Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

Екатерина Александровна Стройновская – красавица-дочь разорившегося генерал-лейтенанта Буткевича, соседа Пушкиных по Фонтанке. В 1819 году она вышла замуж за 70-летнего сенатора гр. Стройновского и жила потом в приобретенном для нее доме по другую от Пушкиных сторону (ныне – дом 167). Муж поселил ее в особняке, украшенном прекрасно подобранной коллекцией картин и привезенными из Италии скульптурами Кановы. На первом (и, видимо, единственном) в ее жизни светском балу она танцевала контрданс с Александром I, а сердцеед и красавец А. И. Чернышев, в будущем военный министр, граф и светлейший князь, не отходил от нее в течение всего вечера. После этого-то бала муж и запер ее в роскошном особняке, откуда выходила она только в свою приходскую церковь – церковь Покрова. Эта грустная история вся прошла на глазах Пушкина. Они жили в одном приходе, она была на год моложе него.

…Я живу Теперь не там, но верною мечтою Люблю летать, заснувши наяву, В Коломну, к Покрову – и в воскресенье Там слушать русское богослуженье. Туда, я помню, ездила всегда Графиня… (звали как, не помню, право) Она была богата, молода; Входила в церковь с шумом, величаво; Молилась гордо (где была горда!). Бывало, грешен! все гляжу направо, Все на нее. <…> Она казалась хладный идеал Тщеславия. Его б вы в ней узнали; Но сквозь надменность эту я читал Иную повесть: долгие печали, Смиренье жалоб… В них-то я вникал, Невольный взор они-то привлекали… «Домик в Коломне», стр. XX–XXIV.

И в написанной три года спустя второй петербургской повести, «Медный всадник», Пушкин снова возвращается в Коломну. Его Евгений

Живет в Коломне; где-то служит, Дичится знатных и не тужит Ни о почиющей родне, Ни о забытой старине.

В Коломне, в доме Клокачева, Пушкины занимали верхний, третий, этаж (это сейчас дом пятиэтажный!). На втором жили Корфы – семья соученика Пушкина по Лицею. В послелицейские годы в воскресных танцевальных вечерах у Корфов принимает участие, среди многих других, и «семейство славного нашего Пушкина, жившее в одном с нами доме».

В 1833 г. по просьбе М. А. Корфа Пушкин помогает одному из участников этих вечеров устроиться переводчиком к Смирдину. Он пишет Корфу: «Радуюсь, что на твое дружеское письмо мог отвечать удовлетворительно и исполнить твое приказание. Весь твой Александр Пушкин».

В книге Ольги Голубевой «М. А. Корф» сказано, что еще в Лицее Корф мечтал собрать сведения обо всем, что было написано о России на иностранных языках. Много лет он делал библиографические записи и, став директором Публичной библиотеки, создал там отделение «Россика», которое, по словам В. В. Стасова, представляло собой «учреждение совершенно беспримерное в Европе».

В 1836 году Корф по просьбе Пушкина прислал ему для работы над историей Петра I каталог иноязычных сочинений о России, составленный им самим. Пушкин ответил: «Вчерашняя посылка твоя мне драгоценна во всех отношениях и останется у меня памятником. Право, жалею, что государственная служба отняла у нас историка. Не надеюсь тебя заменить. Прочитав эту номенклатуру, я испугался и устыдился: большая часть цитированных книг мне неизвестна. Употреблю всевозможные старания, дабы их достать. Какое поле – эта новейшая русская история! И как подумаешь, что оно вовсе еще не обработано и что кроме нас, русских, никто того не может и предпринять! – Но история долга, жизнь коротка, а пуще всего человеческая природа ленива (русская природа в особенности). До свиданья… Сердцем тебе преданный А. П. 14 окт.».

А четыре месяца спустя, 17 февраля 1837 года, Корф пишет Вольховскому: «При получении этого письма ты будешь уже, конечно, знать о нашей общей потере: мы лишились нашего Пушкина, и каким еще образом! Во время всего этого происшествия, во время его смерти и похорон, я сам томился еще в мучительной болезни, и кто видел его за несколько дней перед тем у моей постели, конечно, не подумал бы, что он, в цвете сил и здоровья, ляжет в могилу прежде меня…».

