Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

В совершенстве владея французским языком, обладая поэтическим дарованием, князь переводит стихи А. С. Пушкина, И. И. Козлова, некоторых других, за что удостаивается высоких похвал авторов. Так, 10 ноября 1836 года Пушкин благодарил Голицына в письме за перевод стихотворения «Клеветникам России».

В доме Лавалей Пушкин встречался и с замечательной певицей Екатериной Петровной Луниной, двоюродной сестрой будущего декабриста Михаила Лунина, впоследствии графиней Риччи.

Лунина много путешествовала, была во Франции, Германии, хорошо знала музыку и обладала прекрасным голосом. В Париже, в салоне королевы Гортензии (супруги короля Голландии Луи Бонапарта, брата Наполеона), она имела такой успех, что Наполеон просил ее петь в дружеском кружке в Тюильри[154].

По семейным преданиям, «очень гордилась Лунина тем, что она пела много раз при Пушкине». У нее хранилась вырезка из письма Пушкина, неизвестно кому адресованного, где он пишет: «Еду сегодня в концерт великолепной, необыкновенной певицы Екатерины Петровны Луниной»[155].

Хозяйка салона Лавалей, Александра Григорьевна, урожденная Козицкая, родная сестра хозяйки дворца Белосельских-Белозерских Анны Григорьевны Белосельской-Белозерской, блестяще образованная, умная, с удовольствием видела у себя молодого поэта. По мнению исследователей, в наброске повести «Гости съезжались на дачу» одна из сцен происходит на даче Лавалей[156], а в наброске «Мы проводили вечер на даче» прототипом одного из персонажей явилась дочь Лавалей, Александра Ивановна Коссаковская[157]. На листе пушкинской рукописи есть карандашный набросок портрета Ивана Степановича Лаваля, под ним, по-французски, подпись – «Lawal»[158].

Еще в 1817 году, отшучиваясь от А. И. Тургенева, Пушкин напоминает ему его собственные «огрехи»: «С улыбкой дремлешь в Арзамасе / И спишь у графа де-Лаваль».

А недалеко от дома Лавалей находилось и место службы Пушкина – Коллегия иностранных дел, куда он был определен по окончании Лицея. Министр народного просвещения А. Н. Голицын известил управляющего Министерством иностранных дел К. В. Нессельроде о том, что царь определил окончивших Лицей А. М. Горчакова, С. Г. Ломоносова, Н. А. Корсакова, П. Ф. Гревеница, В. К. Кюхельбекера и А. С. Пушкина в Коллегию иностранных дел.

Двухэтажный, протяженный по фасаду, дом на Английской набережной, 32, где помещалась коллегия, был куплен казной у князя Куракина в 1764 году. В конце XVIII века архитектор Дж. Кваренги переделал главный фасад и украсил его полуколоннами, а над фронтоном установил три статуи.

Коллегия – одно из самых многолюдных учреждений столицы. Здесь можно было числиться и практически не служить. 13 июня 1817 года вновь поступивших, в том числе и Пушкина, приводят к присяге, проходившей в торжественной обстановке.

Пушкин, числившийся при Коллегии переводчиком, появлялся там лишь изредка: дипломатическое поприще не привлекало его. Еще в Лицее он определил свой путь в стихотворении «К другу стихотворцу»: «И знай, мой жребий пал, я лиру избираю…».

Привлекал его тогда и дом на набережной реки Мойки (ныне – № 40). Там, в гостинице Демута, жил один из самых блистательных людей своего времени – «офицер гусарский» Петр Яковлевич Чаадаев, писатель, философ, позднее – автор «Философических писем». Их знакомство началось в 1816 году, в Царском Селе, в доме Н. М. Карамзина, встречи продолжались в Петербурге до высылки поэта на юг, а затем возобновились в Петербурге и Москве после возвращения Пушкина в столицы. Их беседы на политические темы нашли отражение в трех посланиях Пушкина: в 1818, 1821 и в 1824 годах. Наиболее популярное из них то, где есть такие слова:

Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы! Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!

