Фаустус и другие тексты

Приложение

Разрозненные тексты

Циркуляр любителям

То, что я делаю, делается не для того, чтобы это увидели. Если случается, что мои работы пробуждают в ком-то эмоцию, эта чужая эмоция остается в моих глазах чем-то побочным, а то и злополучным привеском. Суждения, презрение или похвалы других кажутся мне непрошеными чужаками, которые расстраивают и затрудняют возникновение, беспокойство, деликатное восприятие ментального, когда в нем что-то пускает ростки и пытается вырасти.

Ротозеи чувственного, туристы по эмоциям и даже кумушки сравнения, хамоватые лицеисты, которые вскрывают наручные часы, чтобы лучше видеть или думать, что видят, как они идут, но их пачкают, теребят, ломают: «любители искусства» являются разрушителями вырастающих стенных часов.

Тот, кому угрожают любители, должен знать, что его мысль или эмоция перед тем, что он делает, не нуждается для своего существования в мысли или эмоции других; что худшее, что может с творцом статься, – если эта мысль или эмоция окажется смущена другими или устремится к ним и он из‐за этого забудет, что тому, что он делает, нужно, чтобы распуститься и жить, взрастать в тени.

Поскольку без этого никогда не обходится, подумайте, до чего грустно быть или казаться «наемным талантом», до чего ужасны эти два слова для того, чье прикровенное ментальное предприятие служит средством познания.

Пространство и живопись

На старинных картинах бесконечное пространство можно найти только в отведенных небу зонах, при том, однако, условии, что в нем нет никаких предметов, например облаков, перекрывающих пространство между небом и зрителем. Представим себе одно из этих полотен, целиком состоящее из неба, предположим, что это небо белое, и у нас окажется нетронутое полотно, бесконечно уходящее в третье измерение.

В перспективе Леонардо да Винчи у нас есть точка зрения, точка схода и предмет, видимый в зависимости от этих двух точек. В кубистической живописи у нас уже несколько точек зрения, несколько точек схождения (столько, сколько точек на холсте; если угодно, бесконечность) и предмет или плоскости, видимые сообразно этим точкам. Уберем предмет или плоскости, и у нас останется пустое пространство, то есть нетронутое полотно, бесконечно уходящее в третье измерение, пространство, неисчислимые точки которого суть то точки зрения, то точки схождения, в зависимости от того, как меняется мысль зрителя. Мы имеем дело уже не со зрелищем в пространстве, а со зрелищем самого пространства.

Белое полотно являет собой нетронутое, лишенное предметов бесконечное пространство, в котором глаз, размещаясь во всех его местах, одновременно созерцает, устремляясь к всевозможным точкам схода, все точки пространства в столь же множественных направлениях, сколь множественно положение глаза. Отметим, что трудно счесть это пространство фигуративным, а белое полотно – его формой, если только мысли о пространстве перед белым полотном не удастся наделить это полотно фигуративностью. Такое участие зрителя в создании пространства может подвести к вопросу: откуда происходит пространство, изнутри картины или изнутри зрителя?

Это пространство белого полотна было бы во многом подобно очевидному, но невидимому пространству, с которым сталкиваешься, когда, открыв ночью глаза, видишь перед собой лишь черноту. Эта чернота обретает тогда ту глубину, которую придает ей рассудок. И можно с легкостью отнести к ней то, что мы только что сказали о белом полотне: нетронутое, лишенное предметов бесконечное пространство, в котором глаз, будучи способным переместиться во все места, созерцает, устремляясь к всевозможным точкам схода, все точки пространства во множественных направлениях: универсальное ви́дение, подвижная множественность.

Поверхность нетронутого холста обычно предполагается белой, но очевидно, что она может быть и любого другого цвета; то, что мы сказали о белом полотне и черном пространстве, можно, стало быть, отнести к любой нетронутой цветной поверхности. Природа этого пространства не меняется, если меняется его цвет, меняется только его выражение. Пространство одного цвета не является выражением этого цвета. Ни один цвет не требует, чтобы его расположили в определенной плоскости пространства. Пространство одного цвета тесно связано со своей поэтической глубиной. У пространства нет формы, оно несоизмеримо во всех своих направлениях; каким бы ни был его цвет, его природа неизменна. Оно неделимо. Так как любой цвет испускается из бесконечного пространства, у пространства нет собственного цвета. У него нет ни верха, ни низа.