А ведь в 1819 между ними чуть не произошла дуэль. Как-то раз пьяный крепостной дядька Пушкина ворвался в прихожую Корфов для выяснения отношений с их лакеем. Модест Андреевич вышел на шум, побил пушкинского слугу и выставил его вон. Тот пожаловался молодому барину, и Александр Сергеевич вызвал Корфа. Корф не принял вызова: «Я не принимаю ваш вызов, – написал он Пушкину по-французски, – по столь ничтожному поводу не потому, что Вы Пушкин, но потому, что я не Кюхельбекер», намекая на недавно состоявшуюся из-за пустяка дуэль двух лицейских приятелей. И Пушкин не стал настаивать.

Но к Пушкину-поэту внимание Корфа было приковано еще и тогда. В его бумагах хранилась тетрадь со списком политических стихов Пушкина, текстуально наиболее близких спискам Вяземского и Погодина: оды «Вольность», «Ноэль», «Деревня»; рядом – выписки и рассуждения политического и философского характера о проблемах революции, власти монарха и народа.

А вот в двухтомнике «Пушкин в воспоминаниях современников» воспоминаний М. А. Корфа нет. Однако отдельными его высказываниями пушкинисты оперируют, и эти воспоминания существуют.

Мы нашли и рукописные записки Корфа, и опубликованные его воспоминания. И хотя в них не было ничего нового, осадок от их чтения остался неприятный. Они были изданы в 1852 и 1854 годах с примечаниями Вяземского, который опротестовывал многое из сказанного. Позднее их комментировал академик Я. К. Грот. В 1899 году их резко-отрицательно оценил академик Л. Майков. А ведь Корф был умным человеком. Его деятельность на посту директора Публичной библиотеки вывела библиотеку на мировой уровень. Но тогда возникает вопрос: неужели не понимал он, что, позволяя себе выпады против Пушкина, компрометирует себя в веках? Скорее всего, понимал…

Модест Андреевич Корф

В характеристике лицеистов первого выпуска, данной Корфом в 1839 году, он, в частности, пишет: «А. С. Пушкин. Это историческое лицо довольно означить просто в моем списке. Биографии его гражданская и литературная везде напечатаны (сколько они были доступны печати). Пушкин прославил наш выпуск, и если из 29-ти человек один достиг бессмертия, то это, конечно, уже очень, очень много». Последняя фраза дословно воспроизведена и в воспоминаниях 1854 года, где неоднократно говорится и о гениальности поэта, и о бессмертии его имени, и о том, какой труд стоит за певучей легкостью и точностью его стихов, под которыми может он, по выражению Корфа, поставить «свое славное имя». Но в бытовом плане Корф видел лишь внешнюю сторону жизни однокашника, и ее-то он совершенно не приемлет. Впрочем, Пушкин и сам говорил (не о себе ли?):

Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах суетного света Он малодушно погружен; Молчит его святая лира; Душа вкушает хладный сон, И меж детей ничтожных мира, Быть может, всех ничтожней он. Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется, Как пробудившийся орел… «Поэт», 1827.

В доме Клокачева, где Пушкин с Корфом были соседями, Пушкин жил совсем не в той обстановке, в которую поместил своего Онегина. Корф пишет: «Дом их представлял всегда какой-то хаос: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой – пустые стены или соломенный стул; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня с баснословной неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами; пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, начиная от денег до последнего стакана…».

Василий Эртель, двоюродный брат Е. А. Баратынского, вспоминал: «Мы взошли на лестницу, слуга отворил двери, и мы вступили в комнату Пушкина. У двери стояла кровать, на которой лежал молодой человек в полосатом бухарском халате, с ермолкою на голове. Возле постели на столе лежали бумаги и книги. В комнате соединялись признаки жилища молодого и светского человека с поэтическим беспорядком ученого. При входе нашем Пушкин продолжал писать несколько минут, потом, обратясь к нам, как будто уже знал, кто пришел, подал обе руки моим товарищам со словами: “Здравствуйте, братцы!”».

Эртеля привели к Пушкину Баратынский и Дельвиг.

Какое разное видение одного и того же! Один видит хаос, пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, другой – поэтический беспорядок ученого.

Онегин же живет так:

Изображу ль в картине верной Уединенный кабинет, Где мод воспитанник примерный Одет, раздет и вновь одет? <…> Янтарь на трубках Цареграда, Фарфор и бронза на столе, И, чувств изнеженных отрада, Духи в граненом хрустале; Гребенки, пилочки стальные, Прямые ножницы, кривые, И щетки тридцати родов И для ногтей, и для зубов. «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XXIII–XXIV.