По воспоминаниям Ф. Ф. Вигеля, в гостинице, в кабинете Чаадаева, висел портрет хозяина, на котором были стихи Пушкина:

Он вышней волею небес Рожден в оковах службы царской, Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес, А здесь он – офицер гусарский.

Чаадаев принимал участие в хлопотах о смягчении участи Пушкина в связи с его высылкой. 18 июля 1821 года Пушкин, обращаясь к Чаадаеву, писал в дневнике: «твоя дружба мне заменила счастье»…

Встреча с самостоятельной жизнью после Лицея, безудержная свобода, бурное разнообразие впечатлений, которые все, помимо его воли, шли в копилку поэтического творчества и нашли свое отражение во многих произведениях, написанных спустя много лет, – вот что такое послелицейский период в жизни Пушкина. В уже цитировавшейся нами восьмой главе «Онегина» он скажет потом:

И я, в закон себе вменяя Страстей единый произвол, С толпою чувства разделяя, Я Музу резвую привел На шум пиров и буйных споров, Грозы полуночных дозоров; И к ним в безумные пиры Она несла свои дары И, как вакханочка, резвилась, За чашей пела для гостей, И молодежь минувших дней За нею буйно волочилась, — А я гордился меж друзей Подругой ветреной моей. «Евгений Онегин», гл. 8, стр. III.

В 1820 году оборвался этот безмятежный период жизни поэта. За «страстей единый произвол», за «буйные споры» он, благодаря заступничеству друзей, не был сослан в Сибирь, как предполагалось, а только откомандирован в Кишинев, в распоряжение генерал-лейтенанта Ивана Никитича Инзова. Потом был перевод в Одессу, под начало М. С. Воронцова, затем – ссылка в Михайловское…

И вернулся он в Петербург спустя долгие шесть лет.

Но я отстал от их союза И в даль бежал… она за мной. Как часто ласковая Муза Мне услаждала путь немой Волшебством тайного рассказа! «Евгений Онегин», гл. 8, стр. IV.

Михаил Иванович Глинка

В нашей программе «Вечера на Фонтанке» Михаилу Ивановичу Глинке должно было принадлежать первое место. Именно со знакомства с материалами о нем зародилась идея проследить жизнь и деятельность интересных личностей, чья судьба так или иначе пересекалась с Фонтанкой.

В самом низовье Фонтанки, за Калинкиным мостом, на левом ее берегу стоит двухэтажное здание буквой «П», в центре – корпус с мезонином, перекрытым треугольным фронтоном, а между подходящими к самой набережной реки флигелями дома – садик со старинными липами. Типичная городская усадьба конца XVIII века в стиле русского классицизма – дом надворного советника Отто. Современный его адрес: набережная Фонтанки, дом № 164.

В начале 1817 года Министерство просвещения постановило открыть при Главном педагогическом институте, существовавшем в Петербурге с 1804 года, Благородный пансион. По положению это было привилегированное учебное заведение для дворян, призванное давать своим питомцам такое общее образование, которое открывало бы им доступ к ученым занятиям по той или другой специальности, а также готовить молодых людей к государственной службе.

Дом № 164 по набережной Фонтанки

1 сентября 1817 года в доме надворного советника Отто и был открыт Благородный пансион при Главном педагогическом институте.

2 февраля 1818 года сюда был зачислен Михаил Глинка – сын помещика села Новоспасское Ельницкого уезда Смоленской губернии Ивана Николаевича Глинки. «Когда мы въехали в нашу северную столицу, – пишет Глинка, – вид огромных стройных домов и улиц произвел на меня волшебное действие, и долго, долго сохранялось впечатление восторга и удивления»[159].

Стоить сказать, что восторг и удивление вызывают и сами личности педагогов, которые до 1821 года воспитывали своих питомцев в пансионе. Первые три года существования пансиона здесь преподавали лучшие профессора того времени, но затем коренным образом изменилась общая обстановка в стране: Александр I полностью отказался от любых либеральных преобразований и даже предостерегал от вредоносного влияния «якобинских идей». Это не могло не сказаться на положении учебных заведений. Кроме того, и в самом пансионе произошли события, в результате которых были отстранены от преподавания все лучшие профессора. Но об этом – позже.

