Застава

Рахаил сидел в своём кресле, а окна стоял Безмолвный в белой маске с красными полосами. Его маска была грубой, пучеглазой и пугающей, потому что вместо рта у него были три грубые вертикальные прорези. И одет он был как-то несуразно, в самую обычную тряпичную куртку поверх поношенной тёмно-синей хламиды жреца Нисабы.

Под их пристальными взглядами мы молча обнялись. Играс влажно поцеловала меня в щёку, и я с трудом подавила движение руки, чтобы стереть с кожи её помаду.

— Оставлю вас, — Рахаил кивнул Играс и, прихватив ключи от сейфа, вышел. Безмолвный молча вышел следом, мазнув меня шлейфом каких-то кислых духов. Я аж закашлялась — и отстранилась от матушки. Хватит с нас нежностей. Та не стала возражать и вернулась на стул.

— Рада тебя видеть. Живой и вроде как здоровой, — она посмотрела на меня снизу вверх. Её лицо разгладилось после радостной гримасы, и мне немедленно стало не по себе: точно такое же лицо у неё становилось, когда она закрывала дверь класса и начинала меня отчитывать. Насколько я знала, Играс так вела только со мной — последствия того, что то ли я была её любимой ученицей, то ли потому что я племянница уже её любимой учительницы, и поэтому со мной можно было так обращаться.

Мне не понравилось, что я до сих пор боюсь этого лица. Я подтянула из угла колченогую табуретку и села перед старухой.

— Вы приехали меня забрать? — прямо спросила я, хотя знала, что это не так. Играс пожевала губами.

— Нет. Не в этот сезон. Твоё письмо с просьбой о переводе я получила, к сведению приняла. Но я не совет, а совет счёл нецелесообразным переводить тебя в другое место, потому что на место тебя другую сестру не назначат.

Я подумала, не назначат, потому что это храм синода, или сестёр уже не осталось, но почему-то не спросила. Вот всегда я так.

— Меня сюда назначил Синод. Им я тоже написала.

— Да, Тешуд мне сказал, что получил от тебя просьбу о переводе. Он поставил тебя в очередь на рассмотрение, но раньше весны она не придёт.

Я пожала плечами. Ну вот, всё как я и подозревала. Глупая Анатеш сидит в своём храме, и всем хорошо. У сестринства есть храм, у ордена есь жрица, у Синода — закрытое место в заднице мира. Одна сестра Анатеш недовольна, но что она может сделать? Покинуть храм и стать отступницей? О да, отличная перспектива. Разве что в Мейнд после этого бежать, там обожают наших отступников.

И самое печальное, в моём безвыходном положении виновата только я сама. Я сама попросила себе назначение как можно дальше от дома, я сама подписала все бумаги и сама сюда приехала, не слушая ни тёти, ни брата, ни Сулы, ни даже эн Тешуда.

— Зачем вы тогда ко мне приехали, если не забрать меня отсюда?

— У меня есть к тебе дело. Я собираюсь приложить все усилия, чтобы вытащить тебя отсюда, Майя, но пока ты здесь, у меня есть очень важное дело. Сестринство направило к тебе ученицу.

Я приподняла брови. Играс немой вопрос проигнорировала.

— Ну, не совсем ученицу. У девочки есть определённые проблемы, из-за которых её пришлось отправить к тебе, — Играс достала из наплечной сумки папку. — Держи. Здесь всё, что совет счёл нужным сообщить тебе.

— Совет?

— Ага, ты читай.

Я открыла папку. Камалин из дома Латты, род Сокола Первых Людей, сирота… как это вообще у Первых Людей возможно? Род Сокола весь закончился, что ли?…пятнадцать лет, успеваемость выше среднего, результаты тестирования выше среднего, допущена к прохождению первой ступени экзаменов, рекомендации, хорошие рекомендации!.. А, от матери-настоятельницы. Ну ничего себе! Эта мерзкая тётка отродясь никого на моей памяти не хвалила, тем более так восторженно.