И хотя у Н. В. Гоголя о Коломне сказано: «Здесь все тишина и отставка…», однако, для Пушкина Коломна – это и арзамасец Плещеев (у Кашина моста), а у него (с осени 1818) – Жуковский, а посетитель у него – Оленин. Это и сам Оленин на границе с Коломной, и Пушкин у него в доме, и встреча с А. П. Керн. Обо всем этом мы уже рассказывали.

Коломна – это и Никита Всеволожский («…счастливый царь кулис, / Театра злой бытописатель, / Младых трагических актрис / Непостоянный обожатель), и сам Большой театр, и «чердак Шаховского»…

Говоря о «Зеленой лампе», мы приводили рассказ Петра Каратыгина о первой его встрече с Пушкиным, сидевшим на подоконнике в доме Никиты Всеволожского обритым после серьезной болезни. Молодой и, казалось бы, сильный организм не вынес той буйной жизни, в которую бросился он без оглядки по окончании Лицея.

Вот письмо директора Лицея Е. А. Энгельгардта однокашнику Пушкина А. М. Горчакову: «Я… спешу… сказать Вам, что эпитет драгоценные (precieuses), данный новым стихотворениям Пушкина, должен быть принят в лучшем его значении; это слово употребил Тургенев, говоря о последних произведениях Пушкина… Я, кажется, говорил Вам, что он перенес довольно серьезную болезнь и что ему лучше»[131]. Письмо датировано 18 января 1818 г. «Болезнь остановила на время образ жизни, избранный мною. Я занемог гнилою горячкой… семья моя была в отчаянии; но через шесть недель я выздоровел. Сия болезнь оставила во мне впечатление приятное, друзья навещали меня довольно часто: их разговоры сокращали скучные вечера. Чувство выздоровления – одно из самых сладостных»[132].

По выздоровлении Пушкин написал стихотворение с таким же названием: «Выздоровление». Поводом к написанию его явилось посещение поэта Елизаветой Шот-Шедель в гусарском наряде, одолженном ею у своего брата.

Тебя ль я видел, милый друг? Или неверное то было сновиденье, Мечтанье смутное, и пламенный недуг Обманом волновал мое воображенье? В минуты мрачные болезни роковой Ты ль, дева нежная, стояла надо мной В одежде воина, с неловкостью приятной? <…> Бессмертные! с каким волненьем Желанья, жизни огнь по сердцу пробежал! Я закипел, затрепетал…

Здесь слышны отголоски стихотворения К. Батюшкова «Мои пенаты», о котором Пушкин писал впоследствии, что оно «дышит каким-то упоеньем роскоши, юности и наслажденья – слог так и трепещет, так и льется – гармония очаровательна». В стихотворении Пушкина – юность: романтика, маскарад, театральность. Поэт возвращался к нему еще неоднократно.

В «Летописи жизни и творчества А. С. Пушкина», составленной М. А. Цявловским, на первом месте по количеству зафиксированных событий этих лет – посещение театров[133]. Еще в лицейские годы, в Царском Селе, он был восторженным посетителем крепостного театра гр. Варфоломея Толстого, и самое раннее из дошедших до нас его лицейских стихов – «К Наталье» – обращено к юной актрисе этого театра.

Я желал бы Филимоном Под вечер, как всюду тень, Взяв Анюты нежну руку, Изъяснять любовну муку, Говорить: она моя. <…> Иль седым Опекуном Легкой, миленькой Розины…

И если первый фрагмент связан с героями одной из первых русских опер «Мельник-колдун, обманщик и сват» М. М. Соколовского по либретто А. Аблесимова, которой, кстати, 16 ноября 1785 г. открылся Эрмитажный театр, то второй, с Розиной и Опекуном, безусловно напоминает о «Севильском цирюльнике». Но не Россини, а Джованни Паизиелло, неаполитанского композитора, приглашенного в 1776 году в Петербург в качестве капельмейстера итальянской придворной оперы. Именно постановкой одной из его опер был в 1783 году открыт в Петербурге Императорский Большой каменный театр. Но Пушкин-лицеист знакомится с этой оперой не в Императорском, а в Царскосельском крепостном театре. И не только с постановкой, но и с героиней-исполнительницей.

Ей же позже посвящены стихи «К молодой актрисе». Но какая между ними разница! В первом – влюбленность, взрыв эмоций первых пробуждающихся чувств, во втором – осознание того, что предмет чувств – просто молодая женщина, а отнюдь не образ, создаваемый слабой актрисой.