Мы начнем свой рассказ о педагогах Пансиона с пяти лучших преподавателей, а закончим его рассказом об Александре Петровиче Куницыне и Вильгельме Карловиче Кюхельбекере, которые также преподавали в Благородном пансионе. Это будет как бы «мостик» к Пушкину.

Итак, курс немецкой литературы в Благородном пансионе вел профессор немецкой словесности и всеобщей истории в Главном педагогическом институте, а затем в Петербургском университете Эрнст Вениамин Саломон Раупах. После увольнения в 1821 году он через год вернулся в Германию и занялся драматургией.

Прожив много лет в России, Раупах писал драмы и из русской жизни. Александр Иванович Тургенев, брат декабриста Николая Тургенева и старший друг Пушкина, в своем «Дневнике» описывает впечатление, произведенное на него спектаклем французского театра по пьесе Раупаха «Исидор и Ольга». «В драме, – пишет он, – очень ярко показана вся мерзость крепостного права, показано, что крепостное право калечит не только тех, кого мучают, но и тех, кто мучает. „Нам обрили бороды, – но нам оставили права наши, кои нас делают извергами и более несчастными, нежели те, над коими мы их имеем. Ах! Отдайте нам наши бороды и сарафаны и отнимите от нас то, что более всего разделяет нас от Европы, от просвещения и христианской религии, чем все костюмы в мире!“ …При чтении сей трагедии я не столько был поражен истиною и справедливостию вымысла поэта, как при представлении. Осуждали автора. За что? Пиеса есть верное справедливое и нимало не увеличенное изображение существенности. Оно тягостно, прискорбно для русского; но виноват ли в этом поэт? Разве он вместе с сим и не истиннолюбивый изобразитель того, что в самом деле и в законах наших существует; то, что случается беспрестанно и завтра случиться может?»[160].

В сборнике «Венок Белинскому», выпущенном в 1924 году, прослеживается влияние этой драмы Раупаха на первую редакцию юношеской драмы В. Г. Белинского «Дмитрий Калинин».

Несмотря на то что Раупах с 1822 года жил уже в Германии, его имя было занесено в список лиц, причастных к 14 декабря 1825 года. Его обвинили в воспитании молодежи в антимонархическом духе и внушении вольнолюбивых мыслей участникам восстания…

Курс краткой всеобщей истории и статистики читал в пансионе Константин Иванович Арсеньев – историк, статистик, географ, профессор Петербургского университета, впоследствии академик. Историк Петербургского университета В. В. Григорьев пишет, что за Арсеньевым, «кроме трудов его по всеобщей истории и отечественной статистике, есть заслуга перед Россией и человечеством, какая редко может выпасть на долю смертного: разумеем то влияние на дело упразднения крепостного права, которое имел он через учеников своих, взращая в душах их мысль о его осуществлении»[161].

Константин Иванович Арсеньев

Он был участником литературных сред у П. А. Плетнева и петербургским знакомым А. С. Пушкина.

Преподавателем естествознания в пансионе был Яким Григорьевич Зембницкий – ботаник, минералог и очень обаятельный человек, с которым у М. И. Глинки сложились прекрасные отношения. В своих «Записках» композитор пишет о себе: «Естественные науки, в особенности зоологию, любил страстно. Еще до пансионата я начал замечать дивное разнообразие естественных произведений. В самый год отъезда из деревни в Петербург у меня уже летали птицы в комнате, а когда мы жили у Калинкина моста, над мезонином, где я был помещен… в большом чердаке, мезонину принадлежавшем, разведены были разного рода голуби и кролики, которые там превосходно водились. Более же всего способствовали развитию страсти моей к зоологии посещения нами Кунсткамеры под руководством профессора Зембницкого, который объяснял нам предметы» [с. 16]. Кунсткамера – это первый в России естественный музей, основанный еще Петром I.