— Дальше читай, — велела Играс, заглянув в бумаги. Потом она достала сигарету и трясущимися руками чиркнула спичкой.

Я послушно пролистала оставшиеся рекомендации и результаты психологического тестирования. Последнее неожиданно оказалось не очень хорошим. Я прищурилась. Так и есть, его проводили орденцы и мыслеплёт Дома Тишины. То есть, не преподаватели обители.

— Дальше, дальше. Не тяни. Там справка за этот год, сисенькая.

Я долистала до искомой бумаги. Голубоватый орденский медицинский бланк на казённой полупрозрачной бумаге, на которой расплываются все чернила. Матушка выдохнула сизый дым и отвернулась от меня. Я с удивлением посмотрела на её кривой шиньон и вернулась к бланку. Кто-кто, а эта женщина никогда не испытывала трудностей, чтобы приказать или вывалить на голову какую-нибудь неприятную информацию.

Что же за ребёнка мне прислали?

Итак, Камалин аз Латта, ученица сестринства, возраст, рост, категория здоровья… и лечение в орденской больнице, сложный перелом руки и “нервное потрясение”. На следующей бумажке, тоже тонкой и как будто старой и грязной, была выписка из официального расследования “инцидента” в летнем учебном лагере под Лидой. Конфликт между учениками, который почему-то во второй половине предложения оказался “издевательством” и “массовой дракой”. Список имён прилагался, как и перечисление травм у трёх подростков. Мотивом значился некий “конфликт”. Я посмотрела, есть ли продолжение, но увы. На обороте листа значилось, что наказание уже вынесено, а в соответствии с договором между Сестринством и Орденом ученице Камалин аз Латта передают сестринству для вынесения наказания.

Вынесения наказания, значит. Я открыла рот. Потом закрыла. Потом из папки выскользнул ещё один казённый листок. Лидская комиссия по делам детей, справка, заседание прошло месяц назад и рекомендовало “для блага рассматриваемой” отстранение и лечение в “профильном учреждении”. Рядом от руки химическим карандашом был нацарапан код направления лечения. Мне он ни о чём не сказал. Я ещё раз прочла описание полученных физических подтверждений и заключение врача.

Я полминуты подбирала слова. Играс ждала моей реакции, и, не дождавшись, пояснила:

— Её рекомендовали отправить во френиатрическую больницу.

Вот теперь понятней. Волшебников во френиатрических лечебницах лечили, когда их дар выходил из-под контроля и начинал вредить им самим или окружающим. Вот только унылый подросток на моём крыльце не выглядел опасным или помешанным. Да им бы даже билет не выписали, если бы эта Камалин правда нуждалась в лечении.

— Что и когда с ней случилось?

— В начале лета, в лагере. Она с кем-то повздорила, или с ней кто-то повздорил, я так и не поняла. Её вытащили в лес и кинули в то ли яму, то ли заперли в старом подвале, в общем, хотели наказать. Сама знаешь, дети жестокие. А Камалин… не очень любит темноту и к тому же зимой осталась сиротой. У неё случился пробой, выбралась и побила их. А они, перепугавшись, её. Потом их лечили.

— А потом начались проблемы.

— А потом начались проблемы, — согласилась матушка, не оборачиваясь. — В целом, девочка пришла в себя, но… обучение дальше проходить по основной программе вместе со своей группой не может.

— Совсем?

— Пока не ясно. Она очень стойкая… ай, ладно. Туповатая она. Сама увидишь. Мы думали, что она быстро оправится, с таких всё как с гуся вода. Знаешь, как Ракха. Никогда ни в чём не виноваты, всегда правы и великолепны в своей правоте. Но девчонка почти сразу стала мучиться кошмарами и вредить себе. С кошмарами таблетки справились, а вот с тем, что она калечит себя во сне, нет.

— Она не справляется с учёбой, винит себя, теряет стабильность в медитации и молитвах, и справляется ещё хуже? А ор Ракхи и запирание в комнате не работают?

