Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

Вообще, весь круг ближайших друзей княгини был арзамасским. С 1817 года в него вошел и Пушкин. Видимо, после замкнутой жизни в Лицее он чувствовал потребность в постоянном общении, обмене мнениями во всех областях литературы, истории, философии.

8 июня 1818 года в письме к П. А. Вяземскому дядя поэта, Василий Львович Пушкин, сообщает о том, что приехавшая из Петербурга княгиня Евдокия Ивановна Голицына говорила ему накануне, что племянник его «Александр у нее бывал всякий день» и «что он малый предобрый и преумный»[111].

Судя по переписке А. И. Тургенева с Вяземским, Пушкин навещал салон княгини до самой своей высылки из Петербурга. Тургенев часто упоминал о чтении у нее пушкинских стихов в присутствии автора. А в письме о стихах самого Вяземского, сообщает: «Вчера читал я у княгини Голицыной стихи твои и был свидетелем Пушкина восхищения и ея одобрения»[112].

Вяземский же просил его: «Напомни ей обо мне. Мало знаю женщин, которые были бы мне так по сердцу, как она».

Пушкин, уже из ссылки, писал Тургеневу: «Вдали камина кн. Голицыной замерзнешь и под небом Италии», или: «Что делает поэтическая, незабвенная, конституциональная, анти-польская [будучи сторонницей конституции в России, она негодовала, что конституция была дана Александром I только Польше!], небесная княгиня Голицына?»[113].

И княгиня после откомандирования Пушкина на юг не переставала интересоваться судьбой опального поэта. По ее просьбе Екатерина Сергеевна Уварова, сестра декабриста Лунина, «из дружбы к Пушкину» пригласила замечательного композитора А. Н. Верстовского исполнить у нее в доме, на специально устроенном музыкальном вечере, романс «Черная шаль». На этот вечер она пригласила и М. С. Воронцова, к которому Пушкин должен был перейти на службу[114].

По возвращении в мае 1827 года в Петербург Пушкин вновь бывает в салоне Голицыной. Теперь среди ее гостей больше ученых: она достаточно серьезно увлеклась математикой и философией. Теперь ее любимый собеседник – известный русский математик академик Михаил Васильевич Остроградский. Под его руководством она пишет книгу «Анализ силы».

В 1835 году Пушкин приобрел эту книгу, вышедшую в том же году во Франции, для своей библиотеки. Интересно, как это сочетается с его якобы полным безразличием к математике, где все для него, как известно, «заканчивалось нулем»? И вряд ли случаен был интерес Пушкина к математическим увлечениям Е. И. Голицыной. В своем журнале «Современник» он опубликовал две статьи кн. П. Б. Козловского: «Разбор парижского математического ежегодника на 1836 г.» и «О надежде» – по теории вероятности. В его библиотеке имелось два сочинения по теории вероятностей, одно из которых – труд французского математика Лапласа, изданный в 1825 году: «Опыт философии теории вероятностей». Весьма вероятно, что было это связано с интересом поэта к проблеме соотношения необходимости и случайности в историческом процессе.

В 1840-х годах княгиня покинула Россию и переселилась в Париж. Там она продолжила свои философско-математические занятия, по-прежнему интересовалась литературой, издавала книги. А. И. Тургенев и другие русские часто навещали ее и всегда встречали радушный прием. В своем завещании княгиня распорядилась выделить денежные награды отличившимся четырем кандидатам из воспитанников военных учебных заведений[115]. Она скончалась в 1850 году в Петербурге и похоронена в Александро-Невской лавре.

Общение Пушкина с кн. Голицыной не прерывалось до конца его жизни. Дом княгини был одним из тех домов, где проходило формирование личности юного поэта, где оттачивался и расширялся его кругозор.

А наряду с таким кругом людей Пушкина влек и совершенно иной.

Я люблю вечерний пир, Где веселье председатель, А свобода, мой кумир, За столом законодатель. Где до утра слово пей! Заглушает крики песен, Где просторен круг друзей, А кружок бутылок тесен[116].