Очень тепло вспоминает Глинка Ивана Екимовича Колмакова: «…Наш добрый подъинспектор Иван Екимович Колмаков был нашим утешением, когда он появлялся, мы всегда приходили в веселое расположение…

Науки были для И. Е. истинным наслаждением – господствующею страстию. Он все знал все помнил, охотно заступал место непришедшего профессора и объяснял любому воспитаннику по малейшему намеку все…

По окончании курса И. Е. был любимым и всегда забавным нашим собеседником. В пансионате с его помощью я читал отрывки из „Превращений“ Овидия, и ему первому обязан знакомством с латинской литературой» [с. 14–15].

Очень интересной личностью был инспектор пансиона Андрей Андреевич Линдквист. Один из соучеников Глинки, впоследствии известный деятель украинской культуры, историк, писатель и музыкант-любитель, Николай Андреевич Маркевич, оставил интересные воспоминания о пансионе и людях, с которыми он встречался: «Инспектором был Андрей Андреевич Линдквист, соученик и почти однолеток, тремя только годами моложе бессмертного Шиллера, с которым сидел даже на одной скамье. Он роста был большого, парик с коком похож был на старинный соусник; углы рубашечного воротника торчали почти до глаз; поворачивался он всем телом; ходил в сапогах скрыпучих, медленно, не ворочая ни вправо, ни влево головою… говорил отрывисто, громко, грозно, лаконически и постоянно держал указательный палец правой руки на губах. Он показался мне очень страшным. Когда он учился с Шиллером, он перепрятывал его „Разбойников“, если приближался к столу начальник. А Шиллер писал эту бессмертную трагедию за школьным столом. Это мне сам Линдквист рассказывал… Это был благородный и добрый человек, прекрасный ум, прекрасное сердце, под личиною шероховатою и даже жесткою»[162].

После окончания пансиона Глинка поселился неподалеку от Линдквиста, так как его отец хотел, чтобы Михаил служил по Иностранной коллегии, а Линдквист был одним из сотрудников редакции «Journal de St.-Petersbourg» и, как пишет Глинка, «мог быть мне весьма полезен, познакомив меня с французским дипломатическим языком. Плохо, однако же, шли наши занятия, – мне этот язык, вовсе не поэтический, казался чем-то диким и никак не входил в голову» [с. 18].

Со старшим сыном Линдквиста 14 декабря 1825 года Глинка побывал и на Сенатской площади. Вот как он сам описывает это событие: «Декабря 14 рано утром зашел к нам старший сын Линдквиста… мы пошли на площадь и видели, как государь вышел из дворца. До сих пор у меня ясно сохранился в душе величественный и уважение внушающий вид нашего императора. Я до тех пор никогда не видал его. Он был бледен и несколько грустен; сложив спокойно руки на груди, пошел он тихим шагом прямо в середину толпы и обратился к ней со словами: „Дети, дети разойдитесь!“. Мы пробыли на площади несколько часов; потом я, вынужденный голодом (ибо не завтракал), отправился к Бахтуриным. Может быть, это, по-видимому, не важное обстоятельство спасло меня от смерти или увечья; вскоре раздались пушечные выстрелы, направленные против мятежников» [с. 26].

Теперь мы, как и обещали, поговорим еще о двух педагогах.

Александр Петрович Куницын родился в селе Кой Кашинского уезда Тверской губернии в 1783 году, в семье священнослужителя. Первоначальное образование получил там же в духовном училище и в Тверской семинарии. Благодаря блестящим успехам в учебе, его в 1808 году зачислили в Педагогический институт Санкт-Петербурга. По окончании курса Куницына как одного из лучших студентов отправили в Геттингенский университет – слушать лекции права. Его соучеником был в то время Николай Иванович Тургенев, впоследствии один из руководителей Союза благоденствия и видный член Северного общества.

