Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

Шевырев вместе с Волконской побывал в разных городах Италии: в Неаполе, Болонье, Венеции, Милане, Генуе, Пармо, Турине… Волконская писала оттуда члену Российской академии И. А. Гульянову: «Читала я письмо твое, любезный Гульянов, и где же? В доме отца моего, под кровлею родной в сем давнем прибежище всего изящного, где я росла под сению искусства греческого, египетского, итальянского, где юные взоры мои приучились к формам идеальным. Картины, древние бронзы, мраморы – всё мне так мило, все они мне как братья, как друзья, всё составляло со мной семью моего родителя»[72].

Гульянов занимался изучением египетских древностей. В 1830 году он написал стихи и послал их анонимно Пушкину, который ответил ему известными стихами «Ответ анониму»:

О, кто бы ни был ты, чье ласковое пенье Приветствует мое блаженству возрожденье, Чья скрытая рука мне крепко руку жмет…

В Риме княгиня Волконская поселилась близ площади Иоанна Латеранского в роскошной купленной ею вилле, которая была построена на развалинах древнего римского дворца, окруженного виноградниками и цветниками. Она вскоре возобновила свои музыкальные вечера, в которых принимали участие все известные артисты, приезжавшие в Рим. В числе наиболее частых посетителей этих вечеров были Торвальдсен, Камуччини и русские художники Бруни, Брюллов и др. Здесь Шевырев действительно очутился в самых благоприятных условиях, ее богатая русская библиотека давала ему возможность продолжать свои ученые занятия. Здесь познакомился он с языком русских летописей, русскими песнями в сборнике Кирши Данилова и перечитал несколько раз «Историю» Карамзина в занятиях с сыном княгини. Он изучал итальянский язык, читал Шекспира под руководством англичанина и выучился испанскому языку.

«Княгиню, – писал он своему приятелю А. Веневитинову, брату поэта, – чем ближе видишь, тем больше любишь и уважаешь. Ее стихия – Рим. В ней врожденная любовь к искусству. О, если бы она в молодости писала по-русски! У нас бы поняли, в чем состоит деликатность и эстетизм стиля. Она создала бы у нас Шатобрианову прозу. Да у нас и не понимают тонкости ея выражений!.. Я сам не понимал ее прежде, ибо жил в другой сфере…»[73].

В следующем письме Шевырев, вспоминая о своих московских друзьях, пишет: «Обними Одоевского, Титова, Кошелева и всех, кто меня помнит. Соболевский здесь. Он так меня тронул вчера. У кн. Волконской пели русские песни итальянцы: ты ведь знаешь, что у ней и немые глаголют. Он слушал – вдруг смотрю, Соболевский утирает глаза, подхожу: в три ручья слезы и бранит итальянцев, что петь не умеют. Говори после этого, что у нас нет mal du pays [тоска по дому. – Прим. авт.] Это меня так за сердце схватило, что я не мог их слушать без грусти»[74].

Но и живя в Италии, Зинаида Волконская не прерывала связи с Россией. В 1830–1831 годах она печаталась в русской периодике – в «Московском вестнике» и «Северных цветах». В «Северных цветах» в 1832 году, который Пушкин издал в пользу вдовы поэта Дельвига и его братьев, были напечатаны два стихотворения Волконской: «Моей звезде» и «Надгробная песнь славянского гусляра» из ее исторической поэмы «Ольга».

Изначально Зинаида Александровна не рассматривала переселение в Италию как окончательное и уже в 1832 году подумывала о возвращении домой. Известно адресованное ей письмо Мицкевича от 10 июня 1832 года, которое он написал, когда она тяжело заболела по пути в Россию: «…Как только вы будете в состоянии продолжать ваше путешествие, умоляю вас, бросьте ваше грустное намерение снова зарыться в снегах России, возвращайтесь в Рим»[75]. Но она все-таки еще трижды ездила на родину – в 1836, 1838 и 1840 годах.