Ты пленным зрителя ведешь, Когда без такта ты поешь, Недвижно стоя перед нами, Поешь и часто невпопад. А мы усердными рукам Все громко хлопаем…

После Лицея его увлеченье театром бурно. Известно и его участие в одном из домашних спектаклей у Олениных. «Играли комедию Н. И. Хмельницкого “Воздушные замки”, – вспоминала дочь Оленина Варвара. – В спектакле участвовали знаменитая тогда актриса Семенова, прославившаяся позже Львова-Синецкая, актер-комик Сосницкий и… Пушкин, которому досталась роль мичмана Альнаскарова»[134].

В «Онегине» он скажет потом:

Мои богини! что вы? где вы? Внемлите мой печальный глас: Все те же ль вы? другие ль девы, Сменив, не заменили вас? Услышу ль вновь я ваши хоры? Узрю ли русской Терпсихоры Душой исполненный полет? Иль взор унылый не найдет Знакомых лиц на сцене скучной, И, устремив на скучный свет Разочарованный лорнет, Веселья зритель равнодушный, Безмолвно буду я зевать И о былом воспоминать? «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XIX.

И это уже впечатления от настоящего театра.

Здание Большого театра находилось на границе Адмиралтейской части с окраинной Коломной, на обширной площади, которая уже в первой четверти XIX столетия стала называться Театральной. Возникшая еще в XVIII веке, она давно уже была не только местом торговли, но и местом народных развлечений. Позднее, в 1783 году, по проекту Антонио Ринальди здесь было построено здание театра.

Большой Каменный театр, как его долго называли, перестраивался в 1802–1805 годах по проекту архитектора Тома де Томона. Монументальное здание украсил восьмиколонный портик с треугольным фронтоном, богато декорированным лепкой. Театр освещался свечами и масляными лампами, что, конечно, таило в себе опасность пожара. В 1811 году театр сгорел, но был восстановлен в прежнем виде к 1818 году. «Зала театра, – сообщалось в журнале «Сын Отечества», – выполнением и красотою постройки, расположения и убранства не уступает никакой другой в Европе».

Репертуар Большого театра отличался разнообразием. Здесь ставились оперы, балеты, драматические спектакли. Трагедии В. А. Озерова, «Бригадир» и «Недоросль» Д. И. Фонвизина, «Урок дочкам» и «Модная лавка» И. А. Крылова, бесконечная вереница разнообразных пьес и комедий А. А. Шаховского, классические французские трагедии и трагедии Шекспира, комедии Гольдони, Мариво, Бомарше – таков богатый репертуар Большого театра.

Большой Каменный театр

Особое место в жизни русского театра занимали балеты, замечательным постановщиком которых был Карл-Людовик Дидло. В примечаниях к «Онегину» Пушкин писал: «Балеты г. Дидло исполнены живостью воображения и прелести необыкновенной».

После выхода из Лицея театром увлекались многие из его питомцев. Вот воспоминания М. Корфа: «…К тому же периоду относится возродившаяся во мне… страсть к театру. Не проходило недели, чтобы мы с братом Николаем не бывали в театре раза три или четыре, не пропуская особенно бенефисов, в которые давались новые пьесы. Оперы и балеты, составлявшие тогда, как и теперь, главный петербургский репертуар, были любимым нашим спектаклем; однако мы жаловали очень и немецкие трагедии… Но как ни мои, ни братнины средства не позволяли ходить так часто в кресла, ни даже в стулья, то мы забирались обыкновенно в какие-нибудь галереи или амфитеатры, и, – стыда ради, – чтобы нас не узнали (особенно брат, который в военном мундире не смел и думать показаться в таких местах) кутались в какие-нибудь фризовые или другие старые шинели батюшкины…»[135].

Пушкин не прятался в галереи, подобно Корфу. Он пропустил через себя и театральную драматургию, и «театральность», и игру актеров, и жизнь закулисную и зала с ее соперничеством, интригами, покровительством. И в двадцать лет считал себя вправе сказать свое слово в статье, вернее, наброске, «Мои замечания о русском театре». Впрочем, в «Онегине» это сказано гораздо лучше:

Волшебный край! там в стары годы, Сатиры смелый властелин, Блистал Фонвизин, друг свободы, И переимчивый Княжнин; Там Озеров невольны дани Народных слез, рукоплесканий С младой Семеновой делил; Там наш Катенин воскресил Корнеля гений величавый; Там вывел колкий Шаховской Своих комедий шумный рой, Там и Дидло венчался славой; Там, там, под сению кулис, Младые дни мои неслись. Озеров, Катенин, Шаховской. «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XVIII.