Кроме Геттингенского университета, Александр Куницын также прослушал курс юриспруденции и дипломатии в Парижском университете (Сорбонна) и Гейдельберге (Германия). В начале 1811 года он возвратился домой с огромным запасом знаний, собственных мыслей, с молодым жаром и энтузиазмом. После представления аттестата Куницын был утвержден в должности адъюнкт-профессора «нравственных наук» в Царскосельском лицее. Занятия там он начал еще до официального открытия лицея: 10 октября 1811 года воспитанники прослушали его первую лекцию.

На открытии Лицея, 11 октября, Куницын читал лекцию «Наставление воспитанникам», выдержавшую позднее два издания.

Пушкин писал: «Вы помните: когда возник Лицей… / И мы пришли. И встретил нас Куницын / Приветствием…»

Вот как вспоминал эту ручь И. И. Пущин («мой первый друг, мой друг бесценный», как представил его миру Пушкин): «Смело, бодро выступил профессор политических наук А. П. Куницын и начал не читать, а говорить об обязанностях гражданина и воина… По мере того как раздавался его чистый, звучный и внятный голос, все оживились, и к концу его замечательной речи слушатели уже были не опрокинуты к спинкам кресел, а в наклоненном положении к говорившему, верный знак общего внимания и одобрения! В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе; это небывалое дело так поразило и понравилось императору Александру, что он тотчас прислал Куницыну Владимирский крест – награда лестная для молодого человека, только что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда он был послан по окончании курса в Педагогическом институте, и назначенного в Лицей на политическую кафедру»[163].

В 1817 году Куницын был определен профессором по кафедре общих прав в Главный педагогический институт, переименованный позднее, в 1819 году, в Петербургский университет. В состав этой кафедры входили естественное право, частное, общественное, государственное и народное, в смысле общей теории или философии права. В Благородном пансионе Куницын назывался профессором права.

В 1818–1820 годах он написал и издал сочинение «Право естественное», в двух частях, составленное под сильным влиянием Руссо и Канта. В нем проводилась мысль о необходимости ограничения всякой власти, как общественной, так и родительской; иначе власть превращается в тиранию и несправедливость. В книге говорилось, что власть учреждается не в пользу властителей, а в пользу подданных и подчиненных; и посему только власть, проявляемая в целях охраны прав и интересов населения, общества и детей, может быть признана властью законною и справедливою. Эта книга была разрешена Министерством духовных дел и народного просвещения и поднесена автором царю. И все же за ее издание «Право естественное» Куницын был уволен от преподавания в Университете по постановлению главного управления училищ, признавшего книгу эту «противоречащей явно истинам христианства и клонящейся к ниспровержению всех связей семейственных и государственных». А после расправы над его книгой даже само естественное право, как наука, сделалось предметом усиленных преследований.

В «Дневниках» А. И. Тургенева есть рассказ об этом событии с точки зрения здравомыслящего человека: «Министерство вздумало нападать на невинную книгу о естественном праве Куницина, и угодник Лаваль… восстал противу народного права, смешивая оное с естественным…

Никогда не забуду вечера, который провели у меня, больного, Лаваль и Карамзин, по окончании заседания главного училищ правления и прения о книге Куницына. Он увеличил и болезнь мою сильным негодованием к невеже-просветителю и спором с ним. Я просил Лаваля повторить Карамзину чтение его мнения о естественном праве, и Карамзин разделил со мною мнение, что Лаваль смешал его с народным… Лаваль слышал от нас жестокие истины и с тех пор долго не советовался со мною по занятиям главного училищ правления. Тогдашнее министерство хотело опереться на Лаваля – и скоро упало»[164].

В 1821 году в пансионе произошли волнения, поводом к которым послужило отстранение от преподавания, в 1820 году, В. К. Кюхельбекера. В результате этих волнений были уволены и Куницын, и Галич, и Раупах, и Арсеньев, и Герман – за распространение антиправительственных идей…

После увольнения из Университета, с 1821 по 1826 год, Куницын работал в Министерстве финансов, сохранив должность начальника учебного отдела в Дежурстве главного директора Пажеского и кадетского корпусов.

Последние 14 лет, с 1826 по 1840 год, он служил во 2-м отделении Собственной Е. И. В. канцелярии, где под руководством М. М. Сперанского занимался подготовкой Свода законов. В 1834 году Куницын получил звание доктора прав, а в 1838 его избирают почетным членом Петербургского университета.