Матушка внезапно засмеялась. Я аж вздрогнула: за годы успела забыть эти мерзкие звуки. Играс смеялась нервно, подхрюкивая и гримасничая. Отвратительно она смеялась. Хуже был только её добродушный смех, напрочь неестественный и такой же подвизгивающий. Отвратительный смех, особенно когда она выше тебя и треплет тебя без спросу по затылку.

Но почему-то я сейчас очень ясно поняла, что Игарс не весело, а очень плохо.

— Поверь, в её ужасно особом случае Ракха даже голос ни разу не подняла.

— Да ладно?! — это было и правда неожиданно. Ракха, мать-настоятельница нашей обители и заодно директорша последней альдарской школы для девочек, орать любила. Очень любила. И пугать, и оскорблять, и запирать в пустой молельной комнате. Я её боялась до дрожи в коленях. Для маленькой сироты из Ур-Маны не было на свете никого и ничего хуже, чем мать-настоятельница, её синий костюм с юбкой по колено и тяжелыми духами, отдающими сивухой. Я не знала, что это за запах, но он меня пугал. Потом уже я точно узнала, что она не пила, а просто покупала самые ужасные духи, какие только можно найти на городских развалах. Наверное, трезвость была единственной хорошей чертой матери-наставницы Ракхи. А так она орала и пугала. Орала даже на тётушку Марту орала, когда та пришла с ней разбираться, но тётушка поорать тоже любила. И с тех пор Ракха перестала обращать на меня внимание, что меня более, чем устраивало.

А вот других родителей нет, и до выпуска из шестнадцати девочек моего класса дотянуло только семеро, что было катастрофой. Почему матриарх вообще позволяла Ракхе руководить школой — не знала даже тётушка. Позволяла — и всё. С матриархом не спорят, даже если всем видно, что разум уже давно простился с её мудростью Лавией.

Ещё одна проблема сестринства — среди многих других — из-за который оно пришло в такой упадок.

Играс вздохнула и перестала улыбаться.

— Чистая правда, Мая, и поэтому я привезла её к тебе. Совет постановил её отчислить и отправить лечиться…

— Подождите! У нас же самих есть врачи, почему её не отправили к Унаните, она же меня лечил!

— Унанита отказалась.

Вот этого я точно не ожидала. Унанита лечила меня в своё время, и я помнила её как очень мягкую и добрую женщину, которая непонятно почему служила Тиаре, когда должна была — Элени.

— Но почему?

— Потому. И поэтому я её привезла сюда.

— А кто её тут лечить-то будет?! Нин, так нельзя же! — я всё же повысила голос. Не хорошо кричать на старших, но у меня были причины ужаснуться ситуации. Во многом потому, что я о-очень, прямо таки очень-очень-очень хорошо помнила, что со мной было, когда Унаните потребовалось лечить мою не очень умную голову. Если у девочки хоть десятая доля моих проблем, то я не справлюсь и сделаю ей хуже.

Играс пожевала сигарету и подошла ко мне. Она была сильно ниже меня, и мне пришлось нагнуться, чтобы смотреть ей в глаза.

— Майя, я тебе по большому секрету расскажу: мать Лавия умерла. Месяц назад. Преемницу избрали, ей стала сестра Рафиз. Но о смерти Лавии пока официально не объявили, потому что… Не буду мучить тебя всеми пробелмами нашего сестринства, но Синод Рафиз может и не утвердить, совет же единодушно избрал её, и что делать в этой ситуации никто не знает.

— Так уж единодушно? — усомнилась я, зная, как Играс ненавидела мать Рафиз.

— Я прогуляла выборы, — пожала плечами Играс. — Ужасно неудачно застряла в Ракке во время бури. А в Ракку попала случайно, перепутав местные поезда.

Я против воли улыбнулась. Играс — тоже.

— Так что когда я вернулась, то всё уже закончилось, я пожаловалась на свои злоключения и повозмущалась, какой нехороший Синод, раз не желает признавать Рафиз новым матрархом, пока не объявлено о смерти Лавии.