В письме из Рима от 7/19 апреля 1836 года Зинаида Александровна сообщала своему свояку, П. М. Волконскому, о скором отъезде в Россию с мачехой, А. Г. Белосельской (урожденной Козицкой). А 23 июня тот писал из Петергофа своей жене, Софье Григорьевне: «Зинаида была здесь, чтобы представиться двору, провела воскресенье и возвратится к 1-му июля. Ее очень хорошо приняли…».

В эти годы в Петербурге у князей Белосельских-Белозерских были два особняка (и оба выходили на Фонтанку): знаменитый «Дворец Белосельских-Белозерских», который в это время принадлежал княгине Анне Григорьевне Белосельской, ее мачехе, с которой Волконская вместе приехала из Рима, и дом с выходом на Караванную (Фонтанка, 7, – Караванная, 4).

Особняк на набережной Фонтанки, 7, князь Белосельский-Белозерский купил в связи с женитьбой у вдовы сына знаменитого собирателя автографов, графа Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина, Марии Александровны, которой, кстати, адресовано стихотворение Пушкина «Кто знает край, где небо блещет». Существует запись Пушкина о его беседе в этом доме в августе 1832 года с испанским посланником. Этот дом вообще имеет собственную и интереснейшую историю.

Дом № 7 по набережной Фонтанки

По проекту архитектора А. К. Кавоса дом перестроили, и фасад на набережную Фонтанки приобрел нынешний облик. Фасад же дома, выходящий на Караванную, принял современный вид уже после переделок, осуществленных архитектором А. И. Штакеншнейдером. В 1836 году дом приобрел брат Зинаиды Александровны князь Эспер, в доме которого она жила в Москве и где находился ее знаменитый салон. (Москвичи знают этот дом: там находится Елисеевский магазин.) Но Белосельским-Белозерским он принадлежал недолго.

После смерти в 1846 году князя Эспера, его вдова продала дом на Фонтанке министру юстиции графу Виктору Никитичу Панину, и до самой революции дом находился во владении этой семьи. Последней его владелицей была знаменитая Софья Владимировна Панина, на чьи средства был построен Лиговский народный дом, содержались школы и больницы.

Но вернемся к Зинаиде Волконской. После короткого выезда в Москву Зинаида Александровна остановилась у Анны Николаевны Веневитиновой, матери поэта, с которой она подружилась еще до своего отъезда в Италию. 3 августа 1836 года та сообщала свой новый адрес в Петербурге: «На углу Большой Морской и Гороховой, в доме Кусовникова».

В дневнике племянника Зинаиды Александровны Павла Дурново за 29 сентября есть запись о том, что он вечером был у Веневитиновой, слушал прекрасное пение княгини Волконской, а Глинка превосходно играл на рояле. А 30 сентября он записал: «Я простился с тетушкой Зинаидой. Она уезжает завтра».

М. И. Глинка познакомился с княгиней Волконской в октябре 1830 года в Риме, во время своего путешествия по Италии. «В то время жила там княгиня Зинаида Волконская, – пишет Михаил Иванович в своих «Записках», – в качестве наставника при сыне ее был Шевырев, известный теперь профессор Московского университета, с которым я познакомился в 1828 году в Москве… Он, в продолжение моего пребывания в Риме, был моим cicerone и показал мне все достопримечательности с объяснениями».

Теперь, 29 сентября 1836 года, за два дня до отъезда Волконской из России, Глинка участвует в ее прощальном вечере у Веневитиновой в Петербурге…

О последнем ее приезде мы узнаем из исследованного Р. Е. Теребениной дневника племянника княгини П. Д. Дурново: «Ее терзают теперь, в связи с переменой религии, и Синод хочет заключить ее в монастырь»[76].

После этого княгиня Волконская уже не смогла вернуться в Россию.

На своей вилле в Риме Волконская создала Аллею воспоминаний, где поставила памятники своим друзьям. М. Погодин, посетивший Рим, писал в «Дорожном дневнике»: «Всего более меня умилил ее садик, посвященный воспоминаниям. Там под сению кипариса стоит урна в память о нашем незабвенном Дмитрии Веневитином… Есть древний обломок, посвященный Карамзину, другой Пушкину».

