Застава

1

<…> Обрадовать мне тебя нечем. Я дошел до Одноглазой, но увы. Махиним не может перевести Ма обратно в Альдари, храм в Серкеле не принадлежит Ордену. Эн Тешуд своего мнения не изменил, впрочем, чего ещё ждать от хрена, подписавшего Ма назначение.

Была небольшая надежда на то, что тётушка всё-таки чего-нибудь добьётся от их матриарха, но увы. Манихим сказала, что их матриарх отправилась на Суд, неделю назад, как я пишу это письмо (сегодня 21 число). Это всё ужасная тайна, никто ни о чём не объявлял, все делают вид, что ничего не случилось. Уж не знаю, чего ждут. Дня два назад в городе была Играс (представляешь, эта карга взяла себе ученицу? Совсем девчонка, вот же ей не повезло), я попытался с ней поговорить о Ма, но не вышло. Её, похоже, на время выборов, решили выслать из Альдари, что её очевидно ужасно злит. Когда я заикнулся о Майе, её чуть не разорвало. Рычала, чтобы я и думать о ней забыл, чтобы я унял тётушку, чтобы мы вынули свои носы из дел сестринства. Потом успокоилась и извинилась, да, но я ни разу в жизни не видел её настолько не в духе.

…видишь, какой я скромный, написал сначала про Ма, а потом уже что получил костис мастера-дознавателя. Возможно, если дела в Городе не осложнятся, то я съезжу весной в Серкел сам, и посмотрю, что там такого интересного, что Ма отказывается возвращаться.

Из переписки мастера-дознавателя Ордена Сулы Намтара и рыцаря-оружейника Ордена Кадма Анзума,

***

Осень в Шеркеле начиналась либо поздно, но бурями и грозами, либо рано — гораздо раньше, чем в Альдари! — но тянулась долго-долго, мягко-мягко. В этом году нам повезло, и осень началась рано. С озера по-прежнему тянуло тёплым ветром, а деревья укутались в золотые ореолы. Наше озеро стало похоже на зеркало в сияющей оправе, а склоны каменных холмов — на пёстрый пертежский ковёр, и в ясную погоду я терялась, в какую сторону смотреть и где вид красивее.

Моя — ладно, наша — машина медленно катился по едва угадывающейся лесной дороге. Весной здесь прошел трактор и пропахал молодую поросль, а следом тяжелый тягач укатал распаханное. После начальство решило, что нашей заставе такая дорогая машина не нужна, и велело перегнать тягач за озеро на лесозаготовки. Там он ближе к концу лета развалился, что вызвало небольшой скандал и обильную переписку с Альдари. Начальник лесопилки попытались выставить виноватым нашего коменданта Рахаила, мол, тягач пришел уже выработавшим свой ресурс, но старик сумел отбиться. Это было ожидаемо, на самом деле, я вот в нём лично не сомневалась. Простые люди в таких местах по десять лет комендантами не сидят. Но настроение Рахаила из-за телеграфных разборок испортилось и уже вторую неделю не желало улучшаться. Когда я к нему сунулась за путевым листом, он на меня наорал, впервые за четыре года.

Но в последний объезд машину с водителем всё же отписал. И подписал все бумаги, что ребята попросили меня ему отнести, побоявшись соваться сами. Как сказала Римма, меня старик любит, а вот её — убьёт.

Я сидела справа от водителя и жалела, что не могу вздремнуть. Отправленный со мной паренёк, Лир, был новеньким и совсем зелёным. В наших местах он появился недавно: месяц провёл на лесопилках, а на зимовку отправился на нашу сторону, как новый автомеханик.

Как новый — вместо Бегейра, надо полагать.

От этой мысли мне становилось не по себе.

По маршруту — и со мной — Лир ехал впервые, а я указывала ему направление. Паренёк, хотя прожил у озера больше месяца, всю необычность и особенность здешних мест ещё до конца не осознал, и время от времени мне приходилось повышать голос, настаивая на моём выборе пути.

К полудню мы, несмотря на сомнения Лира, объехали три камня богов. У каждого мы останавливались на четверть часа, и, пока Лир бегал в кусты или жевал рябину, я осматривала их сохранность, измеряла температуру и смотрела, насколько глыбы изменились в цвете.