В лицейские годы Пушкин вместе с арзамасцами нападает на А. А. Шаховского, видя в нем «беседчика» и причину трагедии драматурга Озерова, который сошел с ума и скончался в 1816 году. Наряду с «арзамасской» буффонадой, в своем лицейском дневнике он отмечает: «Шаховской никогда не хотел учиться своему искусству и стал посредственный стихотворец… Что ж он такой? – Неглупый человек, который, замечая все смешное и замысловатое в обществах, пришед домой, все записывает и потом как ни попало вклеивает в свои комедии…»[136].

Шаховской был известный драматург, поэт, член «Беседы любителей русского слова» и Российской академии, режиссер, начальник репертуарной части петербургских Императорских театров. Он жил в это время на Средней Подьяческой, в доме статского советника Клеопина (нынешний № 12, здание не сохранилось) и занимал верхний этаж[137]. Здесь собирался весь цвет петербургских актеров и театралов. «Чердак» Шаховского привлек молодого Пушкина. Время арзамасских баталий прошло, и былые ссоры потеряли свою остроту. Сближению их содействовал П. А. Катенин, по свидетельству которого, Пушкин сожалел о некоторых нападках на Шаховского[138].

О частых посещениях Пушкиным знаменитого «чердака» сохранилось много свидетельств. В записках драматической актрисы А. Е. Асенковой о салоне Шаховского читаем: «Очень часто бывал Пушкин. По просьбе гостей он читал свои произведения; между прочим несколько глав Руслана и Людмилы, которые потом появились в печати совершенно в другом виде. Читал и другие отрывки и отдельные лирические пьесы, большею частью на память, почти всегда за ужином»[139].

Обычно в седьмом часу вечера он появлялся в Большом Каменном театре, а после спектакля вместе с другими театралами отправлялся на Среднюю Подьяческую, расположенную в пяти минутах ходьбы от театра.

Салон Шаховского Пушкин посещает всего одну зиму. Уже с осени 1819 года он отдаляется от кружка. Но в ноябре 1824 г. Шаховской, ценя великий талант к тому времени уже ссыльного поэта, поставил на петербургской сцене «Финна», переделанного им из «Руслана и Людмилы», а годом позднее – «Керим-Гирея» по «Бахчисарайскому фонтану». От поэмы Пушкина, правда, тут мало что осталось… К счастью, Шаховской бережно сохранил пушкинский монолог Заремы… «Известный монолог, обращенный к Марии, – писал Арапов, – Катерина Семенова произнесла с большой энергией, голосом, исполненным душевной горести, и последняя ее тирада привела в восторг весь театр»[140].

О первых посещениях Пушкиным салона Шаховского вспоминала в мемуарном очерке «Мое знакомство с А. С. Пушкиным» и Александра Михайловна, Колосова-младшая, в замужестве Каратыгина, бывшая знаменитая петербургская драматическая актриса: «Готовясь к дебюту под руководством князя Шаховского, я иногда встречала Пушкина у него в доме. Князь с похвалою отзывался о даровании этого юноши…

“Сашу Пушкина” он рекомендовал своим гостям покуда только как сына Сергея Львовича и Надежды Осиповны; лишь через пять лет для этого “Саши” наступила пора обратной рекомендации, и о родителях его говорили: “они отец и мать Пушкина”; их озарил отблеск славы гениального сына»[141].

Эти воспоминания были опубликованы в 7-м номере «Русской старины» за 1880 год. Поводом к их публикации, как отмечает сама автор, послужило обнародование за год до этого эпиграммы на нее Пушкина, той, которую она обещала поэту забыть. Выдержанные в очень достойном тоне, воспоминания эти содержат весьма интересные рассказы о послелицейском периоде жизни поэта. Она говорит о той злополучной эпиграмме, но тут же, словно дезавуируя ее, приводит более позднее его стихотворение, послание Катенину из Кишиневской ссылки:

Кто мне пришлет ее портрет, Черты волшебницы прекрасной? Талантов обожатель страстный, Я прежде был ее поэт. С досады, может быть, неправой, Когда одна в дыму кадил Красавица блистала славой, Я свистом гимны заглушил. Погибни, злобы миг единый, Погибни, лиры ложный звук! Она виновна, милый друг, Пред Селименой и Моиной. Так легкомысленной душой, О боги! смертный вас поносит; Но вскоре трепетной рукой Вам жертвы новые приносит[142].