Чтобы нарушить спокойствие пространства, достаточно черной точки на белом полотне. Где находится эта точка? На нетронутом полотне? Нет, в пространстве нетронутого полотна; она плавает в его безмерной глубине. Или иначе: она не плавает в пространстве нетронутого полотна, она, напротив, является единственным элементом видимого пространства: полотно – это плоскость, черная точка протыкает плоскость и показывает целую черную бесконечность. И чтобы белое и черное поменялись ролями, достаточно изменить осмысление взгляда.

Бесконечным пространством становится то белое, то черное; оба не могут быть им вместе, в одно и то же мгновение мысли, и тем не менее:

Если я поставлю две черные точки, если я рассмотрю первую из этих точек как плывущий в белом пространстве элемент, а вторую – как черную дыру в белой поверхности, белое окажется одновременно и плоскостью, и пространством, в зависимости от того, сравнивать его с первой точкой или со второй. Чем больше увеличивается число точек, тем более расплывается двусмысленность, расплывается тем паче, что ее одушевляет взгляд зрителя.

Вторая точка негативна, негативно по отношению к первой и белое. Белое и черное, несмотря на то, что, расположенные рядом, они могут, таким образом, быть негативны друг другу, являются выражением бесконечного пространства.

Эта точка на нетронутом полотне есть образ чего-то сущего; другая точка – образ другого сущего. Если я медленно их сотру, они медленно растворятся и пропадут в пространстве. Точки оказываются для пустоты видимостью пространства, безбрежного пространства, отсутствия точки, окружающего ее со всех сторон.

Может ли точка принадлежать какому-то миру? Возможна ли она вне картины? Не является ли она образом, испускающим свою собственную грезу, невозможную где-то еще? Образ ли это какой-то вещи? Не образ ли это чего-то сущего, способного быть или не быть? Не является ли она также черным пространством в пространстве белом? Такие изменения вершатся, когда меняется осмысление взгляда.

Поверхность является в живописи ви́дением пространства, где растворяются элементы, которые то появляются, то не появляются, которые то принадлежат чему-то сущему, то не более чем сами по себе, элементы, про которые никогда нельзя сказать, расположены ли они в пространстве независимо от него, или как они могут расположиться не в нем, оставаясь его элементами, быть может более чем когда-либо в нем соучаствуя.

Метапластика

Всего месяц назад, уходя в поля в надежде, что свежий воздух поможет мне скомбинировать мои мысли с мыслями других, я возвращался с этой охоты не с наполненной мыслями головой, а с карманами, набитыми камнями, корнями, шлаком. Войдя к себе в комнату, я выкладывал каждый из этих предметов на стол как на алтарь. Теперь, если я наклоняюсь над камнями или комьями земли, то уже не для того, чтобы ими завладеть: я рассматриваю их, но оставляю такими, как есть, ибо коснуться их, их сместить означает их повредить. Я едва не поднял давеча прилепившийся в борозде палый лист, но мне, чтобы его не повредить, пришлось бы перенести к себе в комнату всю борозду. А с ней и ствол дерева, который никак не отлучить от земли, и неотделимую от дороги колею: каждая вещь чересчур вовлечена во все остальные. Сколько же дорог, борозд, корней и земли донес я в своих воспоминаниях, чтобы сгрузить их у себя в комнате. И тем не менее, по возвращении домой мне часто чего-то не хватает, и эта нехватка портит все собранное. Я ищу, чего же мне не хватает и почему вещи упрямо хорошеют или портятся. Я ищу, что же я забыл в полях или на дороге, и нахожу, что мне не хватает не гальки или дерева, а обстоятельств их ви́дения, ритма ходьбы, изумленной оторопи от их находки, поворота мысли, состояния, мгновения. И когда я возвращаюсь в поля в поисках забытого там состояния, его там уже никогда нет. Подчас я снова нахожу его где-то в другом месте, подчас не нахожу нигде. Вещи тогда становятся ничтожными: камни пусты и мертвы борозды; они неспособны воспроизвести обстоятельства, изумление. В них уже нет состояния, мгновения.