Мои действия должны были показаться Лиру совершенно бессмысленными, особенно сование градусника в мох у основания камней. Это не был тот величественный акт веры, который ты ждёшь от служительницы богини. К тому же камни назывались Божьими просто так, лишь из-за того, что на камнях около тропы в Ракку эленийцы выбили воззвания к богам. Знали ли боги об этих возвваниях и питали ли своей силой камни — я не имела ни малейшего понятия. Полагаю, ответа никто не знает. Орден присылал учёных, но половина экспедиции сгинула в лесах, а остальные ничего толком не выяснили, кроме того, что камни весьма занятные. Но это любой мог с первого взгляда определить, и без ученой степени.

Что касается меня, то я своё мнение о происходящем в лесу держала при себе, уж слишком немногое я могла обосновать фактами, а не унылым “мне так чувствуется”. И если бы меня спросили прямо, я бы ответила, что боги плевать хотели на эти камни, гибернийцы ставили их не для поклонения, и записи моей предшественницы в храме только подтверждали мои выводы.

Но никому не приходило в голову спросить глупую сестру Анатеш.

В мои негласные обязанности, как замковой жрицы, входило наблюдение за камнями. Чем бы они не являлись, если в лесу что-то менялось, они реагировали первыми. Никакой системы в изменениях не было, но сам факт, что что-то изменилось, значил, что беда рядом.

К моему облегчению, камни были в порядке и ещё сильнее заросли мхом за лето. За четыре года моей службы они оживали всего один раз — и я не хотела вспоминать ту зимовку. С перевалов ещё до нового года сползла тьма, и мы два месяца просидели за высокими стенами, не смея высунуть нос за ворота. Спустившееся с гор было злым, голодным, и даже рыцари Ордена мало что могли ему противопоставить.

Последним пунктом нашего путешествия была деревня. Она не имела названия и официально не существовала. Но орденцы, к счастью, хорошо знали о способности бумаги игнорировать реальность, и Лир не стал возражать, когда я велела съехать с дороги на зарастающую просеку с едва заметной виляющей колеёй. Только поворчал, что неплохо было бы меня заставить потом перекрашивать кузов и днище машины.

Деревень с нашей стороны озера было ровно три. Одна жалась к железнодорожной станции в полумиле от крепости. Там стояла старенькая заправочная станция, ремонтный сарай и три тупика для поездов, потому что железная дорога была одноколейной. Эта деревня называлась просто и незамысловато: Станция. Обслуживающая станция З-11-Р, если по бумагам. Её населяли охотники, станционные рабочие и временно приезжавшие на раскопки Шаркела учёные. Орденцы обитали в крепости на холме на берегу озера. Там же, в старом храме Тиары, вокруг которого и была построена крепость, жила я. Правда, зимовать приходилось у орденцев в тёплом доме. Формально мне запрещалось так поступать, потому что я была членом Сестринства Тиары, а не Ордена, а храм формально ему не принадлежал. Но зимовать в храме не было ни малейшей возможности. По бумагам он до сих пор отапливался тремя печами в подвале, дрова к которым мне полагалось заготавливать лично с помощью казённого топора и ржавой тачки. Моя предшественница договорилась с орденцами, и храм подключили к крепостной системе отопления. Работала врезка плохо, но хоть храм не промерзал и можно было проводить молитвы.

Вторая деревня была не деревней, а кучкой из пяти изб на берегу озера дальше по берегу, после поворота железной дороги. Раньше там жили рыбаки, но после зимы, когда с перевалов спустилась тьма, дожившие до весны перебрались на Станцию. Летом они возвращались на старое место, но больше никто не рискнул остаться там после листопада.

В третью деревеньку мы сейчас ехали. Она находилась в дюжине стандартных миль по прямой от станции, но по земле надо было преодолеть все пятьдесят: вокруг скального хребта, оврагов, болота и лесных завалов. Это местечко на три десятка домов звалось Берлогой и пользовалось у местных славой места, о котором лучше даже не думать.

К сожалению, только у местных.