Такую компанию Пушкин находил в дружеском литературно-театральном обществе «Зеленая лампа». Собирались в доме Никиты Всеволожского. Этот дом находится на Екатерининском канале, в двух шагах от Консерватории и Мариинского театра. В одном из первых петербургских адрес-календарей, выпущенном С. Аллером в 1824 году, дом этот значится по Адмиралтейской части за № 213, на углу Театральной площади и Екатерининского канала. Сейчас дом перестроен. Современный его адрес – Театральная площадь, 8. Долгое время адресом этого общества считался дом 35 по проспекту Римского-Корсакова (бывшему Екатерингофскому). Новый – выяснил и обосновал известный петербургский краевед Владимир Шубин. Сейчас сюда перенесена и мемориальная доска[117].

Здесь в 1819–1820 гг. собиралась очень интересная публика – общество «Зеленая лампа».

В «Записках» артиста Петра Каратыгина есть замечательный рассказ об одном из эпизодов периода его пребывания в Театральном училище:

«Однажды мы в длинном фургоне (называемым линией) возвращались с репетиции. Тогда против Большого театра жил камер-юнкер Никита Всеволодович Всеволожский… [Большой театр тогда находился на месте консерватории, а Театральное училище – на набережной Мойки, 93.]

Когда поравнялся наш фургон с окном, на котором тогда сидел Всеволожский и еще кто-то с плоским приплюснутым носом, большими губами и с смуглым лицом мулата», один из танцоров, знакомый с ними, «высунулся из окна нашей линии и начал им усердно кланяться. Мулат снял с себя парик, стал им махать над своей головой и кричал что-то… Эта фарса нас всех рассмешила». Выяснилось, «что это сочинитель Пушкин, который тогда только начинал входить в известность… После жестокой горячки Пушкину выбрили голову, и что-де на днях он написал на этот случай стихи…

Я ускользнул от Эскулапа, Худой, обритый, но живой…»[118].

В этом доме, в обществе учеников театрального училища, актеров и актрис, по субботам, когда не было спектаклей, фонтаном било шампанское. Хозяин дома, Никита Всеволожский, коллега Пушкина по Коллегии иностранных дел, был переводчиком пьес и сочинителем водевилей. Он был участник домашних спектаклей, гитарист, скрипач, исполнитель цыганских романсов… «Ты помнишь Пушкина, проведшего с тобой столько веселых часов, – писал ему впоследствии ссыльный поэт из Михайловского, – Пушкина, которого ты видел и пьяного, и влюбленного, но всегда верного твоим Субботам»[119].

О пирах Никиты Всеволожского знал весь Петербург. Но почти никому не было известно, что здесь же раз в две недели бывали и тайные собрания при свете «зеленой лампы». Зеленый ее цвет символизировал надежду в ее гражданском понимании – Надежду на свободу.

Общество «Зеленая лампа» возникло весной 1819 года. Его председателем был Яков Николаевич Толстой, участник Отечественной войны 1812 года, тогда – член Союза благоденствия, театральный критик и поэт-дилетант, а с 1837 года – тайный агент русского правительства в Париже[120].

И хотя «Зеленая лампа» была в поле зрения Союза благоденствия, а участие в руководстве ее Федора Глинки, Сергея Трубецкого, Якова Толстого говорит о серьезном общественно-значимом характере заседаний, ее направление не было проникнуто атмосферой нравственной строгости. «Зеленая лампа» соединяла свободолюбие и серьезные интересы с атмосферой игры, буйного веселья, демонстративного вызова «серьезному» миру.

Пушкин рассказывал, что Никита Всеволожский заказал десятка два-три колец с изображением светильника и дарил эти кольца избранным друзьям. Закон тогда предписывал всякому обществу для своих собраний испрашивать разрешение властей. Никита, любя свободу, решил этот закон обойти, но от каждого, кто надевал кольцо, которое являлось пропуском, требовал клятвы хранить тайну собраний. Каждого гостя, который приходил к Никите в назначенный вечер с кольцом на пальце, встречал приветствием мальчик-калмык: «Здравия желаю!».

Я слышу, верные поэты, Ваш очарованный язык… Налейте мне вина кометы, Желай мне здравия, калмык![121]

Все тот же мальчик-калмык внимательно следил за пирующими. Тому, кто провинился, наливали «вина кометы» (шампанское урожая 1811 года, когда в небе появилась комета и был невиданный урожай винограда), и мальчик снова говорил: «Здравия желаю!».

Вокруг стола, над которым с потолка почти до самой столешницы и свисала лампа с зеленым абажуром, рассаживались гости, раскладывая принесенные с собой книги и бумаги. Читали стихи и сочинения. После часа-другого все гости переходили в другое помещение, где был уже накрыт стол и горела похожая лампа. Начинался ужин, о котором, как о встрече в доме Никиты, уже можно было рассказывать кому угодно.