Вот тут мне стало не до смеха. Раз Играс увернулась от голосования, значит, подозревала, что её никто не поддержит и что придётся либо голосовать за и ставить свою подпись в протоколе, либо голосовать против Рафиз и поять же расписываться в протоколе. А зная характер Рафиз…

— Всё сестринство за неё?

Играс, угадав мои мысли, достала свой портсигар и протянула мне. Я взяла одну ароматную палочку и раскурила. Хех, мята, душица, шалфей и какой-то сор. Захотелось закашляться.

— Пф… я бы сказала, половина. Винить их не могу, Рафиз семьдесят лет ждала возможности напялить на себя венец, и, Богиня видит, кто угодно, кто не Лавия, будет для сестринства лучше. А остальные просто как ты. Пока Рафиз не лезет в их храмы, она для них хорошая. Впрочем, у нас есть и героиня, которая успела приехать на совет и даже проголосовала против.

— И кто же это?

— Ракха, представляешь? — Играс покачала головой. — Ещё, говорят, возмутилась тем, что смерть Лавии скрывают.

— И что, она до сих пор жива? — я вспомнила рекомендации девочки. Мать-настоятельница её очень хвалила. А Унанита отказалась лечить. Не поэтому ли Играс её привезла ко мне?

— Да, жива. Если её снять, то в школу заявится учебная инспекция, а любая инспекция эту жалкое заведение закроет, чего Рафиз допустить не может.

Я кивнула.

— Нин, это всё интересно, но причём тут я и эта девочка Камалин?

— Ты прочитала же её личное дело, — матушка многозначительно поиграла бровями.

— Я всё ещё не понимаю.

Брови Играс встали мостиком.

Ну нет, так дело не пойдёт.

— Не понимаю, — твёрдо сказала я. — Девочке нужен врач, здесь врачей нет, я точно знаю. Я её вылечить не смогу, я со своей головой едва справляюсь. Тем более я не справлюсь, если от неё отказалась Унанита. Значит, ей тем более для её же блага надо в больницу.

— Да что ж с тобой делать! — старуха закатила глаза. — Девочка — племянница Ракхи. Осталась без матери этой зимой, и Ракха привезла её в Лиду из Маруты.

Я отстранённо заметила, что считаю, что неизвестная сестра (или жена брата, или кто она там) матери-наставницы забралась так далеко именно из-за родства с Ракхой.

Будь у меня вместо брата что-то вроде Ракхи, я бы тоже сбежала.

…хотя я и от Кадма, если подумать, тоже сбежала…

— Ракха в отношении этого ребёнка показала себя с очень неожиданной стороны, — криво улыбнулась Играс.

— Нет! — я сунула папку обратно Играс. — Нет, везите её обратно.

— Да ты дослушай!

— Нет! В ваших играх я не участвую! Мстить Ракхе — без меня! И это Аман вас побери, даже не низко! Это… Это мерзость! Вы мстите ей через ребёнка!..

Играс махнула пальцами по моим губам, и я заткнулась. Мой голос пропал, а зубы клацнули друг о друга. Язык прилип к нёбу, а губы онемели.

— Помолчи пожалуйста, — Играс утопила свой окурок в стакане с водой и достала новую сигарету. — Ты чем меня слушала? Я не предлагаю тебе месть. Сама с этим разберёшься. Я прошу тебя спрятать девчонку у себя и потянуть время. Совет школы постановил её исключить и отправить лечиться. Унанита отказала ей в помощи. А значит, девочка должна отправиться в обычный приют и обычную больницу. Формально у неё никого нет, Ракха отказалась от мира. Камалин станет государственной сиротой при живой тётке и после всего пережитого, а это жестоко.

Я попыталась сказать, что многие сироты через это проходят, но не смогал расцепить зубы. Язык тоже не слушался. Вот старая ведьма, как же бесят её фокусы! Что в детстве, что сейчас. Сейчас — тем более, потому что я не ребёнок и никто не давал ей права такое со мной творить!