Пушкин бывал у Колосовых, в семье которых был принят тепло как озорной и милый мальчик – ведь ему в 1817 году едва исполнилось 18 лет. Они были соседями по Коломне. Первое их знакомство произошло, по всей видимости, в доме графини Екатерины Марковны Ивелич, которая также жила на Фонтанке, в соседнем с Пушкиными доме (ныне – № 197) и с которой у Колосовых были дружеские отношения. Правда, по свидетельству Софьи Михайловны Дельвиг, жены поэта, Екатерина Марковна Ивелич «больше походит на гренадера самого дурного тона, чем на барышню»[143].

Но для Пушкина любое знакомство – источник творческого вдохновенья. По словам его приятеля, Сергея Александровича Соболевского, Пушкин изобразил Екатерину Марковну под именем Дельфиры в пятой песни «Руслана и Людмилы»[144], где поэт сравнивает Людмилу и Дельфиру:

Всечасно прелестию новой Умеет нас она пленить; Скажите: можно ли сравнить Ее с Дельфирою суровой? Одной – судьба послала дар Обворожать сердца и взоры; Ее улыбка, разговоры Во мне любви рождают жар. А та – под юбкою гусар, Лишь дайте ей усы да шпоры! Блажен, кого под вечерок В уединенный уголок Моя Людмила поджидает И другом сердца назовет, — Но, верьте мне, блажен и тот, Кто от Дельфиры убегает И даже с нею незнаком. Да, впрочем, дело не о том!

Действительно, «дело не о том»…

Александра Михайловна Каратыгина-Колосова – дочь танцовщицы Евгении Ивановны Колосовой, актриса драматического и комического плана. В первый момент появления на сцене она была принята как преемница и соперница Екатерины Семеновой. Закулисная околотеатральная борьба и интриги втянули юношу Пушкина в свой водоворот. Больно уколола его и сплетня, что будто бы именно ей принадлежит пущенное в его адрес прозвище «мартышка», озвученное Грибоедовым у Шаховского. Отсюда и обидная эпиграмма, о которой мы упомянули выше.

«Пушкина после его отъезда на юг России и возвращения из ссылки, – пишет Каратыгина, – я увидела в 1827 году, когда я была уже замужем за Василием Андреевичем [Каратыгиным]. Это было на Малом театре (он находился на том месте, где теперь Александринский).

В тот вечер играли комедию Мариво “Обман в пользу любви”… в переводе П. А. Катенина. Он привел ко мне в уборную “кающегося грешника”, как называл себя Пушкин.

– “Размалеванные брови”, – напомнила я ему, смеясь.

– Полноте, Бога ради, – перебил он меня, конфузясь и целуя руку, – кто старое помянет, тому глаз вон! Позвольте мне взять с вас честное слово, что вы никогда не будете вспоминать о моей глупости, о моем мальчишестве!..

Слово было дано; мы вполне помирились… За “Сашу Пушкина” передо мною извинялся Александр Сергеевич Пушкин – слава и гордость родной словесности!»[145]

Напомним, «кающегося грешника» привел к Каратыгиной переводчик комедии… Катенин, который «воскресил / Корнеля гений величавый», как пишет Пушкин в «Евгении Онегине».

«Павел Александрович Катенин был тогда штабс-капитаном Преображенского полка и пользовался уже известностью как удачный переводчик Расина и Корнеля; он был страстный любитель театра и сам прекрасно декламировал, – писал в своих “Записках” Петр Андреевич Каратыгин, замечательный актер и водевилист, младший брат знаменитого Василия Каратыгина – ученика Катенина. – Катенин (критику которого всегда так уважали Пушкин и Грибоедов) был человек необыкновенного ума и образования, тонкий критик и знаток театра. Французский, немецкий, итальянский и латинский языки он знал в совершенстве, понимал хорошо английский и знал несколько греческий. Память его была изумительна…»[146].