Но было бы неверно представлять «лампистов» как сборище разгульной «золотой» молодежи под патронажем «политических гувернеров». Сохранились, например, выступления сослуживца Пушкина по Коллегии иностранных дел Александра Дмитриевича Улыбышева – философско-утопические эссе о будущем России. Обсуждались литературные и театральные новости, специально написанные исторические статьи и политические памфлеты, эпиграммы на властителей, стихи:

Насчет глупца, вельможи злого, Насчет холопа записного, Насчет небесного царя А иногда насчет земного.

Неведомо для большинства членов, в том числе и для Пушкина, Союз благоденствия задавал тон всем собраниям «лампистов».

Отношение же Пушкина к этому кругу нашло отражение и в написанном тогда «Послании к кн. А. М. Горчакову», однокашнику по Лицею:

И, признаюсь, мне во сто крат милее Младых повес счастливая семья, Где ум кипит, где в мыслях волен я, Где спорю вслух, где чувствую живее, И где мы все – прекрасного друзья, Чем вялые бездушные собранья, Где ум хранит невольное молчанье, Где холодом сердца поражены…[122]

На собраниях ламписты, садясь за стол и зажигая лампу, надевали красные колпаки. Эту традицию предложили Толстой, Глинка и Трубецкой. Восходила она к Древнему Риму, где во время карнавальных празднеств надевали колпак как символ свободного гражданина, в память о Золотом веке, когда все были свободны и равны.

Вот он, приют гостеприимный, Приют любви и вольных муз, Где с ними клятвою взаимной Скрепили вечный мы союз, Где дружбы знали мы блаженство, Где в колпаке за круглый стол Садилось милое равенство…

«Зеленая лампа» соединяла свободолюбие и серьезные интересы с атмосферой игры, буйного веселья, демонстративного вызова «серьезному» миру. Весной 1820 года Пушкин «полупродал, полупроиграл в карты» Всеволожскому рукопись своего первого сборника стихов, подготовленного уже к печати, так называемую тетрадь Всеволожского, хранящуюся теперь в Пушкинском Доме.

Серьезные политические намерения руководителей «Зеленой лампы» прекрасно сочетались со светскими и театральными интересами. Все это обсуждалось здесь же, на заседаниях. Однако большинство «лампистов» дальше либеральной фразы не шло, и настроения их были вовсе не революционными. Поэтому первые же сведения о том, что полиции стало известно о существовании общества, привели к тому, что осенью 1820 года было решено прекратить собрания. Но одиннадцать из двадцати одного участника «Зеленой лампы» вошли в знаменитый «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу», составленный следственной комиссией по делу декабристов.

Пушкин уехал из Петербурга еще в мае. А в 1822 году, будучи в ссылке, Пушкин писал Я. Н. Толстому:

Горишь ли ты, лампада наша, Подруга бдений и пиров? Кипишь ли ты, златая чаша, В руках веселых остряков? Все те же ль вы, друзья веселья, Друзья Киприды и стихов. Часы любви, часы похмелья По-прежнему ль летят на зов Свободы, лени и безделья? В изгнаньи скучном, каждый час, Горя завистливым желаньем, Я к вам лечу воспоминаньем, Воображаю, вижу вас…

А вот еще один адрес, значение которого для юного Пушкина трудно переоценить.

«У Жуковского – субботы, и стекается множество праздношатающихся авторов и литераторов, – писал Вяземскому Александр Тургенев. – Плещеев читает, и в знак соединения российской образованности с иностранною пьется пунш и льется шампанское»[123].

Александр Плещеев (однофамилец известного поэта второй половины XIX века) в конце сентября 1818 года вместе с Василием Андреевичем Жуковским сняли квартиру у Кашина моста, на пересечении Екатерингофского проспекта с Крюковым каналом. Этот бывший дом купца Брагина имеет адрес Крюков канал, 11, – пр. Римского-Корсакова, 43. Отсюда открывается замечательный вид на Крюков канал, на Никольский собор.

Александр Алексеевич Плещеев был родственником Н. М. Карамзина. Арзамасец, поэт и драматург, писавший на французском языке, меломан, композитор, личный чтец у императрицы Марии Федоровны, он был очень одаренным человеком с живым и общительным нравом. В Арзамасе он получил прозвище «Черный Вран» за свою внешность: кудрявую, темноволосую голову, смуглый цвет лица.