— Девчонка страдает, и в душе она на самом деле ничего так. Туповата, но кто в нашем мире по-настоящему умный? Совет был несправедлив к ней из-за Ракхи и потому что Рафиз не на её стороне. Унанита отказалась её лечить потому же, из мелкой злобной мстительности, хотя могла помочь: она сама сказала, что можно было бы обойтись и её силами и не высылать девочку из Обители.

Вот значит как.

Я расслабилась, представила, что мои губы вовсе не склеены, язык послушен, и стёрла чары с губ.

— Унанина казалась мне хорошей, — сказала я.

— Она хорошая. Но все мы оступаемся.

— А в чём ваша выгода в этой истории?

— Я не могу сделать что-то хорошее просто так?.. Ой, не смотри так! Против твоего исключения я тоже голосовала, если вспомнишь. Ну что, возьмёшь девочку?

— Я не врач.

— Унанита оставила инструкции. Она считает, что девчонка оправится, ей просто нужно время и отдых.

— А мозгоправ? Вот эти все разговоры по душам, нарисуй мне свой класс, нарисуй любимую учительницу? — наверное, это было какое-то колдовство Играс, потому что всё внутри меня требовало сказать “нет” и уйти, но я почему-то это “нет” не говорила. Сердце было возмущено предложением ввязаться в дрязги старших сестёр, а разум говорил, что она права, девочка окажется в приюте с её ужасными проблемами. Разум говорил, что я не справлюсь, я не врач, я вообще ничто, и я сделаю девочке хуже, чем казённый мозгоправ. Ребёнок вредит себе во сне — это же катастрофа! Но сердце почему-то упрямилось и требовало справиться.

Иногда я ненавидела саму себя.

— По моей просьбе совет дал девчонке ещё шанс. Я предложила отправить её на полгода к тебе. Ты… была в схожей ситуации и знаешь, что она чувствует. Возможно, поможешь успокоиться и вернуться к обучению.

— Ну это прям очень легко, ага. Но допустим, я согласна. Что будет, если я не справлюсь? Я не мозгоправ, а так, даже не наставница. Я могу и навредить. Что с ней и со мной тогда будет? Вышлете меня в ещё более медвежий угол?

— Тебе — ничего не будет. Но я лично надеюсь на успех. Ты… скажем так, ты не самая лучшая моя ученица. Но Тиара за что-то любит тебя, — “в отличие от меня” она не договорила, но по ироничной улыбке я догадалась, о чём наставница думает. — Возможно, ты не так уж и неправа в своём служении. Если сумеешь вернуть девчонку к учёбе, это будет белый камушек в твою пользу.

— Что за камушек?

— Забудь, так, неудачная аллегория. Майя, пожалуйста. Я не втягиваю тебя в дрязги сестёр, а прошу спасти от них девочку. Сдать Камалин в приют мы всегда успеем. Она не безнадёжна. Пусть до весны поживёт у тебя, отоспится, подготовитесь к экзаменам. А к весне мало ли, что случится. Но что-нибудь случится, и про девочку забудут. Может быть Ракху снимут, а может быть, Синод не утвердит Рафиз.

Что-нибудь, да случится, повторила я про себя. Вот так просто. А с другой стороны, полгода — большой срок. К тому же вряд ли меня отсюда заберут прямо как наступит календарная весна. Если Играс и правда организует мне перевод, всё равно, хорошо, если в начале лета уедем.

Я в последний раз взвесила аргументы “за” и “против”. Их было много, поэтому я я свела их к простым “хочу я себе головной боли или не хочу”. Головной боли я не хотела. Я хотела чтобы всё было по-старому, мои мальчики не уезжали, или мы как-то вернулись в Альдари, и там всё продолжилось как здесь, только с магазинами, кино и новыми книгами в книжном, а не по спецзаказу через библиотеку. Племянницу Ракхи я в своей жизни не хотела.