Одни включили в свои квартеты шумы, другие – песок в свои картины, камни в скульптуры: они подписали эти произведения, они подписали вещи. Что до меня, не должен ли я оставить свое имя на горах, на лунках для гольфа, на углу поля? Не должен ли прежде вещей подписать какие-то мгновения, через которые прохожу?

Зритель, взволнованный встречей с тем или иным творением, зачастую заводит речь об идее его автора. Но творение начинается не с идеи.

Творец порождает благодаря удивлению. Удивление – это новый взгляд: глаз сохраняет свою функцию, но эта функция теряет в своем значении; рождается второе восприятие.

Оно непроизвольно проистекает из невоспринимаемого, из невнимательности к слабым ощущениям, вроде ощущений мальчика, когда он, уже мучимый сексуальным инстинктом, не ведает ни имени, ни предначертания приступов, которые организуются внутри него и при этом все больше и больше привлекают его внимание и преображают его нерадивость, его рассеянность в удивление.

Приучая нас к нарождениям, ростки которых пробиваются в этих ментальных тылах, наводя наше внимание на те эмоции, восприятия, коих еще почти нет, то, что было предчувствием, предначертанием, смутностью, смещается в сторону очевидности. Сумрачная невнимательность к тому, что пускает ростки, становится явственной силой, удивлением, потрясением.

Удивление перерастает в освоение, расходится с самим собой, стирается и увядает в привычку и разочарование, что в тех же вещах уже не найти былых эмоций. Снова появляется детская летаргия, чувствительность возвращается к неуловимости; круг замыкается. Наш взгляд последовательно переходит от неуловимого и незаметного к уловимому и заметному, потом, по ступеням гаммы исчерпания и разочарования, возвращается к незаметному и ничтожному; он ведет себя как волна, с чередующимися подъемами и спадами.

Освоение может раскрыться уже обогащенным множеством былых разочарований, а крах разочарования – быть чреватым ростком потрясения; это наводит на мысль о кругах, по которым эти факторы постоянно следуют друг за другом. Каждый пройденный круг призывает к прохождению ему подобного, в то время как проходящий их, влекомый от невнимательности к невнимательности, от удивления к удивлению, от разочарования к разочарованию, после каждого круга становится сильнее. Его продвижение, таким образом, есть кольцевая, растущая совокупность, неуловимая настойчивость, и с каждым прохождением возрастают потрясение, освоение, отклонение.

Продвижение со своими подъемами и спадами следует по кругам, которые разворачиваются как наклонная спираль, то спускаясь в полумрак, то поднимаясь к явственности.

Оно никогда не возвращается к прошлому: любая попытка вновь обрести старую концептуальную форму или былой аспект эмоции оказывается ложью самому себе; каждая вещь только лишь раз поражает нас на более или менее длительное время удивлением; никакой ностальгии не вернуть ей эту способность.

Не нужно путать очевидное восприятие, явственное потрясение с сознанием и пониманием: неуловимость, вырастание к явственности, освоение, его исчерпание – всего лишь различные аспекты и степени эмоции, а не трансформация эмоциональной способности в умственную; именно поэтому подъемы не являются идеями и не более сознательны, чем спады. Просто-напросто имеет место сознание подъема и сознание спада, но не понимание того, чтó подъемы и спады претерпевает. И если на свет выходит сознание, оно непременно заглушит волнение, отодвинет сиюминутное смятение, которое умирает, становясь идеей, в осмысляемое прошлое.

Неуловимые фазы эмоциональных наклонностей разрастаются и, следовательно, подвижны; происходят их явственные и неистовые потрясения, и они тоже подвижны. Их освоение истощается и отклоняется: они все еще подвижны. Разочарования оседают в сторону неуловимого: они подвижны по-прежнему.

Позади и внутри слабого и непродуманного ростка пробивается удивление. Позади и внутри явственного и неистового удивления всходит освоение. Позади и внутри этого освоения угрожает отклонение. В отклонении пробивается росток.