Несмотря на запреты и удалённость, некоторые энтузиасты из пришлых, ученых и не очень учёных, пытались в Берлогу пробраться. Цели всегда были самые разные: от поиска других гибернийских городов и праздного этнографического любопытства до желания купить пушные шкурки без орденских посредников и подзаработать. Большую часть летних ходоков деревенские возвращали, осенние и весенние отказывались возвращаться сами, а зимних редко когда находили даже частично.

За последних — если их всё же находили — меня ругал Рахаил, как будто бы моей работой было их спасать. При этом, если я и вправду пыталась кого-то спасти, он злился ещё больше, но я к его непоследовательности уже как-то привыкла.

По дороге к Берлоге начал накрапывать мелкий дождь, и я достала термос с чаем, который мне вручил перед отправкой Бегейр. Как я и ожидала, Лир заметил посудину с намалёванными на голубых боках цветами и бросил на меня полный любопытства взгляд. Что ж, он побил рекорд в негласном пари и уже целые две недели не спрашивает меня о том, о чём обычно спрашивают в первые же дни и затем получают в зубы.

Своеобразной традицией за последние годы стала и отправка со мной в объезд новичков. Этакая проверка на вшивость перед зимовкой. Как он себя поведёт наедине со мной, про которую ему рассказывали столько разных вещей? Меня эти проверки бесили. Во-первых, от них не было никакого толка, раз. Весной нам прислали новенького механика, он спокойно съездил со мной в объезд, а потом переругался со всеми остальными механиками и подрался с Риммой. Рахаил немедленно оформил ему билеты обратно в Лиду и выписал нам Лира. Во-вторых, эти проверки были унизительными — для меня. Я жаловалась Рахаилу, потом ругалась с главным механиком и Риммой, но всё равно, Лира отправили со мной. Лично старик отправил, так хитро, что мне пришлось заткнуться и поехать.

Иногда я ненавидела людей из нашей крепости.

— Будешь? — предложила я, открывая термос.

— Не откажусь, — согласился Лир. — На месте надо будет отдохнуть. Я устал.

— Полчаса точно отдохнёшь, — я дождалась, когда наша машина встанет и передала парню жестяной стаканчик. Лир поблагодарил и всосал в себя чай. Он был на три года младше меня, а внешне — на все пятнадцать. Ложное впечатление складывалось из-за коротких вьющихся волос и ярких, чуть навыкате, прозрачных глаз. Если бы не складки на щеках и шее, я бы приняла его за совсем юного мальчишку, которому одна дорога — на железнодорожную станцию прямым поездом в Альдари доучиваться за школьной партой.

— А что там за деревня?

— Да самая обычная. Даже не самая мелкая. Душ сорок, наверное, — не стала врать я. — Живут пушниной, мёдом и орехами, нам особых проблем не доставляют.

— А почему мастер Рахаил запретил мне высаживаться в ней из машины?

Я чуть не подавилась чаем. Нет, я не удивилась, что его предупредили, но кто предупредил! Точнее, удивительно, что этот же человек перед выездом ничего мне об этом не сказал, просто поручил хорошенько присмотреться к новенькому и оценить его, узнать о семье, жизни и есть ли у него “личные привязанности”. И зачем меня было привлекать, раз уже сам начал? Буду себя чувствовать бессовестной сводней.

— Она самая обычная, пока ты сидишь на своём месте. И я не шучу, не вылезай. Там народ… есть некоторые особенности. Это трудно объяснить, но просто знай, что старику даже не придётся писать отчёт о потерях.

— Почему?

— Сам не захочешь возвращаться. На леспоповале тебе не рассказывали? На этом берегу много гиблых мест, где чёрт те что творится.

— Кое-что рассказывали, но я не очень верю в чертовщину. Она редко оказывается правдой. Если мы не в Норнале, разумеется, — он хрипло хохотнул.

— В этом лесу она вполне себе правда.

— Значит, мне сидеть и не высовываться?

— В точку.

— А тебе?

— А мне можно. Тиара защищает, — обычно эта фраза значила, что продолжать расспрашивать дальше бесполезно. Тиара защищает — и весь мир с правилами для простых смертных идут нахрен.

Лир всё понял верно и не стал настаивать, допил чай и повёз нас дальше. Бутерброды попросил оставить ему на отдых, пока он будет сидеть в машине и обозревать самую обычную лесную деревню, в которой нельзя выходить из машины.