К упомянутому времени «Арзамас» уже тихо скончался. Но возникшие во время его недолгой жизни острые литературные схватки, активность литературной борьбы и борьбы за свободу высказывания своих взглядов, раз пробудившись, уже не затихали. Жуковский по-прежнему притягивал к себе близких по духу людей, и возникли те самые его «субботы», о которых сообщал Вяземскому Тургенев. Известный пушкинист, Павел Васильевич Анненков, подготовивший первое посмертное собрание сочинений Пушкина, высоко оценивал влияние Жуковского на молодежь: «Молодые писатели получали и первую оценку, и первые уроки вкуса». Спустя много лет Кюхельбекер писал Жуковскому: «Горжусь воспоминаниями той дружбы, которой удостаивали вы меня при первых моих поэтических опытах; в начале моего поприща вы были мне примером и образцом».

Пушкин был постоянным посетителем этого гостеприимного дома не только по субботам. Жуковский смотрел на него как на будущее светило родной словесности. Несмотря на разницу в возрасте, они вскоре перешли на «ты». Однажды, придя к Жуковскому с Николаем Раевским (младшим) и не застав его дома, Пушкин, по воспоминаниям современника, прикрепил к дверям квартиры Жуковского записку, полную цитат из его «Певца в стане русских воинов», посвященных прославленному герою войны 1812 года генералу Н. Н. Раевскому (старшему):

Раевский, молоденец прежний, А там уже отважный сын, И Пушкин, школьник неприлежный Парнасских девственниц-богинь,

К тебе, Жуковский, заезжали,

Но к неописанной печали

Поэта дома не нашли…[124]

В апреле 1817 года Жуковскому предложили давать уроки русского языка невесте будущего императора Николая I, принцессе Шарлотте. По призванию Жуковский был педагогом-просветителем. Он считал, что сможет благотворно влиять на свою ученицу.

Василий Андреевич Жуковский

Зимой 1818/19 года Жуковский вместе с двором переезжает в Москву, продолжая свои занятия с великой княгиней. В письмах из Москвы он пишет: «Тишина стихотворная царствует в моей обители, и уж Музы стучатся в двери… О чем буду с ними беседовать, то скоро узнают современники и передадут потомкам. Целую Арзамас».

В Москве Жуковский перевел много замечательных произведений любимых им немецких поэтов – Шиллера, Гёте, Виланда, создал ряд оригинальных стихов. Все эти работы составили пять выпусков маленького альманаха, выходившего в Москве в 1818 году под названием «Для немногих». Этот альманах был своеобразным учебным пособием для его ученицы, а кроме того, подводил итоги его работы переводчика. Выпуски альманаха Жуковский посылал своим друзьям в подарок. Пушкин, в ответ на подарок, откликнулся посланием «Жуковскому» (1818):

Ты прав, творишь ты для немногих, Не для завистливых судей, Не для сбирателей убогих Чужих суждений и вестей, Но для друзей таланта строгих, Священной истины друзей.

Жуковский оказался причастным и к созданию одного из наиболее острых, в политическом отношении, стихотворений Пушкина «К Н. Я. Плюсковой». Друг Пушкина Петр Павлович Каверин сообщал по этому поводу: «Императрица Елизавета спрашивала Жуковского, который в то время Александре Федоровне по-русски уроки давал, отчего Пушкин, сочиняя хорошо, – ничего не напишет для нее. Пушкин послал “На лире скромной, благородной”».

Он не мог обратиться с посланием непосредственно к императрице Елизавете Алексеевне, это было бы грубейшим нарушением этикета, и адресовал послание ее фрейлине Н. Я. Плюсковой.

Я не рожден царей забавить Стыдливой Музою моей. Но, признаюсь, под Геликоном, Где Касталийский ток шумел, Я, вдохновенный Аполлоном, Елизавету втайне пел. Небесного земной свидетель, Воспламененною душой Я пел на троне добродетель С ее приветною красой. Любовь и тайная свобода Внушали сердцу гимн простой; И неподкупный голос мой Был эхо русского народа[125].

В нем Пушкин продолжил традицию посвятительных стихотворений Жуковского, призывавших царей не забывать «святейшего из званий – человек». В черновиках упоминается даже имя Жуковского. Но идет он значительно дальше своего учителя, прославляя свободу и вольность.