Каждый из этих аспектов проявляется в творении в сопровождении других, в нем кроющихся, в переменной степени; росток, удивление или разочарование беспрестанно смещаются одно к другому: в ментальном чувствовании золотой век невосприимчивости путешествует вместе с классической эпохой эмоции. Творение становится психологическим наблюдением, которое позволяет описать свой образ зыбкому зданию ментальной интроспекции. Чтобы исполнить эту роль, оно не может не быть результатом, производимым нашим рассудком при столкновении с соответствующим ему объектом. Субъект, порождая свое истинное эхо, выдает его психологически точным и не рассматривает как эстетически прекрасное. Однако если обнаруживается психологически истинное, ему соответствует психологически прекрасное. В ментальном чувствовании то, что истинно, прекрасно; поскольку оно продвигается, оно живет.

Всякая вещь какое-то время, пока мы постигаем ее как таковую, целокупна; она утрачивает свою целокупность только потому, что мы утрачиваем способность к ее постижению. Первое, второе, энное никогда не понижается по ходу циклов само по себе, со временем убывает только значение, наш взгляд. Это сознание сужения и заставляет нас искать где-то еще то, что мы уже нашли ранее здесь. Изменение появляется как попытка продержаться на уровне того, что целокупно, как знак ослабления восприятия, каковое, осознавая свое истончение, не отказывается от целостности, знак того, что восприятие неспособно избежать эрозии, взывающий ко второму, к энному разу как к снова первому, уповая в нем на более определенную и неустанную потребность.

Та целокупность, которая сохраняется при прохождении циклов, есть содержание; форма – то, что меняется, содержание – то, в чем она продвигается. Но творя, продвигается ментальность, продвижение формы идет от продвижения ментальности: ментальность продвигается внутри содержания. Не будучи подвижным, содержание не живет изменением, содержание – отнюдь не то, что мертво: оно то, чем дозволяется жизнь формы. В содержании имеет место отнюдь не движение прекрасного, каковое является истинным: в содержании имеет место продвижение внутри прекрасного. Понятие прекрасного, каковое является истинным, это порождающее продвижение содержание, которое, чтобы целиком удержаться на своем уровне, вызывает изменение формы. Как целокупность необходима для содержания, жизнь необходима для поддержания целого в форме, для продвижения формы внутри целого.

Но жизнь не есть форма, формой, ее изменением внутри содержания она раскрывается: жизнь пребывает между содержанием и формой.

Не является жизнь и творящей ментальностью: ментальностью, ее изменением внутри содержания она раскрывается. Жизнь продвигает ментальность, жизнь стоит за ментальностью.

Жизнь не есть ни продвижение ментальности, ни продвижение формы, продвижение на нее указывает: она – та власть, которая производит продвижение.

Жизнь не есть содержание, содержание не живет изменением. Жизнь пребывает между содержанием и продвижением. Жизнь есть содержание, которое обретает власть над продвижением.

Ментальное продвигается внутри содержания как психологическое внутри субъекта, и психологически истинное – это субъект, который сталкивается с соответствующим ему эхом; форма продвигается внутри содержания как эхо внутри субъекта: эхо – это форма. Жизнь – это субъект, жизнь – это содержание, которое эхом, каковым является форма, обретает власть над продвижением.

Содержание пребывает в том, что меняет психологически истинное. Психологически истинен субъект, который сталкивается с откликающимся ему эхом. Эхо субъекта – это форма. Эхо – это форма.

Но для того, для кого прекрасное истинно в мысли, продвижение формы идет от полноты к полноте, как продвижение понятия пойдет от содержания к содержанию: именно поэтому продвижение внутри содержания есть также и продвижение внутри полноты. Содержание есть полнота, эхо субъекта живет благодаря власти содержания.

И ментальное продвигается внутри субъекта; ментальность для субъекта – то же самое, что форма для содержания: за ментальностью стоит жизнь, жизнь – это субъект, обретающий власть над эхом, эхо для субъекта – то же самое, что форма для содержания, эхо – это форма.