Свой хлеб с мясом я съела, поглядывая на деревья.

— Слушай, я ещё хотел спросить.

— Ну.

— Мне кажется, или тут дорога меняется? Издали вижу одно, подъезжаем, другое.

— Давно началось?

— После второго камня. Это та самая чертовщина, из-за которой мне выходить нельзя?

— Вроде того. Здешние леса не очень дружелюбны.

— А тебя защищает Тиара?

— А меня защищает Тиара.

Первым признаком того, что мы приближаемся к жилью, стал чёрный гибернийский столб со сбитой верхушкой и увешанный верёвками с узлами и цветными тряпочками. Часть из них почти истлела за годы, а часть была совсем свежими. Это не было чем-то особенным: камень, торчащий у берега озера недалеко от станции, тоже обвешали лентами и лоскутами. И два дуба у ручья, где обычно молились Анахите. Боже, да во всех известных землях люди на такие места что-нибудь, да вешают. Но этот камень всё равно вызывал у меня тревогу и раздражение. Возможно, потому что он выглядел ужасно нормальным и знакомым, а берложники были не тем, о чём я хотела думать, как о людях.

Я подняла руку и попросила остановиться.

— Что-то случилось?

— Маленький инструктаж.

— Опять?

— Снова. Запомни, что тебе нельзя ни в коем случае покидать машину. Как бы ни хотелось.

— А если до ветру надо?

— Через бортик не сможешь?

— А если посрать?

— Тоже через бортик.

— А что будет, если покину?

Я задумалась, как бы объяснить.

— Скажем так. Останешься в этой деревне навсегда.

— Умру?

— Нет, просто останешься. Сам не захочешь уходить. Я же говорю, места тут с чертовщинкой, ну. Так что если хочешь успешно перезимовать, сиди внутри. С машины не спускайся, вообще ни под каким предлогом. Даже если начнётся верховой пожар, пришествие Амана, будут убивать детей и жрать их у тебя на глазах… Короче, каждому своё показывают, я не знаю, что они найдут у тебя в голове. Еды не бери. Питьё тоже, — на всякий случай ещё раз напомнила я.

— Козлёночком стану?

— Да. Буквально. Вообще ничего не бери.

— Понял. А что будешь делать ты?

— Пойду проповедовать им свет Тиары, — почти не соврала я. — Ну, и гвозди им надо отгрузить. А то не сумеют перезимовать, и припрутся к крепости, а Рахаил говорил, что патронов в этом году на них нам не прислали. А теперь пошли в кусты.

Справив все нужды, мы снова покатились вперёд. Дорога около Берлоги выглядела не так плачевно, как в выше на хребте. Её расчищали и поддерживали в порядке, хотя было видно, что пользуются редко. Лир молча следовал моим указаниям, только когда мы выехали из-под древесных крон на расчищенный межник перед деревней, спросил:

— А что будет, если они придут к крепости?

— Не знаю, спроси у старика. Он, говорят, это видел.

Лир покачал головой.

— Подписался на приключения, а.

Внешне Берлога выглядела деревня деревней. Домики, главная улица, полосы огородов. Сотни таких забытых всеми богами уголков разбросаны по землям Ордена, и тысячи — по всем Вольным Землям. Дела до них обычно никому не было, и я смутно представляла, зачем они вообще существуют. Нет, я сама выбрала жить в таком диком углу, но я жила хотя бы в крепости Ордена, где был телеграф, газеты и железная дорога, на которой можно отсюда уехать.

Берлога лежала в небольшой долине между двумя медвежьими хребтами. По дну д олины бежал ручей в каменном русле. На его правом берегу, если смотреть оттуда, откуда мы выехали, раскинулись две дюжины бревенчатых домиков с низкими замшелыми крышами. Некоторые так вросли в землю, что с трудом угадывались среди зелёной травы. Я не знала, живёт ли в них кто-нибудь на самом деле, во дворы летом меня не пускали. Точнее, не то, чтобы не пускали, я сама не решалась соваться. Для демонстрации смелости мне хватало проверенного маршрута в лавку и в горницу деревенской старостихи.