Перед самой смертью, в 1840 году Куницын назначен директором Департамента духовных дел Министерства внутренних дел.

По своим взглядам он был типичным русским просветителем первой четверти XIX века. Его интересовали проблемы человека и его место в обществе: «Человек имеет право на все деяния и состояния, при которых свобода других людей по общему закону разума сохранена быть может»; «Природа во всех людях одинакова»; «Никто не может приобретать права собственности на другого человека ни противу, ни с его согласия; ибо право личности состоит в свободе располагать самим собою… Право личности неотчуждаемо».

Не надо забывать, что это время, когда крепостное право еще «цветет пышным цветом».

Человек – существо социальное и вне общества жить не может, утверждает Куницын. Организационная структура общества может быть разная, но цель – общее благо. Она достигается путем договора, благодаря которому люди, соединяясь, устанавливают верховную власть, форму правления, где верховный властитель только выразитель общей воли и не имеет прав «без законных пределов в употреблении власти». Народ же может поставить вопрос о «праве принуждения» властителя, если он нарушает «общую волю».

Политические симпатии Куницына были, конечно, на стороне конституционной монархии. Он считал ее, скорее всего, естественным продолжением власти родительской. Но ведь и для родительской он считал необходимыми определенные ограничения. И, конечно же, он нес своим воспитанникам идеи свободы и справедливости.

Куницыну дань сердца и вина! Он создал нас, он воспитал наш пламень, Поставлен им краеугольный камень, Им чистая лампада возжена…

– писал Пушкин.

Теперь обратимся к «Запискам» М. И. Глинки: «Отец мой не щадил для меня издержек, и потому поместил меня с тремя другими одинакового со мною возраста воспитанниками с особенным гувернером (В. К. Кюхельбекером) в мезонине того же дома…» [с. 12].

Кюхельбекер Вильгельм Карлович – поэт, декабрист; родился 10 июня 1797 года в Гатчине, умер 11 августа 1846 года в Тобольске. По собственному утверждению, он – немец по отцу и матери, но не по языку: «До шести лет, – говорит он, – я не знал ни слова по-немецки, природный мой язык – русский». Но обстановка, в которой протекли его детские годы в имении отца в Эстляндской губернии, рано проявившаяся склонность к фантазии и восторженности, увлечение рыцарской поэзией, а затем обучение в г. Верро (Эстляндская губ.) делали мальчика Кюхельбекера совсем не русским юношей. В Царскосельский лицей он поступил с нетвердым знанием русского языка. Блестяще окончив курс в Лицее, он вместе с Пушкиным и несколькими другими лицеистами был определен в Коллегию иностранных дел. Кроме того, он был старшим учителем русского и латинского языков в Благородном пансионе.

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

«…Учитель русской словесности, соученик и один из друзей Александра Пушкина, Дельвига и Баратынского, поклонник Карамзина, обожатель Жуковского, благороднейшее, добрейшее, чистейшее существо», – отзывался о нем соученик Глинки, уже упомянутый нами Николай Андреевич Маркевич.

Вместе с Глинкой и Маркевичем в пансионе воспитывался младший брат Пушкина – Лев. И Александр Сергеевич, живший тогда совсем рядом, по другую сторону Калинкина моста, очень часто навещал в пансионе и брата, и своего лицейского друга. «Вечером, – вспоминал Маркевич, – я к нему [Кюхельбекеру] явился в бельведер. У него были А. Пушкин, Дельвиг, Баратынский и Пущин…»[165].

Кюхельбекер был удивительно деятельной натурой: он состоял секретарем в Обществе учреждения училищ по методе взаимного обучения, давал частные уроки и был деятельным членом Вольного общества любителей словесности, наук и художеств.

В этом обществе Кюхельбекер прочел свое стихотворение «Поэты», в котором были строки, обращенные к отправленному в ссылку Пушкину:

И ты – наш юный Корифей, — Певец любви, певец Руслана! Что для тебя шипенье змей, Что крик и Филина и Врана? — Лети и вырвись из тумана, Из тьмы завистливых времен.