В своей книге «Пропавший дневник Пушкина» профессор В. М. Фридкин рассказывает о современном состоянии «Аллеи воспоминаний»: «Со стороны сада в древней стене сохранился тенистый грот, в котором в жаркие часы любил сидеть Гоголь. Отсюда под прямым углом к дому и начинается „Аллея воспоминаний“, по обеим сторонам которой разбросаны в зарослях урны и плиты. В конце, у каменной ограды, аллея сворачивает направо и идет вдоль ограды, выходящей на улицу. Где памятник Пушкину? Я уже несколько раз прошелся по аллее, осмотрел все памятники и переписал все надписи на них, но стелы в честь Пушкина нигде не было видно. Наконец я нашел ее. Она лежала на земле, у самой стены, в том месте, где аллея сворачивает направо. Каменное основание, на котором она раньше стояла, было отбито… Мы подняли стелу и прислонили ее к кипарису. Это была плита древнего мрамора травертино, украшенная сверху барельефом с изображением орла. Надпись на ней потускнела, хотя еще видна»[77].

И в заключение…

Еще в 1831 году З. А. Волконская задумывает создать Эстетический музей при Московском университете. В том же году в московском журнале «Телескоп» опубликовали проект создания музея. Он был подписан З. А.Волконской и составлен, по ее инициативе, С. П. Шеверевым и М. П. Погодиным. Зинаида Александровна предлагала на свои средства заказать слепки античных скульптур в Италии, где она жила. Экспозицию музея должны были завершить произведения Кановы и Торвальдсена. Но, как и ее предложение о создании общества под названием «Патриотическая беседа», проект этот не был принят. Музей, задуманный Волконской, был создан в Москве только в 1912 году под руководством профессора И. В. Цветаева – отца Марины Цветаевой, и носит ныне название Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

Рассказ о кн. Зинаиде Волконской хочется закончить отрывком из очерка И. В. Цветаева, который он опубликовал в «Московских ведомостях» в 1898 году:

«ПАМЯТИ З. А. ВОЛКОНСКОЙ

Блистательный успех, которым судьба награждает в последнее время созидание Музея Изящных искусств Императорским Московским университетом <…> внушают мне нравственный долг вспомнить… с чувством глубокой признательности о лице, положившем начало нашему предприятию и скончавшемуся 36 лет назад… Нынешние деятели в этом вопросе являются лишь продолжателями… Впервые мечты об этом зароились в живом воображении… блестяще образованной княгини Зинаиды Александровны Волконской в самом начале 30-х годов текущего столетия»[78].

Пушкин (в доме Клокачева)

В Петербурге на правом берегу реки Фонтанки, в виду последнего по течению – Калинкина – моста, стоит дом с мемориальной доской. Это дом адмирала Клокачева, № 185. А на доске надпись: «В этом доме по окончании Лицея жил А. С. Пушкин с 1817 по 1820 г.».

Известно выражение Пушкина о том, что Петербург – это прихожая России, Москва – девичья, а деревня – кабинет. А ведь именно этот дом и был той частью «прихожей», через которую начался путь Пушкина в дальнейшую жизнь, в большую поэзию. 10 июня 1817 года он поселяется у родителей, которые теперь живут в Петербурге, в Коломне, на Фонтанке у Калинкина моста.

Правда, в конце 1980-х годов сотрудник Архива Министерства иностранных дел С. Л. Турилова, разбирая документы фонда Архива внешней политики России, обнаружила собственноручную запись А. С. Пушкина в небольшой, видимо, регистрационной, книжке в картонном переплете, находившейся среди добротных кожаных фолиантов. Запись эта гласила: «Александр Пушкин живет у Калинкина мосту в доме Графа Апраксина»[79].

В среде пушкинистов возникла некоторая паника: в литературе был известен только один адрес первого послелицейского места проживания поэта – дом адмирала Клокачева.

Дом № 185 по набережной Фонтанки

Дело разрешилось просто: адмирал А. Ф. Клокачев купил этот дом только в 1818 году. А до того?.. В записках М. А. Корфа, соученика Пушкина по Лицею и жившего, как отмечено в его записках, в одном с Пушкиными доме, написано, что жили они «на Фонтанке у Калинкина моста, против родильного дома, в доме тогда графа Апраксина, после Путятина, потом Трофимова, теперь не знаю, кому принадлежащем»[80].