Лир уверенно проехал между двумя столбами-воротами, потом по единственной улице к лавке. Сезон закончился, и эту избу заколотили на зиму. В ней отродясь ничем не торговали, но все пять лет, что я провела на этом берегу, осенью её заколачивали, а весной — расколачивали. Возможно, берложники так пытались изобразить из себя нормальных. Ну, как могли изобразить.

Рядом с лавкой теперь строгали доски и сколачивали ящики в человеческий рост. Лир по моему указанию медленно проехал мимо ящиков на другой конец деревенской площади. Ворота деревенской старосты были широко распахнуты, а на дворе кипела работа: там тоже колотили ящики.

Каждую осень в Берлоге можно было увидеть одну и ту же картину: колотят ящики. Куда они по весне девают старые, я не представляла, а моя предшественница в записках ничего об этом не написала. Рахаил предполагал, что по весне они сжирают ящики с голодухи, и вспоминал свою собственную юность, когда он на лесозаготовках из опилок и такой-то дэвовой задницы гнал просто-таки королевский самогон.

Я очень сомневалась, что берложники варят из ящиков самогон.

Лир, к моему облегчению, едва мы заглушили мотор, достал из своей сумки пачку бутербродов и принялся их есть, демонстративно не обращая внимания на местных. Они-то заметили новенького, но так как зима была уже близко, дальше вялых зазываний сходить выпить с ними по кружке и рассказать, что нового в мире, не пошло. Приближающаяся зимовка занимала все их скудные умишки и делала очень тупыми. Подошла побитая лесной жизнью баба — я её плохо помнила, она появилась до меня — и, распахнув кафтан и оттянув ворот рубахи почти до пупка, принялась гнусаво зазывать Лира на сеновал. Парень подавился бутербродом и сделал вид, что не видит и не слышит. Я решила, что Лир всё-таки из правильного теста, и пошла в распахнутые ворота.

На дворе старосты не было никакой скотины. Только вяло блеяла коза, но я сомневалась, что Магда ею занималась лично. В Берлоге вообще было мало скотины и совершенно не было кошек и собак. Я как-то интереса ради привезла сюда крепостного кота. Животное из машины вытащить так и не удалось. Бедняга орал и вырывалось так, что я плюнула и вернула его на станцию.

Внешне дом Магды выглядел чудесным видением. Он единственный во всей деревне был ярко раскрашен: ставни, наличники и крыльцо были как будто бы вчера подновлены, а на воротах нарисованы румяные небесные птицы в высоких венцах и с петушиными хвостами. По сравнению с пустыми замшелыми избами на окраинах выглядело очень живо.

Я прошла мимо трёх мужиков, набивающих мешки стружкой. Они вяло повернули головы в мою сторону, словно не очень понимая, что я такое, и вернулись к своему занятию. Я поднялась по расписному крыльцу, пинком открыла прикрытую дверь и вошла в дом.

Магда сидела в тёмной горнице перед открытым очагом и молча размешивала что-то в котле. Что именно, я не имела ни малейшего понятия и не была уверена, что хочу это знать. И воняло оно гадко.

— Я привезла, как и договаривались. Железо, гвозди, — здороваться с Магдой я не собиралась.

— Хорошо, они нам пригодятся. В этом году случилось пополнение, — на вид Магде было сложно дать больше тридцати, и она была красивой женщиной. По-настоящему красивой, с чистой кожей, тёмными глазами и густыми чёрными волосами ниже пояса. Не знай я, что она такое, я бы влюбилась с первого взгляда. Или даже знай, влюбилась бы без памяти, как все бедолаги снаружи. Но — Тиара защищает.

— Пошли, заберёте.

— Ты одна?

— С водителем.

— Останетесь на ужин? Я угощаю.

— Нет, спасибо.

— Погода меняется, идёт буря. Будет плохо, если вы не вернётесь в крепость от меня. Не хочу ссориться с Орденом.

— Спасибо, обойдёмся. Пойдём, заберёшь груз.

Магда прищурилась, вытерла о передник руки и подошла к столу. Я скрипнула зубами. Ну вот, началось. С Магдой нельзя было спорить. Магде нельзя было отказывать и грубить. Магда никогда не нападала первой. Я ещё ни разу не нарывалась на её гнев, но говорили, что лучше до такого не доводить, а то “будет плохо”. Я не была героем, чтобы узнавать, в чём именно заключается это “плохо”.