Маркус беззвучно выругался.

— Любая клиника планеты. Но это сорвет все планы, мы их упустим!

Харченко дернулся, пытаясь что-то сказать.

— Я предупреждала! — Мария принялась шагать туда-обратно по каюте. — Семен, мы дважды пошли у вас на поводу, нарушив приоритет безопасности. Вторично обнаруживать Тхол я не вправе.

— Если он умрет, — задумчиво произнес Маркус, — вся операция и так потеряет смысл.

— Но раньше-то как? — шепотом спросил доктор. — Помните того японца?..

— Док, пациентов доставляют к границам выпасов своим ходом. Последние лет сорок мы Эхусов стараемся не выводить из зоны защиты без крайней необходимости. Вы же знаете, в каком темпе они усовершенствуют средства разведки.

— Вызывать Тхола в качестве средства транспортировки больного было чистым безумием, — не прекращая ходить, бросила Мария. — Я пыталась убедить Коллегию…

— Теперь уже поздно… — Шпеер явно чувствовал себя неуютно. — Если нельзя в клинику, отвезите его на ближайший выпас!

Маркус с Марией как-то странно переглянулись. Выглядели оба так, словно боялись в чем-то признаться.

— Свободных пазух нет, — выдавил, наконец, Маркус.

Наездница стояла отвернувшись, закусив губу.

— Но… как же так… — промямлил Шпеер. Впервые Анка видела его почти плачущим. — Как же… Вы же говорили, что в Аргентине…

— Свободных пазух нет, док, — повторил Маркус. — Нет на всей планете. Я надеюсь, вы отдаете себе отчет, что это абсолютно закрытая информация.

При этих словах все посмотрели на Анку. Та посчитала за лучшее заняться капельницей. Понятно было только одно: помрет старикан, и никто ему не поможет.

— …Но я же не сошел с ума!

— Не сошли. Доктор, даже большинство в Коллегии не представляет, как на самом деле плохи дела. Постарайтесь понять, если информация выплывет наружу, может начаться паника, как во время Второй мировой.

— То есть вы хотите сказать, что цикл…

— Вот именно. Цикл сбился, и ситуация ухудшается. Еще пятнадцать лет назад реанимация занимала не более трех недель, теперь мы едва укладываемся в шесть.

Мария плюхнулась на Анкину койку и сжала ладонями виски. На плече, под ее расстегнутым комбинезоном, кровила повязка. Младшая, пытаясь вникнуть, металась взглядом между взрослыми.

— Совет Коллегии вынес решение вызвать Тхола только для поиска. Большинство уверено, что в наличии как минимум четыре отдохнувших Эхуса. На самом деле Лукас забрал единственного свободного.

— А когда… Когда освободится ближайший?

Маркус, надув губы, выпустил воздух.

— Теперь никто не может сказать точно. Из тех, что в моем ведении, в лучшем случае — спустя две недели.

— Две недели не продержаться. Как такое могло случиться? — Теперь уже доктор начал бегать по кругу. — Я хочу сказать, существует же очередность. Как вы смогли сохранить в тайне?

— Это была идея Конопулоса, вы же его знаете. Мы сократили время отдыха.

— Ну, естественно, как нагрузка на свиноматок… Я не подумал. И в результате — лишь усугубили проблему.

— К несчастью.

Все замолчали. В наступившей тишине слышалось лишь свистящее дыхание раненого. Анке казалось — ладонь у профессора стала еще горячее, прямо держать невозможно. Вырываться, правда, он перестал, лежал почти смирно, и в капельнице оставалось на самом донышке. Шпеер нагнулся, проткнул иглой вторую бутыль. В миске, закрытые марлей, лежали пропитавшиеся гноем тампоны.

— Давайте договаривать до конца. Не хочу показаться законченным эгоистом, но если я правильно понял, тайное в любом случае станет явным, и при подобном раскладе ваша очередь потеряет смысл. При такой угрозе Коллегия просто свернет программу, разве не так?

Маркус смотрел в сторону.

— Семен, вас никто не упрекает в эгоизме, — вступилась Мария. — Вы правы, в случае развития худшего сценария я потеряю право держать вашу бронь. Но и мы находимся не в лучшем положении.

Шпеер фыркнул.

— Док, мне вас прямо сейчас высадить? Весь резервный фонд Совета, миллиарды баксов, брошены на изыскания. Мы финансируем шестнадцать собственных лабораторий, не считая участия в официальных программах. Вы сами предложили проект Харченко. Как видите, Коллегия хватается за соломинку… Так давайте вместе думать, как выпутаться.

— Что тут думать — трясти надо… — пробормотал Шпеер. — Есть подозрение, что пуля задела легкое.

— Значит, посадка?

— Значит, что я за его смерть на борту не возьму ответственности.

Мария повернулась к напарнику:

— Вернуться в Индию? Или Сицилия?

— Лучше Кейптаун.