Разразился грандиозный скандал. Кюхельбекеру грозила высылка из Петербурга. Его друзья постарались организовать ему поездку за границу.

Для Благородного же пансиона это оказался поворотный момент. На место Кюхельбекера пришел учитель, казенное преподавание которого не могло удовлетворить приученных к свободному мышлению воспитанников. В пансионе под предводительством Льва Пушкина произошел бунт. Учащиеся требовали возвращения Кюхельбекера. Начальство было напугано. Льва Пушкина исключили из пансиона. В протесте воспитанников увидели больше, чем нарушение дисциплины.

Министр народного просвещения А. Н. Голицын писал попечителю пансиона С. С. Уварову: «…беспорядок сей не может быть почитаем временным токмо и нечаянным, но ясно доказывает слабое управление начальства в сем заведении…»[166].

В результате прогрессивную часть профессуры уволили и преподавание пришло в упадок.

Кюхельбекер же в августе 1820 года отправился за границу в качестве секретаря при обер-камергере А. А. Нарышкине. После пребывания в Германии и Южной Франции в марте 1821 года он приехал в Париж, где в антимонархическом обществе «Атеней» читал публичные лекции о славянском языке и русской литературе. Их содержание вызвало неудовольствие правительства, и Кюхельбекеру было предложено немедленно возвратиться в Россию. Нарышкин прервал с ним всякие сношения. Возвратившись в Петербург, Кюхельбекер остался без средств и под подозрением по поводу лекций в Париже. По ходатайству А. И. Тургенева и графа Нессельроде, ему удалось получить место в Тифлисе при генерале А. П. Ермолове, вместе с которым осенью 1821 года он выехал на Кавказ. Но и здесь случилась неприятность: в следующем году у него вышла крупная ссора с одним из приближенных Ермолова, кончившаяся дуэлью. Кюхельбекеру пришлось оставить службу. Он уехал в Смоленскую губернию и до половины 1823 года прожил в имении своей сестры (селе Закупе). Материальная необеспеченность заставила Кюхельбекера искать какой-либо службы, и он два года с небольшим провел в Москве, существуя на средства, которые доставляли ему уроки. В Москве же он вместе с князем В. Ф. Одоевским издал 4 книги сборника «Мнемозина».

В этом сборнике приняли участие, кроме редакторов, такие крупные писатели, как Пушкин, Грибоедов, Баратынский, кн. Вяземский и др. В «Мнемозине» же Кюхельбекер поместил и свои интересные воспоминания о заграничном путешествии.

1825 год Кюхельбекер провел без определенных занятий частью в Москве, частью в Петербурге. Осенью этого года он вернулся в Петербург и поселился у своего приятеля князя Александра Одоевского. Здесь он присоединился к участникам восстания 14 декабря. Вечером этого рокового дня, покинув столицу, Кюхельбекер провел несколько дней в имениях своих родственников (в Псковской и Смоленской губ.) и намеревался бежать за границу. Но тотчас по прибытии в Варшаву был узнан, арестован и отвезен в Петербург. Приговором суда его отнесли к первому разряду государственных преступников и приговорили к смертной казни с отсечением головы; но по ходатайству великого князя Михаила Павловича был помилован: смертную казнь заменили 15-летним заключением в крепостях, а по истечении этого срока пожизненной ссылкой в Сибирь. В заключении Кюхельбекер пробыл 10 лет, затем сослан на поселение в Сибирь, где ослеп и умер от чахотки.

Интересно проследить взгляды Кюхельбекера на современную литературу.

В начале 1820-х годов Кюхельбекер выдвигает лозунг «высокого искусства»; от «карамзинистов» – Пушкина и его друзей – уходит к классикам – «в дружину славян».