В этот же период Пушкин работает над «Русланом и Людмилой» – поэмой, начатой им еще в Лицее. История создания этой поэмы также связана с именем Жуковского. В 1810-х годах отечественные литераторы были озабочены созданием эпической поэмы на сюжет из древнерусской истории. Современники возлагали большие надежды на Жуковского, который уже давно собирал материалы по эпохе Киевской Руси для задуманной им поэмы «Владимир». О сочинении стихотворной эпопеи мечтал и Батюшков. Он собирался назвать свою поэму «Рюрик». В 1813 году Александр Воейков обратился к Жуковскому, предлагая создать эпопею, равную творениям Ариосто и Виланда – творцов итальянской и немецкой эпопей. В ответном послании Жуковский набросал общий контур будущей поэмы, героями которой должны были стать князь Владимир, богатырь Киевской Руси Добрыня, побеждающий «бусурманов», волшебно-сказочные чудовища, ведьмы, баба-яга. Герой попадал в «жилище чародеев» и т. д. Но, увлекшись замыслом произведения о «Двенадцати спящих девах», он оставил эпопею и создал балладу «Вадим».

Однако в послании «К Воейкову» Жуковский обозначил яркие штрихи будущей поэмы, которые вдохновили юного Пушкина. В предисловии ко второму изданию «Руслана и Людмилы» он напишет потом: «Автору было 20 лет от роду, когда кончил он Руслана и Людмилу. Он начал свою поэму, будучи еще воспитанником Царскосельского лицея, и продолжал ее среди самой рассеянной жизни».

В 1818 году работа была еще в самом разгаре. На субботних вечерах у Жуковского Пушкин читал только что написанные песни восторженным слушателям. Когда подошло время рассказывать о приключениях Ратмира в песни четвертой, Жуковский услышал обращенные к себе строки:

Поэзии чудесный гений, Певец таинственных видений, Любви, мечтаний и чертей, Могил и рая верный житель, И музы ветреной моей Наперсник, пестун и хранитель!

Молодой поэт был очарован и увлечен балладами Жуковского. В своей поэме, перелагая в легких, изящных стихах сюжет «Двенадцати спящих дев», Пушкин писал о Громобое и его дочерях:

И нас пленили, ужаснули Картины тайных сих ночей, Сии чудесные виденья, Сей мрачный бес, сей божий гнев, Живые грешника мученья И прелесть непорочных дев.

Но сцену заканчивал он озорной шуткой: святые инокини оказались вполне земными девами, а в их приют попадал жаждущий любви Ратмир.

Поэма вызвала всеобщее восхищение. Пушкину удалось выполнить задачу создания национальной русской эпопеи, которую не смогли выполнить его предшественники.

Жуковский разделял восхищение поэмой и, кроме того, понял, что начался новый этап в развитии русской поэзии, во главе которой теперь встал этот юноша. И когда 26 марта 1820 года на квартире Жуковского в Аничковом дворце, где тот теперь жил, Пушкин прочитал последние сцены своей поэмы, Жуковский подарил ему свой портрет с широко известной надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму “Руслан и Людмила”».

Частым посетителем «суббот» Жуковского был Алексей Николаевич Оленин, археолог и историк, с 1811 года – директор Публичной библиотеки, а с 1817 – и президент Академии художеств. Жуковский же и Пушкин часто посещали дом Оленина, который находится почти на границе Коломны, на том же берегу Фонтанки, где жил Пушкин, по нынешней нумерации – № 97.

По воскресеньям Пушкин спешил к Оленину, где он встречался с Крыловым, Гнедичем, Батюшковым и другими постоянными участниками оленинского кружка.

2 мая, в день рождения жены А. Н. Оленина, Елизаветы Марковны, обычно собиралось много гостей. Так случилось и в 1819 году. Приехали Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол, Жуковский, Крылов, Гнедич, Пушкин.

Обычно к этому празднику все в доме готовились задолго. Постоянный участник этих праздников И. А. Крылов предложил на этот раз сыграть в честь Елизаветы Марковны сочиненную им шараду. Старшая дочь Олениных, Варвара Алексеевна, вспоминала: «Фигурировали обыкновенно в шарадах и картинах Крылов, Гнедич, Жуковский, Муравьёвы, князь Голицын… Полторацкие, потом Пушкин, еще позже граф В. П. Панин (который необычайно был мил во всех играх)». Шарада состояла из трех частей: первые две давали отгадку двух слогов задуманного слова, а третья часть обозначала задуманное слово.