Но слишком часто постигавшему целокупность в слишком многочисленных кряду вещах больше не удается достичь того, что он мог обрести прежде, что он уже имеет. Все зрелища и эмоции ведут для него к одному и тому же восприятию, одной и той же целокупности и той же мысли. И эта целокупность оказывается как бы приуменьшена в своем масштабе, разочаровывает при всей своей восхитительности тем, что является лишь временной. Универсальное становится хрупким из‐за времени, смертным из‐за ментального непостоянства. И тогда, отказываясь от происходящего в настоящем и разъедаемого восприятием, он запросит, чтобы изменения размечала и провешивала стабильность. В неизменном будет брезжить надежда на то, что пронизывает все непостоянные вещи.

Сон об истинах

Создать себе комплексы, чтобы их упрощать, изобрести проблемы, чтобы их разрешать, – таков, мне кажется, удел тех искателей, что подчас ждут откликов или надеются на прояснение, которое никогда не приходит, если они не примыслят эти отклики-прояснения, как замышляют вопросы. Истина в этой области – просто ребячество; она существует только тогда, когда ее призывают и она откликается на то, чего от нее хотели. Человек изобретает себе кризисы, неразрешимости, истины – он ждет, он боится только самого себя.

Доходит до того, что самые неопровержимые и, следовательно, самые истинные решения оказываются самыми несуществующими. Что такое доказательство? Истинная мысль, которая останавливает мысль ложную, стена перед ложной мыслью, ее гибель после борьбы; борьбы между двумя фантомами, между двумя аспектами самого себя.

Можно было бы долго посмеиваться над математикой, сей простой игрой доказательств. Мыслитель наводит порядок среди несуществующих объектов, приписывает им значение и возможности, которые существуют лишь в его мысли, и выводит отсюда абсолютные, но неосязаемые истины. Его рассудок «полагает» базисные значения, чтобы из них можно было вывести другие, из чего он постарается извлечь существование значений, более, на его взгляд, обоснованных. Он принимает базисное неизвестное, он получает из него абсолютные точности, он изо всех сил старается поверить, себя убедить. Четко комбинируя несуществующие 1, 4, А, В, он питает иллюзию, будто справился с их темнотой и придал им существование. Он прояснил – это называется прояснить? – только свое ощущение беспорядка.

Задумывался ли кто-либо об иронии выражения «уверенная в себе мысль»? Уверенная в чем? Уверенная в четкости, с которой она производит или сцепляет от нее ускользающее; и вот ментальное, окружая свои эскапады хорошо рассчитанными законами, создает у себя впечатление, что лучше знает, чего хочет или что делает, как будто точность имеет какое-то отношение к знанию, тогда как она самое большее – знак надежды на его обретение, разве что материал, аксессуар понимания. Оно изобретает для себя то, что его успокаивает. Для одного понимать будет означать то, что для другого означать уже не будет. Для одного чувствовать будет означать то, что для другого означать уже не будет. Акт понимания ускользает от каждого из них, как когда он имеет место в каждом другом, так и тогда, когда он имеет место в каждом я, и каждый придает слову понимать, слову чувствовать тот смысл, в который ему верится. За словами помещают все, что захочется.

Искатель понимает с точностью, это понимание является составной частью ответов, которые он дает себе на вопросы, которые перед собой ставит; оно представляет собой согласие мыслителя со своей мыслью, удовлетворение, интеллектуальную и даже чувственную оценку, что с его мыслительным наслаждением все в полном порядке. Тот, кто в самом деле не захотел бы посчитать себя удовлетворенным, кто ни за что не захотел бы счесть, что достиг согласия между своим мышлением и чувствованием и самим собою, не смог бы понимать. Тот, кто в самом деле захотел бы рассматривать точность как ничтожную и незначительную материю, а глаз мысли всегда бессильным, никогда не сказал бы, что понимает, – или разве что в моменты ментального расстройства. Чтобы утверждать что-то, не следует ли знать, чтó именно ты утверждаешь?

Неведение о том, что происходит в голове, когда там, как полагают, возникает понимание, неведение о той вещи, которая переходит от затемнения к зримости, или о том, что внезапно вещи касается, в момент произнесения уничтожает фразу «Я понимаю». В ментальном смятении фабрикуется то, что его успокаивает.