Корф в этой чехарде домовладельцев запамятовал последнего. Остальные же авторы именно с него и начинали – с адмирала Клокачева, хозяина дома, из которого в 1820 г. Пушкин и был отправлен на службу в Кишинев.

Сколько же подводных камней встречается на пути поисков истины давно прошедших событий! И этот – еще один из самых невинных.

Здесь, у Калинкина моста, в низовье Фонтанки, оканчивается один из старинных окраинных районов Петербурга – Коломна. У Гоголя в описании Коломны сказано: «Тут всё не похоже на другие части Петербурга; тут не столица и не провинция…»[81].

Накануне приезда Пушкина, 9 июня, был выпускной акт в Лицее, первый в его истории. «Характер его был совершенно иной: как открытие Лицея было пышно и торжественно, так выпуск наш тих и скромен, – вспоминал этот день И. И. Пущин. – В ту же залу пришел император Александр в сопровождении одного тогдашнего министра народного просвещения князя Голицына… Куницын возгласил высочайше утвержденное постановление конференции о выпуске. Вслед за этим всех нас, по старшинству выпуска, представляли императору, с объявлением чинов и наград.

Государь заключил акт кратким отеческим наставлением воспитанникам и изъявлением благодарности директору и всему штату Лицея.

Тут пропета была нашим хором лицейская прощальная песнь – слова Дельвига, музыка Теппера»[82].

Многие вехи в послелицейском периоде жизни А. С. Пушкина, такие как создание оды «Вольность», демонстративно вызывающее поведение в театре, история вызова к петербургскому генерал-губернатору Милорадовичу и последовавшее затем откомандирование его на службу к Инзову, заменившее то ли ссылку в Сибирь, то ли заточение на Соловках, настолько хрестоматийно известны, что мы решили на них не останавливаться. Тем более что в заново поднятых материалах об этом периоде жизни поэта обнаружилось многое, что не укладывалось в привычные представления.

27 мая 1817 года Пушкину исполнилось 18 лет. 11 июня, через два дня после выпускного акта в Лицее, он зачислен в Коллегию иностранных дел и 13-го приведен к присяге. Уже закончено ученичество, и поэт живет в Петербурге. Ура! Да здравствует свобода!

И здесь имеет смысл опереться на свидетельства самого Пушкина, на его «Евгения Онегина», хотя, конечно, Онегин – герой романа, а не автор. Впрочем, Пушкина тоже можно считать героем этого романа с его лирическими отступлениями и утверждением «Онегин – добрый мой приятель».

Вот мой Онегин на свободе; Острижен по последней моде; Как dandy лондонский одет — И наконец увидел свет. Он по-французски совершенно Мог изъясняться и писал; Легко мазурку танцовал… <…> Всего, что знал еще Евгений, Пересказать мне недосуг; Но в чем он истинный был гений, Что знал он тверже всех наук, Что было для него измлада И труд, и мука, и отрада, Что занимало целый день Его тоскующую лень, — Была наука страсти нежной, Которую воспел Назон, За что страдальцем кончил он Свой век блестящий и мятежный В Молдавии, в глуши степей, Вдали Италии своей. «Евгений Онегин», гл. 1, стр. IV, VIII.

«В Молдавии, в глуши степей» начнет Пушкин первую главу «Евгения Онегина», первого реалистического романа в русской литературе. Какой надо было обладать наблюдательностью, какой способностью вспомнить и осмыслить события пусть бурной, но короткой и очень юной жизни; трехлетнего пребывания в Петербурге после шестилетнего пребывания в Лицее, закрытом учебном заведении при летней императорской резиденции в Царском Селе (6 мая 1820 года он уже отбывает в Кишинев, в канцелярию генерал-лейтенанта И. Н. Инзова).