Позднее, уже в 1832 году, Пушкин содействовал изданию книги «Стихотворения и переводы Павла Катенина». Катенин подарил свою книгу Пушкину и получил от него экземпляр «Евгения Онегина»[147]. «Многие (в том числе и я) много тебе обязаны; ты отучил меня от односторонности в литературных мнениях, а односторонность есть пагуба мыслей», – писал ему Пушкин еще из Михайловского[148].

Но когда в двадцать лет он впервые пытался набросать статью «Мои замечания о русском театре», до такого осознания было еще далеко. В своей статье Пушкин больше писал о замечательной трагической актрисе Екатерине Семеновой и перед отправкой на юг подарил ей автограф.

«Говоря об русской трагедии, говоришь о Семеновой и, может быть, только об ней… Одаренная талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою… Семенова не имеет соперницы. Пристрастные толки и минутные жертвы, принесенные новости прекратились, она осталась единодержавною царицею трагической сцены»[149].

Осенью 1819 года, когда Екатерина Семеновна Семенова на время оставила сцену, Пушкин откликнулся на это стихами:

Ужель умолк волшебный глас Семеновой, сей чудной музы? Ужель, навек оставя нас, Она расторгла с Фебом узы, И славы русской луч угас? Не верю! вновь она восстанет, Ей вновь готова дань сердец. Пред нами долго не увянет Ее торжественный венец. И для нее любовник славы, Наперсник важных аонид, Младой Катенин воскресит Эсхила гений величавый И ей порфиру возвратит[150].

Она вернулась на сцену в январе 1822 года. А в ноябре того же года из Петербурга был выслан П. А. Катенин – за скандал в театре, когда он потребовал, чтобы на вызовы публики Семенова выходила одна, никого не выводя с собой для аплодисментов.

В 1828 году Семенова выходит замуж за князя Ивана Алексеевича Гагарина. По утверждению ее сына, Пушкин «не раз бывал в доме княгини Екатерины Семеновны» и подарил ей издание «Бориса Годунова» с надписью: «Княгине Екатерине Семеновне Гагариной от Пушкина. Семеновой – от сочинителя»[151].

Но кроме драматического театра был еще и балет. В первой главе «Онегина» он пишет, прямо называя фамилию:

Блистательна, полувоздушна, Смычку волшебному послушна, Толпою нимф окружена, Стоит Истомина; она, Одной ногой касаясь пола, Другою медленно кружит, И вдруг прыжок, и вдруг летит, Летит, как пух от уст Эола; То стан совьет, то разовьет, И быстрой ножкой ножку бьет. «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XX.

В 1817–1820 годах жила она в районе Театральной площади. И хотя была начинающей актрисой, уже блистала в балетах Дидло, изобиловавших особыми воздушными эффектами. Дидло, по существу, и изобрел эти полеты на сцене («летит, как пух от уст Эола»), которые стали не просто трюками, а выражением новой балетной поэтики.

Пушкин вспоминал об Истоминой, находясь в южной ссылке, как раз в то время, когда она блистательно танцевала в новых балетах Дидло, созданных по мотивам его произведений – «Кавказском пленнике», где она исполняла роль черкешенки (1823 г.), и в «Руслане и Людмиле», где, естественно, была Людмилой. В этих ролях Пушкин ее не видел, а в строках «Евгения Онегина» воспроизвел неизгладимое впечатление от балета «Ацис и Галатея», где в 1816 году она дебютирована в роли Галатеи. Именно ей он дал почетный титул «русской Терпсихоры»: она исполняла роль Терпсихоры в пьесе Шаховского «Новости о Парнасе», и об этой ее работе высоко отзывалась критика.

Авдотья Ильинична Истомина

По-настоящему карьера Истоминой и началась с того времени, когда Петербург увидел ее глазами Пушкина.

Девочкой попала она в класс крупнейшего педагога, постановщика, новатора балета Шарля Дидло. С ним русский балет вышел на путь новаций, получил европейское признание. Француз по происхождению, этот артист сочетал в себе безупречное владение европейской хореографией своего времени с чутким пониманием русской музыки и танцев. Дидло создал новую балетную технику, привнес новые сценические приемы. Для осуществления творческих замыслов ему необходима была балерина, не похожая на прежних танцовщиц. Такую балерину он и нашел в Истоминой. Девочка показалась ему способной претворить на сцене самые дерзкие новации, – она идеально совмещала в себе редкую грациозность и мастерство комедийной и драматической актрисы.