Ментальные качества человека зависят от его способности к непониманию, у каждого своей и при этом способной выродиться в способность к пониманию, опять же свою у каждого индивида; всякое понимание или непонимание будет лишь вспышкой, сдерживаемой стрелкой внутреннего времени, колеблющейся в непрестанно меняющемся ритме рассудка с самим собой.

Вот почему смысл слова «понимать» настолько неуловим, настолько беспокойно переливчат; вот почему это слово опаснейше просто для одних, а для других все еще ничего не означает. Быть может, оно происходит из совершенного соотношения между думающим и тем, о чем он думает, из поглощения мыслимой вещи – и мыслителя в его мысли и в его соотношении с вещью, – только у лучших стесненного смущающими вопросами: «Какой психический элемент перешел от непонимания к пониманию? Что он претерпел при этом переходе? Почему он прозрел? Остался ли он прежним? Какого внутреннего времени ему это стоило? Что такое понять? Возможно ли понимание, не потемки ли оно?»

Если мозг не отвечает, значит, он представляет собой универсальное бессилие. Такое периодически случается, но не с каждым. Просто вопрос характера, состояния, настроения… Он – сила, когда отвечает себе, когда забывает, что идея или рассуждение суть продукты воображения, соединения внутреннего времени и напряжения, что истина – не более чем пагубный ответ.

Истина – всего лишь идея. Ее доказывают, в нее верят, ее выводят из немыслимого небытия, чтобы приодеть жизнь рассудка, она исходит из ничего, из черноты, изнутри, она существует, как существует какая-нибудь фея или число. Не думаешь о ней – и она умирает; смотришь на нее – она живет. Как и другие, очень уязвима и идея бесконечности, бесконечность не существует. Все, что имеется, – состояния бесконечности, иллюзии познания, внутренние отпечатки идей, творения, заблуждения истины, времена, переходы, восприятия, каковые суть вещи, причем вещи, каковые состоят в том, чтобы их понимать, их воспринимать или полагать, что их воспринимаешь. Истина – не что иное, как мгновение ментального расстройства, замешательство, являющееся светом, к чему прилагается бесконечно варьируемый смысл слова. Истина появляется далее лишь как удовольствие от идеи, которая оборачивается мудростью. За словом понимать стоит всего лишь бесконечно переменчивый смысл. За словом чувствовать стоит всего лишь бесконечно переменчивый смысл, эмоциональные ощущения, проникающие в невозможное. И чувствование – всего лишь другое лицо понимания. Видеть, знать… сколько еще других слов показывают нам, когда их произносят, что словарь еще не имеет смысла.

Бездонная греза для безумного сверхчеловека: думать, что понимаешь, понимать разум.

Четыре стихотворения

Считается, что чувствуешь, считается, что понимаешь, что что-то говоришь, когда говоришь: «Я мыслю», но что такое «Я», что такое «мыслю»? Что такое узнавать, что такое знать, что такое быть и что такое видеть? Что такое говорить и что такое слышать? Полное крушение словаря.

(…)

Почет тебе, безобразие, жуткая вычурность, кохин сёрдант харнак эмесин, или дивное смущение от виновности, бесформенное и несуразное, или гнусный беспорядок! Слава вредоносному вытеснению трупиллярному пезделию коему КсиКсит пачкуны гломимаманные! Хох! горлотка Барабаса достойна Баратсахала перебулдингавши боты, бачкун борзо башмань макмиш томящ мюмю! у Ретига на рю Секветиг у тарамантига там Решитек поживал.

(из «Дневников без даты»)