Дом № 97 по набережной Фонтанки

Иван Андреевич, как сочинитель и главный распорядитель, объявил о начале. Тотчас же под музыку в зал ворвались танцующие пары в масках и прекрасных костюмах. Это был «бал» – первый слог задуманного слова.

Во второй части появились красивые девушки, изображавшие богиню любви и красоты у славян Ладу – это была вторая часть слова.

В. А. Оленина писала: «Когда начали балом, Жуковский исчез… нашли его, наконец, пишущего в батюшкином кабинете стихи на день рождения матушки»[126]. Автограф стихов, а вернее, баллады, ибо задуманным словом и было слово «баллада», сохранился в бумагах А. Н. Оленина. И при изучении его оказалось, что только полтора стиха написано рукою Жуковского, а дальше следует летящий почерк Пушкина:

Что ты, девица, грустна, Молча, присмирела, Хоровод, забыв, одна В уголку присела? «Именинницу, друзья, Нечем позабавить. Думала в балладе я Счастье наше славить. Но Жуковский наш заснул, Гнедич заговелся, Пушкин бесом ускользнул, А Крылов объелся». Вот в гостиной стол накрыт — Поскорее сядем, В рюмках пена закипит, И балладу сладим; Вот и слажена она — Нужны ли поэты? — Рюмки высушив до дна, Скажем: многи леты Той, которую друзьям В век любить не поздно! Многи лета также нам, Только с ней не розно[127].

На одном из еженедельных вечеров в доме Оленина на набережной Фонтанки, 97, происходит и первая встреча Пушкина с Анной Петровной Керн[128]. Отец А. П. Керн, Петр Маркович Полторацкий, был родным братом Елизаветы Марковны – жены А. Н. Оленина.

Вот рассказ самой А. П. Керн об этой встрече:

«В 1819 г. я приехала в Петербург с мужем и отцом, который, между прочим, представил меня в дом его родной сестры, Олениной. Тут я встретила двоюродного брата моего Полторацкого…

На одном из вечеров у Олениных я встретила Пушкина и не заметила его; мое внимание было поглощено шарадами, которые тогда разыгрывались и в которых участвовали Крылов, Плещеев и другие. Не помню, за какой-то фант Крылова заставили прочитать одну из его басен. Он сел на стул посредине залы; мы все столпились вокруг него, и я никогда не забуду, как он был хорош, читая своего Осла! И теперь еще мне слышится его голос и видится его разумное лицо и комическое выражение, с которым он произнес: “Осел был самых честных правил!”.

В чаду такого очарования мудрено было видеть кого бы то ни было, кроме виновника поэтического наслаждения, и вот почему я не заметила Пушкина. Но он вскоре дал себя заметить. Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и когда я держала корзинку с цветами, а Пушкин вместе с братом Александром Полторацким подошел ко мне, посмотрел на корзинку и, указывая на брата, сказал [по-французски]: “Конечно, этому господину придется играть роль аспида?”. Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла.

После этого мы сели ужинать. У Олениных ужинали на маленьких столиках, без церемоний и, разумеется, без чинов… За ужином Пушкин уселся с братом моим позади меня и старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами, как например: “Можно ли быть такой прелестной”. Потом завязался между ними шутливый разговор о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай. Пушкин сказал брату: “Во всяком случае, в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у m-me Керн, хотела ли бы она попасть в ад?”. Я отвечала серьезно и несколько сухо, что в ад не желаю. “Ну, как же ты теперь, Пушкин?” – спросил брат. “Я раздумал, – ответил поэт, – я в ад не хочу, хотя там будут хорошенькие женщины”… Вскоре ужин кончился, и стали разъезжаться. Когда я уезжала и брат сел со мною в экипаж, Пушкин стоял на крыльце и провожал меня глазами»[129].

Это было то знаменитое «чудное мгновение», навсегда введенное Пушкиным в мировую литературу, а затем и в музыку – посвящением М. И. Глинкой уже ее дочери.

