уродливо обкорнанной головой в холщёвой куртке поверх длинного послушнического платья, сидел на деревянном чемодане и хмуро глазел по сторонам. Но раз Бег сказал, что это “она”, то значит, это девчонка. Вот только зачем она здесь?

— Матушка у Рахаила сейчас, а старик велел тебя сразу отправить к ним.

— А чего так срочно?

— Так локомотив стоит, ждёт матушку Играс или как там её. Какая-то шишка вашего ордена, — Бегейр наклонился ко мне и прошептал, — С ней сопровождающий из Безмолвных.

— Да ладно?! — я опешила. — Что, настоящий Безмолвный?

Бег кивнул.

Ничего себе! У меня не было оснований не доверять Бегейру. Раз он сказал, что Безмолвный, то значит, так и есть. Вот только зачем он здесь? Зачем он вообще сопровождает матушку Играс? Безмолвные служили в старом храме Нисабы и охраняли Спящих, а дела людей их никогда особо не трогали. Мне повезло быть знакомым с одним из Безмолвных, правда, лишь потому, что один из них преподавал нам сопротивление материалов. Чтобы мы его слышали, он носил смешную маску с большим отверстием для рта, и мы за глаза дразнили его пупсом — уж больно мастер-наставник Материаловед был похож на детскую игрушку.

— Я побежала. Чем быстрее эта карга отсюда уберётся, тем лучше для всех.

— Карга?

— Потом расскажу, — пообещала я и направилась в донжон крепости выяснять, что же понадобилось от меня почтенной матушке Играс, старшей наставнице сестринства, любимой моей учительнице и человеке, от которого я даже в лучшие годы не ждала ничего хорошего.

Матушка Играс сидела в кабинете магистра Рахаила, на старом колченогом стуле унижений (старик меня на него сажал, когда был мной недоволен) и читала мейндскую газету. В газетнице рядом с ней лежали ещё несколько самых разных изданий, от официального ежемесячного орденского вестника до сборника мейндских сплетен, печально знаменитых “Королевских тайн”. Хотя все выпуски были безнадёжно старыми, интерес на длинноносом птичьем лице матушки выглядел самым неподдельным.

С нашей последней встречи Играс изменилась. Во-первых, наконец-то нормально прокрасила волосы, во-вторых, сменила цвет помады. Или выбрала для этой поездки не самый странный. В моём детстве она любила нелепые яркие цвета, которые ей совершенно не шли, а ещё любила целовать любимых учениц в лбы. Помады она выбирала те, которые, казалось, въедаются в кожу и остаются на губах навсегда, поэтому я провела немало минут, пытаясь оттереть следы её расположения с лица.

А ещё она постарела, и это застало меня врасплох.

В моем внутреннем мирке наставницы оставались такими же, какими я видела их последний в Альдари. Играс была всё той же, знакомой, моей учительницей, но тени под глазами были гуще, чем мне помнилось, а складки на щеках не исчезли, когда она перестала мне улыбаться. Матушка постарела, и я не могла в это поверить. Мне почему-то казалось, что постареть могут боги, но только не она. Она была чем-то незыблемым, стабильным, как тётушка Марта.