Прежде всего в послелицейском периоде жизни Пушкина всеми исследователями обычно отмечается его членство в «Арзамасе». «Арзамас» – далеко не первое литературное объединение, существовавшее в Петербурге с начала века, и не единственное, в котором он участвовал. Хотя именно о Пушкине сказал Ф. Н. Глинка: «Овцы стадятся, а лев ходит один». Но «Арзамас» для него был важен. «На выпуск… молодого Пушкина смотрели члены “Арзамаса” как на счастливое для них происшествие, как на торжество», – считал Ф. Ф. Вигель[83], «человек, – по словам Герцена, – злоречивый, самолюбивый, обидчивый, колкий и умный»[84]. К запискам его мы будем обращаться еще не раз.

Формально «Арзамас» возник как реакция на постановку 23 сентября 1815 года комедии «Липецкие воды», содержавшей злой выпад против Жуковского. Автором ее был активный участник «Беседы любителей русского слова» кн. Шаховской.

Уже 14 октября шестеро «карамзинистов», как они называли себя, – Уваров, Блудов, Дашков, А. Тургенев, Жуковский и Жихарев – решили создать «Анти-Беседу» в противовес сановной «Беседе» – Арзамасское общество безвестных людей.

«Шесть присутствующих братий торжественно отреклись от имен своих, дабы означить тем преобразование свое из ВЕТХИХ арзамасцев, оскверненных сообществом с халдеями Беседы и Академии, в НОВЫХ, очистившихся через потоп Липецкий» – значится в арзамасском протоколе[85].

«Арзамас» первоначально носил ернический, буффонадный характер, инициированный, в основном, Жуковским: «Арзамасская критика должна ехать верхом на галиматье».

Для Пушкина принятие в Арзамас «имело глубокий смысл, – пишет Ю. М. Лотман, – его принадлежность к литературе получила общественное признание. Зачисление в боевую дружину молодых литераторов – романтиков, насмешников, гонителей “века минувшего” – подвело черту под периодом детства и годами учения. Он почувствовал себя допущенным в круг поэтов общепризнанных»[86].

Еще лицеистом, подписав свое послание Жуковскому в 1816 году гордым именем «Арзамасец», включился он в это кипение страстей, литературных выпадов.

Из Царского Села 27 марта того же 1816 года пишет он в Москву П. А. Вяземскому: «Безбожно молодого человека держать взаперти и не позволять ему участвовать даже и в невинном удовольствии погребать покойную Академию и Беседу губителей Российского Слова»[87].

По выходе из Лицея Пушкина уже по всей форме приняли в «Арзамас» и дали имя Сверчок.

«Я не спросил тогда, за что его назвали Сверчком, – вспоминал Вигель, – теперь нахожу это весьма кстати: ибо в некотором отдалении от Петербурга, спрятанный в стенах Лицея, прекрасными стихами уже подавал он оттуда свой звонкий голос»[88].

Венец желаниям! Итак, я вижу вас, О други смелых муз, о дивный Арзамас!..[89]

Но к этому времени, к 1817 году, «Арзамас» «повзрослел»: в нем появляются такие лица, как Николай Тургенев, Михаил Орлов, Никита Муравьёв. И если и до их прихода раздавались голоса о необходимости перехода от буффонады к критическим разборам литературных новинок и даже изданию журнала, то с их появлением этот вопрос был поставлен решительно. Единой же программы у «Арзамаса» не существовало: одно дело быть всем против чего-то, и совсем другое – быть всем за что-то одно. В «Арзамасе» же собрались люди, близкие между собой по своим взглядам, но по-разному смотревшие на цели общества. На начало «серьезничанья» Жуковский отреагировал так: «Быть бычку на веревочке! Быть Арзамасу Беседой!»[90].

Назвать петербургский адрес «Арзамаса» невозможно – его отсутствие было предопределено изначально. В противовес торжественным ритуалам заседаний «Беседы любителей русского слова», проходивших в доме Державина, в «Арзамасе» всё было навыворот: «Положено признавать Арзамасом всякое место, на коем будет находиться несколько членов… какое бы оно ни было – чертог, хижина, колесница, салазки – должно именоваться во все продолжение заседания Новым Арзамасом»[91].