Предисловие

Прежде чем изобрели языки,«Собака» не означало «собака» иесли кто-то говорил «собака», понималибыть может под этим ногу. Бытьможет не обходилось также без страха, ибоимен не существовало; простопо привычке поговорить.После того как изобрели языки,все знают, что их имена необязательны для вещей; что«собака» могло бы подразумевать и «нога». Нознают также, что «собака» могло быозначать и не «лапа» и не «собака», моглоб и не быть именем никакой вещи,никакого животного. Если б собака былазвуком без применения, можно было быпопробовать употребить «собака», чтобычто-то сказать.А теперь, когда кое-какие словачто-то значат, можно задуматься,чем были их звуки до того, какими воспользовались.«Посох» могло б значить «ухо»,«Дарданелла» могло б значить «Груди» или«консьержка»,«Солевар» могло б значить «редкий»или «след» означать «тянуть».Но ФЕВУЛЕТРАК не говорит ничего овсем этом; ФЕВУЛЕТРАК: что этозначит?Существительное могло б бытьглаголом, союз мог бытьименем, имя нарицательноеименем собственным.«Кирш», «Скутер» именами собак,«Макс» зубной пасты,«Солилэн» именем для влюбленных.«Шаль» могло бы означать пищать,«Кошечка» быть именем кухаркиНо ШАЛЬМАКСУТЕР не означаетничего, что пришло бы на ум.ФЕВУЛЕТРАКДАРДАНЕЛЛА ничего не именуети что «ИМЕНУЕТ» значит?

Литании

ЭДИКТИФОНАИКНеканк тантен тантик манаКемен сикант неканс’нантаМантик мантен космант’нантаМантик сетанк’нанкаНапан тнама немен сиканМенан ктанем садакниканСакак салене скоксилаКоксил коксел скелникаСакакникант секанкнантикТантик нарам’нерем’сикантТантик секант’нантикМантик сескант’кантенАнтик’тилэн нантик’ларамНамам’нантик канктилэнСакактика Канк’анктилэнНерэн’мантик кансмантаМитиласка мантис’милакМиссинеска нессин’ламаНамикликанте кант’милаЕпант’кампер скерпилакОктан’тнантер нантер’ктанаАктер ноктанто нантан’кнамакНамак наманс канс’манк’нантаНамак намен османт’нантерНокто кеда такта фониФони такта нокто дэкДектик тифон фаноктодакФонэк недик дикти фонаЕ моль тикпи плитик’тикандТик плик тики мольтектикадТек тик ликанд мольтектикиТик плик тиканд моктелькитаЕ тек’тикин реканк’тилэнКан канк текин’тетанк’тикэнТантик тиканк тантак тикэнТантэн тикак тикик’тилэнНокок тега пакак тониКапак ноток никик’тидекЕтэк тиг ок пакак’тогаНантик тога паток тилэнНомом’надак датик’монаДатик тифон фона док микМи тик то фан амом’нидакНомин’ни Д. тантик фаноЕ. тэк ти ним’нонам’ни Д.Д. тик ти ном’оним’нидаДо тик дона датик Д. ноА ном’никант анк’тинаПак ат’кога нит’ик’тидекИ ник тидек патик’ногаНаток тога патак’тониТантак ного никик’тидекО. кок нодэк тотак диноКантак ниде потик’нодаПантик тина петат’локаИн’ак дино питок’намэнПитик’нода тантак’нандоНантак ни Д. пантак диноНидо ни Д. антак пантиПантик нода отак нандоОкок’нодам’наном’ни К.Ноник мона Конам’ни Д.Д. тик Д. нинт онам’никант’Кандик Д. нинт анктинаНо нам’ни Д. тантик донаД. тик тифон фомамни Д.Омимнида тантик недикМантик нидом’номам’ни К.На как’бане ни как’ти Б.Б. тик’тинак екак’ни Б.Б. ник Б. К. как’ни К.А ик’ниба ак’ни Б.О. ик ни Б. эк ти баА. ик ти А.эк ти Б.Этик ти-ба О. эк ти Б.О. эк ти А. А. ок ти Б.

К. К. О. Пикоте

КРИТИ

Нечитаемые письма

Текст представления. 1961. 51 × 32,5 см.

Письмо торговцу картинами (recto). 1961. 50 × 32.5 см.

Письмо торговцу картинами (verso). 1961. 50 × 32.5 см.

Письмо рамочному мастеру. 1961. 51,5 × 32.5 см.

Благодарственное письмо. 1961. 51,5 × 32.5 см.

Оскорбительное письмо. 1961. 50 × 32.5 см.

Письмо любителям искусства. 1961. 50 × 32.5 см.

Заключение к философии искусства. 1961. 50 × 32.5 см.

Ален Жуффруа. Черная буква

Революционный индивидуалист