Постоянно бывая у Оленина, Пушкин внимательно изучал собранную хозяином дома коллекцию старинного русского оружия и составленный им «Словарь старинных военных речений», столь нужные ему для работы над «Русланом». И в поэму, наряду с обычными словами поэтического лексикона, вошли и редко встречающиеся в обиходе названия «бердыш», «шишак», «броня»…

Одной из самых замечательных сторон археологической деятельности Оленина была ее тесная связь с отечественным искусством. Получив в подарок от Алексея Мусина-Пушкина шишак, приписывавшийся князю М. М. Темкину-Ростовскому, Оленин предоставил его Оресту Кипренскому, работавшему над картиной «Дмитрий Донской на Куликовом поле», за которую тот получил золотую медаль. «Через несколько месяцев после триумфа О. А. Кипренского, – пишет автор монографии об Оленине В. М. Файбисович, – шлем князя Темкина-Ростовского был опубликован Олениным в «Письме к графу А. И. Мусину-Пушкину о камне Тмутараканском».

В начале 1820 года Пушкин стал готовить первую свою поэму к изданию. Но той же весной над его головой разразилась гроза. В середине апреля был он вызван к генерал-губернатору Милорадовичу, а 6 мая покинул Петербург. Только вмешательство друзей спасло его от ссылки в Сибирь или на Соловки.

О дружба, нежный утешитель Болезненной души моей! Ты умолила непогоду; Ты сердцу возвратила мир; Ты сохранила мне свободу, Кипящей младости кумир! «Руслан и Людмила», эпилог.

Издание «Руслана и Людмилы» взялся осуществить Гнедич. И вот тут, через четырнадцать лет после использования шлема князя Темкина-Ростовского Кипренским – для картины «Дмитрий Донской» и Олениным – для «Письма о камне Тмутараканском», шлем этот послужил моделью для художника и гравера И. А. Иванова, исполнившего, по эскизу Оленина, фронтиспис для первого издания поэмы «Руслан и Людмила».

В сохранившихся письмах Пушкина Гнедичу есть благодарные слова друзьям: «…В газетах читал я, что “Руслан”… продается с превосходною картинкою – кого мне за нее благодарить?». «Благодарю за воспоминание, – пишет он позже, – за дружбу, за хвалу, за упреки, за формат этого письма – все показывает участие, которое предпринимает живая душа ваша во всем, что касается до меня. Платье, сшитое, по заказу вашему, на “Руслана и Людмилу”, прекрасно; и вот уже четыре дня, как печатные стихи, виньетка и переплет детски утешают меня. Чувствительно благодарю почтенного [Оленина – в тексте стоит его монограмма] – эти черты сладкое для меня доказательство его любезной благосклонности. Не скоро увижу я вас; здешние обстоятельства пахнут долгой, долгою разлукой!»[130].

«Возможно, рисуя здесь шлем Темкина-Ростовского, – пишет В. М. Файбисович, – Алексей Николаевич хотел напомнить опальному юноше об их археологических беседах; не потому ли так “детски утешало” поэта “доказательство его любезной благосклонности”»?

Но пора вернуться из окружения Пушкина к нему самому, к дому № 185 по Фонтанке, где он жил с июня 1817 по май 1820-го. Эти неполные три года обогатили поэта теми наблюдениями, которые еще много лет питали его творческое воображение.

В восьмой главе «Онегина», начатой им 24 декабря 1829 года, некоторые пушкинисты находят образ, пришедший из его юности:

Но вот толпа заколебалась, По зале шепот пробежал… К хозяйке дама приближалась, За нею важный генерал. Она была не тороплива, Не холодна, не говорлива, Без взора наглого для всех, Без притязаний на успех… «Евгений Онегин», гл. 8, стр. XIV.

Это первая встреча Онегина с уже замужней Татьяной,

Не этой девочкой несмелой, Влюбленной, бедной и простой, Но равнодушною княгиней, Но неприступною богиней Роскошной царственной Невы. Там же, стр. XXVII.

Многие женщины претендовали на роль прообраза пушкинской героини. Но некоторые пушкинисты, например Борис Матвеевский, считают, что Пушкин видел в замужестве Татьяны Лариной («Меня с слезами заклинаний / Молила мать…») историю гр. Екатерины Александровны Стройновской. Это же имя, но уже как прообраз Графини в повести «Домик в Коломне», называет Плетнев в своей переписке с Гротом. А ведь «Домик в Коломне» Пушкин пишет в те же дни, что и восьмую главу «Онегина»!