Заседания проходили не только в Петербурге. Президентом был избран А. И. Тургенев, один из основоположников этого литературного объединения. «Гром слов президента проникнул сквозь стены Арзамаса… пронесся вдоль Фонтанки и вдоль Невы, раздавался в берлогах и гнездах, на рынках и клубах и в императорской библиотеке, и там и здесь… все очнулись, все узнали победу Светланы и света над Беседой и тьмою», – записано в одном из протоколов Арзамаса[92]. Надо напомнить, что Светлана – это арзамасское имя Жуковского.

Многие заседания проходили по адресу: набережная Фонтанки, 20, где жил арзамасский президент. 7 апреля 1818 года состоялось последнее заседание общества. Члены объединения уже понимали, что у них нет единства взглядов на будущее «Арзамаса». Их дороги разошлись. Жуковский прочел свое прощальное напутствие:

Братья-друзья арзамасцы! Вы протокола послушать, Верно, надеялись. Нет протокола! О чем протоколить? Все позабыл, что было в прошедшем у нас заседаньи! Все! да и нечего помнить! С тех пор, как за ум мы взялися, Ум от нас отступился! Мы перестали смеяться — Смех заступила зевота, чума окаянной Беседы![93]

«“Арзамас”, с его заседаниями и протоколами, был лишь эпизодом, – правда, наиболее красочным и колоритным, – в истории арзамасского братства»[94], – пишет известный пушкинист Максим Гиллельсон. «Арзамас» прекратился, но арзамасское братство продолжалось.

25 сентября 1818 года А. Тургенев сообщал Вяземскому: «В воскресенье Жуковский, Пушкин, брат [Николай Иванович – будущий декабрист] и я ездили пить чай в Царское Село, и историограф [имеется в виду Н. М. Карамзин] прочел нам прекрасную речь, которую написал он для торжественного собрания Русской академии, по поручению корешкового ее президента»[95].

Во главе Российской академии стоял идейный вдохновитель консервативной «Беседы» адмирал Александр Семенович Шишков, «корешковый президент», как иронически называет его Тургенев.

5 декабря 1818 года Карамзин произнес свою речь. Он говорил, что «язык и словесность суть… главные способы народного просвещения»; «Словесность возвышает и нравственное достоинство государств… Если бы греки, если бы самые римляне только побеждали, мы не произносили бы их имени с таким уважением, с такою любовию; но мы пленялись Иллиадою, Энеидою, вместе с афинянами слушали Демосфена, с римлянами Цицерона»; «Петр Великий, могучею рукою своею преобразовав Отечество, сделал нас подобными другим Европейцам. Жалобы бесполезны… Мы не хотим подражать иноземцам, но пишем, как они пишут: ибо живем, как они живут; читаем, что они читают; имеем те же образцы ума и вкуса; участвуем в повсеместном взаимном сближении народов, которое есть следствие самого просвещения… Хорошо писать для россиян, еще лучше писать для всех людей»[96]. Таких речей в академии еще не слышали. Она произвела огромное впечатление. Отвечал в ней Карамзин и тем, кто критиковал монархическую концепцию его «Истории».

И вот снова Вигель о Пушкине: «Сами родители его не могли принимать в нем более нежного участия [чем арзамасцы]; особенно Жуковский, восприемник его в “Арзамасе”, казался счастлив, как будто бы сам Бог послал ему милое чадо. Чадо показалось мне довольно шаловливо и необузданно, и мне даже больно было смотреть, как все старшие братья наперерыв баловали младшего брата…

Его хвалили, бранили, превозносили, ругали. Жестоко нападая на проказы его молодости, сами завистники не смели отказывать ему в таланте; другие искренно дивились его чудным стихам, но немногим открыто было то, что в нем было, если возможно, еще совершеннее, – его всепостигающий ум и высокие чувства прекрасной души его…

Его спасали от заблуждений и бед собственный сильный рассудок, постоянно в нем пробуждающийся, чувство чести, которым весь он был полон, и частые посещения дома Карамзина, в то время столь же привлекательного, как и благочестивого…

Из людей, которые были его старее, всего чаще посещал Пушкин братьев Тургеневых; они жили на Фонтанке, прямо против Михайловского замка»[97].