«Люблю и уважаю прекрасный талант Пушкина, но, признаться, мне бы не хотелось быть в числе его подражателей… Мы, кажется, шли с 1820 года совершенно различными дорогами, он всегда выдавал себя… за приверженца школы так называемых – очистителей языка, – а я вот уже 12 лет служу в дружине славян под знаменем Шишкова, Катенина, Грибоедова, Шихматова»[167].

Литературная деятельность Кюхельбекера имела главным образом теоретическое значение. Художественная его практика неизменно, начиная с Лицея, служила мишенью для насмешек, не всегда справедливых: кое-что из «попыток» Кюхельбекера вошло в литературу (так, он первый употребил в трагедии белый пятистопный ямб, которым написан пушкинский «Борис Годунов»). Большой интерес представляет и дневник Кюхельбекера.

Пушкин в 1830-х годах помог публикации нескольких произведений Кюхельбекера.

А еще в лицейские годы он так обращался к другу:

…Где б ни был я: в огне ли смертной битвы, При мирных ли брегах родимого ручья, Святому братству верен я. И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?) Пусть будут счастливы все, все твои друзья! «Разлука», 1817.

Удивительна судьба Кюхельбекера, созданного, по меткому выражению Баратынского, «для любви к славе и для несчастия».

Вот такие замечательные учителя преподавали М. И. Глинке основные предметы. А что с музыкой? В своих «Записках» он пишет, что в мезонине того же дома, куда поместил его отец, нашлось место и для фортепиано. По установившимся правилам, родителям воспитанников разрешалось брать учителей «игры на фортепьянах». «По приезде в Петербург, – писал Глинка в своих «Записках», – я учился играть на фортепиано у знаменитого Фильда и, к сожалению, взял у него только три урока, ибо он уехал в Москву».

Другие два учителя не удовлетворили Глинку, и он пишет, что «взял в учителя Карла Мейера, который со временем сделался моим приятелем; он более других содействовал развитию моего музыкального таланта… На скрипке шло не так удачно. Хотя учитель мой, первый концертист Бём, играл верно и отчетливо, однако не имел дара передавать другим своих знаний… Несмотря на то что я мало успевал, я уже мог играть в оркестре дяди. В 1819, 1820 и 1821 годах во время вакаций я посещал родителей. Оркестр дяди усовершенствовался и увеличился несколькими мальчиками, которых отец отдал учиться, чтобы иметь собственную музыку» [с. 15].

Здесь самое время оглянуться в раннее детство Михаила Ивановича Глинки. Село Новоспасское было для него родовым имением. Здесь он родился, здесь прошло его детство, сюда приезжал он после долгих путешествий.

О появлении на свет в семье капитана в отставке Ивана Николаевича Глинки сына Михаила 20 мая 1804 года оповестил колокол. И колокольный звон привлекал Глинку с раннего детства. Вот еще выдержка из его «Записок»: «Музыкальная способность выражалась в это время [речь идет о возрасте до шести лет] страстию к колокольному звону (трезвону); я жадно вслушивался в эти резкие звуки и умел на двух медных тазах ловко подражать звонарям. В случае болезни приносили малые колокола в комнаты для моей забавы». К 8 годам он «с прежнею жадностию вслушивался в колокольный звон, отличал перезвон каждой церкви и усердно подражал ему на медных тазах», но расценивает он это почему-то, как еще недостаточно развитое музыкальное чувство, остававшееся «в неразвитом и грубом состоянии».

Новоспасское – одно из живописных мест среднерусской равнины, окруженное в годы рождения Глинки лесами. Шум леса, пение птиц и колокольный звон – вот что составляло звуковой фон его детства. Ведь звуки – это одна из врожденных форм контакта человека с внешним миром. Таких форм много, и у разных людей они находятся в разных соотношениях. А маленький Глинка к звукам был особенно чуток. По рассказу матери, после первого крика новорожденного под самым окном ее спальни, в густом дереве, раздался звонкий голос соловья. Впоследствии, когда его отец бывал недоволен тем, что Михаил оставил службу и занимается музыкой, он часто говаривал: «Недаром соловей запел у окна при его рождении, вот и вышел скоморох». А было еще и пение няни, и оркестр дяди…