Дуня Истомина родилась в один год с Пушкиным, в январе 1799 года, а через шесть лет девочку приняли в Петербургское театральное училище. Занятия шли успешно, и Дидло был доволен своей способной ученицей. Однако грянула война 1812 года, и он вынужден был на некоторое время покинуть Россию. Преподавала в училище теперь замечательная актриса Евгения Ивановна Колосова, мать А. М. Каратыгиной, о которой мы уже говорили. Евгения Ивановна не только была блестящей танцовщицей, но и хорошо усвоила методику Дидло. Она и взяла себе Истомину.

По окончании Отечественной войны и французского похода Дидло вернулся в Петербург и снова приступил к работе в балете. Именно тогда, в 1816 году, и был поставлен балет «Ацис и Галатея».

Пушкин коротко познакомился с Истоминой, видимо, на «чердаке» Шаховского, обширные познания которого в области сценического искусства, умение вести оживленную беседу привлекали к нему множество людей. Истоминой нравились эти шумные, далеко за полночь заканчивавшиеся, вечера. Эти беседы заменяли ей книги, к которым она так и не приохотилась, давали пищу ее неразвитому, но пытливому уму. Ни одна из актрис пушкинской поры чаще Истоминой не бывала в кругу поэтов.

30 января 1823 года Пушкин пишет из Кишенева брату: «Благоразумный Лёвинька!.. Пиши мне о Дидло, об Черкешенке Истоминой, за которой я когда-то волочился, подобно Кавказскому пленнику…».

В творчестве Пушкина она, кроме «Евгения Онегина», осталась в плане ненаписанной им повести «Две танцовщицы» и в замысле «Русского Пелама».

Но о театре – хватит!

У нас теперь не то в предмете: Мы лучше поспешим на бал». «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XXVII.

Танцевальные вечера Пушкин любил еще в Лицее, где воспитанников приучали к светскому образу жизни. С сентября же 1817 года он не только посетитель домашних танцевальных вечеринок, но и участник вечеров и балов в домах Голицыной и Лавалей, в круговороте света. Три послелицейских года он с неоглядностью, свойственной юности, глотает воздух личной свободы, чего был лишен в Лицее.

В семействе Лаваль Пушкин был частым гостем. Великолепный их дом на Английской набережной, 4, два спящих льва на ступенях. Описание ценнейших коллекций, украшавших его, можно найти в путеводителе по Петербургу за 1840 год. Обширная библиотека хранила собрание старинных гравюр и книг. Пушкин, видимо, знал и Карла Августовича Воше, библиотекаря и секретаря Ивана Степановича Лаваля, сопровождавшего дочь Лавалей, Екатерину Ивановну Трубецкую, в ее поездке к мужу в Сибирь[152]. Гостеприимные «субботы» и «среды» Лавалей привлекали множество гостей. Бывали дипломаты и сановники, художники и музыканты. Здесь Карамзин читал неопубликованные главы из «Истории государства Российского». Пушкин читал здесь свою оду «Вольность»[153]. Среди его слушателей был и кн. Николай Борисович Голицын, прелюбопытная личность – участник Отечественной войны, военный историк и богослов, музыкант и литератор. За участие во взятии Парижа он был награжден именной шпагой с золотым эфесом и надписью «За храбрость». (Оружие это сейчас хранится в Эрмитаже.) Голицына никто не призывал на войну, никто не приказывал принимать участие в самых опасных операциях. Он считал, что только исполняет свой долг. После взятия Парижа, находясь в составе русских войск в Западной Европе, Голицын в свободное время занимался изучением искусств, литературы, философии и, прекрасный виолончелист, выступал в любительских концертах, сочинял музыку.

Голицын прославился и как музыкальный критик, создавший ряд блестящих критических статей. С Бетховеном, которого Николай Борисович считал одним из гениев современности, князь переписывался четыре года. Он оказывал композитору материальную и моральную поддержку. Людвиг ван Бетховен написал по его заказу и посвятил ему три струнных квартета (так называемые голицынские квартеты). И последовательная музыкально-пропагандистская деятельность Голицына принесла свои плоды: музыка Бетховена заполнила концертные залы и салоны России. В конце жизни Голицын вспоминал, что ему «пришлось перетерпеть немало насмешек, сарказмов, упреков за эту, так называемую, “бетховенскую мономанию”». И с гордостью заключал: «Моя настойчивость принесла плоды: не прошло и десяти лет, как музыка Бетховена, ранее считавшаяся абсурдной, неуклюжей, заполнила салоны и концертные залы нашей столицы».