Именно запискам Вигеля обязаны мы рассказу о том, как, разлегшись на длинном столе, стоявшем под окном, Пушкин написал оду «Вольность». В воспоминаниях дочери Петра Павловича Каверина высказывается предположение, что «поводом к сочинению оды “Вольность” послужил разговор поэта с Кавериным: проезжая с ним ночью на извозчике мимо Инженерного замка, – может быть на Фонтанку, к Тургеневым, – Пушкин вызвался написать стихи на это мрачное здание…»[98]. Это было в декабре 1817 года.

Братья Тургеневы знали Пушкина еще ребенком в Москве, общаясь с Сергеем Львовичем и Василием Львовичем Пушкиными. Именно по совету Александра Ивановича Пушкин был определен в Царскосельский лицей. Он часто посещал лицеиста и следил за его развивающимся литературным талантом. По окончании лицея Пушкин постоянно общался с братьями в кругу «Арзамаса», у общих знакомых, в литературных кругах, просто у них в доме. В переписке Александра и Николая Тургеневых с братом Сергеем, находившимся за границей, содержатся многочисленные упоминания о Пушкине. «Мне опять пишут о Пушкине, как о развертывающемся таланте, – записывает тот в свой дневник 1 декабря 1817 года. – Ах, да поспешат ему вдохнуть либеральность и вместо оплакиваний самого себя пусть первая его песнь будет: СВОБОДЕ»[99].

Именно ода «Вольность», долгие годы не печатавшаяся, носила в устной традиции и другое название – «Ода Свободе».

«1817–1820 гг. имеют в русской истории особую, ни с чем не сравнимую физиономию, – пишет Ю. М. Лотман. – Счастливое окончание войн с Наполеоном разбудило в обществе чувство собственной силы. Право на общественную активность казалось достигнутым бесповоротно. Молодые люди полны были жажды деятельности и веры в ее возможность в России. Конфликт на этом пути с правительством и “стариками” уже вырисовывался»[100].

Нравственный идеал Союза благоденствия, тайной политической организации, был окрашен в тона героического аскетизма. Истинный гражданин мыслился как суровый герой, отказавшийся ради общего блага от счастья, веселья, дружеских пиров.

Однако просвещение XVIII века создало и иную концепцию Свободы. Свободный человек – это человек кипящих страстей, раскрепощенных внутренних сил, имеющий дерзость желать и добиваться желаемого, поэт и любовник. И Пушкин был глубоко связан с культурой Просвещения XVIII века. Почти одновременно с одой «Вольность» он пишет мадригал Е. И. Голицыной – своего рода манифест таких взглядов.

Краев чужих неопытный любитель И своего всегдашний обвинитель, Я говорил: в отечестве моем Где верный ум, где гений мы найдем? Где гражданин с душою благородной, Возвышенной и пламенно свободной? Где женщина – не с хладной красотой, Но с пламенной, пленительной, живой? Где разговор найду непринужденный, Блистательный, веселый, просвещенный? С кем можно быть не хладным, не пустым? Отечество почти я ненавидел — Но я вчера Голицыну увидел И примирен с отечеством моим[101].

Это – осознанная программа, а не просто уступка темпераменту.

Голицына жила на Миллионной улице, в доме № 30. Она была человеком, близким кругу «Арзамаса». Посылая ей оду «Вольность», Пушкин сопровождает ее следующим обращением:

Простой воспитанник природы, Так я, бывало, воспевал Мечту прекрасную свободы И ею сладостно дышал. Но вас я вижу, вам внимаю, И что же? слабый человек!.. Свободу потеряв навек, Неволю сердцем обожаю[102].

Сам факт того, что Пушкин послал Голицыной эту оду и тем более посвящение, говорит об огромном его уважении к адресату как личности и тем высоким духовным интересам, в сфере которых она жила.

Пушкин познакомился с ней в доме Карамзиных. 24 декабря 1817 года Карамзин пишет о нем Вяземскому: «Он у нас в доме смертельно влюбился в Пифию Голицыну и теперь уже проводит у нее вечера: лжет от любви, сердится от любви, только еще не пишет от любви»[103]. О приведенных выше стихах Пушкина он, видимо, еще не знает, а критические высказывания Голицыной по поводу «Истории государства Российского» его слегка уязвляют. Впоследствии Пушкин об ее отрицательных суждениях упомянет уже иронически в «Отрывках из писем, мыслях и замечаниях»[104].

Евдокия (или Авдотья) Ивановна была дочерью генерала И. М. Измайлова и А. Б. Юсуповой, родной сестры знаменитого знатока искусств, коллекционера и мецената Николая Борисовича Юсупова, общавшегося с Бомарше, Вольтером, Байроном. Пушкин ребенком жил с родителями в доме Юсупова, в Москве. Впоследствии вместе с Соболевским он посетил Юсупова в его загородном дворце в Архангельском, после чего написал послание «К вельможе», которое Белинский охарактеризовал как «высшей степени художественное постижение и изображение целой эпохи в лице одного из замечательнейших ее представителей»[105].

…Ступив за твой порог, Я вдруг переношусь во дни Екатерины. Книгохранилище, кумиры и картины, И стройные сады свидетельствуют мне, Что благосклонствуешь ты музам в тишине, Что ими в праздности ты дышишь благородной. «К вельможе», 1830.

Пушкин. Автопортрет. Вторая половина 1810-х годов

Евдокия Ивановна, рано потерявшая родителей, воспитывалась в доме сенатора Измайлова, другого своего дяди, где получила прекрасное образование. Сенатор руководил всеми строительными работами в Кремле и реставрацией памятников московской старины. И, естественно, интерес к искусству, старине и истории России сохранился у нее на всю жизнь.

Судя по сохранившимся портретам, она была очень хороша собой, и, когда ее начали вывозить в свет, она привлекала внимание и своей красотой, и образованностью. По настоянию императора Павла ее выдали замуж за князя Сергея Михайловича Голицына. Но жизнь с ним не сложилась, и княгиня уехала из Москвы в Петербург[106].

«Дом ее на Большой Миллионной был артистически украшен кистью и резцом лучших из современных русских художников, – пишет П. А. Вяземский. – Тут не было ничего из роскошных принадлежностей и прихотей своенравной и скороизменчивой моды. Во всем отражалось что-то изящное и строгое. По вечерам немногочисленное, но избранное общество собиралось в этом салоне – хотелось бы сказать – в этой храмине, тем более что и хозяйку можно было признать жрицею какого-то чистого и высокого служения. Вся постановка ее, вообще туалет ее, более живописный, нежели подчиненный современному образцу, все это придавало ей и кружку, у нее собиравшемуся, что-то, не скажу таинственное, но и не обыденное, не завсегдашнее. Можно было бы думать, что тут собирались не просто гости, а и посвященные»[107].

Атмосфера таинственности, которая сопутствовала этим вечерам, усугублялась тем, что Голицына принимала только ночью, за что получила прозвание «Принцесса ночи».

В 1814 году, после победы над Наполеоном, она обратилась к русскому дворянству с предложением воздвигнуть в Москве памятник в честь победы России. Сама приготовила она для этого памятника знамя, затем переданное в Александро-Невскую лавру. В сопроводительной записке к памятнику Голицына написала: «Здесь все сословия должны быть равны… никакие происки и богатство не должны давать право быть первым среди героев… И поэтому последний из крестьян может этим правом воспользоваться»[108].

Но понимание ею истории расходилось с мнением Карамзина. Он говорил, что «от ее трезубца пышет не огнем, а холодом»[109].

«Строгость ее приговора об “Истории государства Российского”, – пишет известный литературовед Леонид Николаевич Майков, – внесла даже рознь в среду арзамасцев: между тем как влюбленный в Авдотью Ивановну Пушкин посмеивался втайне над ее суждениями о сочинении Карамзина, другой страстный ее поклонник, тоже арзамасец, М. Ф. Орлов, по словам нашего поэта, пенял Карамзину, зачем в начале своего творения не поместил он какой-нибудь блестящей гипотезы о происхождении славян»[110].

Михаил Федорович Орлов, «рыцарь любви и чести», как его называли современники, молодой генерал, которому вручили ключи Парижа как представителю русской армии, победившей Наполеона, принадлежал к лагерю будущих декабристов.