— Слишком далеко. Сейчас мы движемся по расширяющейся спирали, на каждом витке захватывая сорок километров. Тхол потерял след в районе Минусинска. Район поиска крайне невелик, и мы знаем, где он появится. Он спрятал Эхуса в горах и отправился за помощью к Соседям. Если ему предоставят реаниматора, а потом он спрячется — где я его буду искать?

В голосе Марии прозвучали чуть ли не истерические нотки. Младшая впервые увидела ее в растерянности. Наездница обращалась за советом!

— А нельзя как-нибудь сделать так, чтобы никто вашему Лукасу не помогал? — спросил Семен.

— Что вы имеете в виду? — искренне удивилась Мария. — Мы соблюдаем древние договоры! Как мы можем приказать кому-то?..

— Он обнаружит себя, — Маркус взял напарницу за локоть. — Без реаниматора он не сможет начать цикл, тем более вне зоны защиты. Сядем в Красноярске, оставим больного и сами обратимся к Добрым Соседям. Возможно, мы опередим его…

— Нет, Соседям ты позвонишь прямо сейчас. И попросишь Григория о приюте. Если Лукас нас не опередил, то есть вероятность склонить их к сотрудничеству… Без реаниматора… — Мария задумалась. — А почему мы считаем, что он без реаниматора?

— Ты меня пугаешь. Кто возьмется ему помочь?..

— Тебя надо спросить, кто из вас мог.

— Господа, я извиняюсь, — встрял между ними Шпеер, — но если вы намерены и дальше вести дискуссию, я умываю руки. У больного температура сорок. Анечка, помоги мне его приподнять, простыню сменим.

Спустя минуту Маркус проверил крепление экипажа в койках. Младшей пришлось перейти в соседнюю, пустую каюту. Шпеер остался с профессором. Живые ремни натянулись, освещение усилилось, затем почти пропало. Спеленутая розовыми жгутами, Анка глотала слюну, с ужасом ожидала ускорения. И Тхол ускорился. Слава Богу, на сей раз она лежала горизонтально и не билась об острые углы. Да и углов не стало, при старте койка прогнулась, облегая и ужимаясь до размеров тела.

Все-таки не хотела Мария или не умела разгоняться плавно. Зубы у Младшей лязгали, желудок норовил расстаться с пищей, а на грудь будто бегемот уселся. Шпеер тоже за стенкой хрюкал. Потом улеглось, и Маркус позвал кушать. Жратвы у них было — на год вперед затарились. Плохо только, что холодное все, разогреть негде. Памятуя о том, как было худо во дворце, Младшая пробовала неведомые консервы осторожно, очень уж не хотелось испортить вечер. Ели торопливо, но по хмурым взглядам Маркуса Анка что-то заподозрила. На протяжении всего обеда искоса поглядывал, но без Марии так и не признался.

А та пришла уставшая, круги под глазами, руки в синяках. Конечно, повиси в петлях-то часок, еще не так выглядеть будешь. Пришла и осчастливила: оставляем тебя с доктором в больнице, после, мол, заберем.

— Как же так? — у Младшей кусок встал в горле. — Обещали ведь!..

Но ничего не выспорила, Наездница была непреклонна. Наказала, чтоб носу из гостиницы не высовывала, воды не пила, окон балконных не открывала, потому как простудиться можно в два счета и в два счета можно загнуться. И, не дай Бог, без доктора куда выйти попробовать! Маркус, тот вообще запугал, что город большущий, но дикий, и большинство тут — бывшие уголовники, и никто за ее жизнь не поручится… Тут он палку перегнул, и Мария его под столом лягнула. А Младшая возьми и спроси:

— Коли так опасно, чего ж мы Харченко сюда везем? А Мария говорит:

— Одна из больниц, где у нас есть друзья.

А потом на Анкин тоскливый вид посмотрела, за волосы дернула и пачку баксов сунула. — Так и быть, сходите с доком по магазинам, но за руки держаться, и с вами еще провожатый пойдет.

Пожалела, короче. Только и умеет, что деньги пихать! Младшая пересчитала, потом пополам разделила, большую часть в куртку зашила, а четыреста на расход оставила. Хотя куда там расходовать — жизни не хватит потратить. Самой стыдно было вспоминать — подарила чемодан-то, а теперь снова надеть нечего. Вот ведь кулема! Но Мария не смеялась и не злилась, а наоборот, угадала и успокоила:

— Купи, чего надо, — говорит, — Шпеер тебе поможет лучший магазин найти. А мы закончим и домой доставим, не боись.

И выплюнули их троих в холод. Ну и погодка! Младшая отвыкнуть уже успела, что где-то пурга такая метет и не кончается. Визг и стон стоял на обледенелой дороге, словно тысячи леших собрались на зимний съезд пожаловаться друг другу на горькую судьбу. И не видно в двух шагах ни черта, пороша заметает и кружится, моментально полируя лицо алмазным колючим наждаком. Анка принялась на себе все пуговки и молнии застегивать. Пока закутывалась — Тхол улетел. Сперва с ними и Маркус вылез, только для того, чтобы позвонить. Позвонил он странно: прокричал в трубку три слова, затем бросил телефон на землю и растоптал ногой, В который раз подивилась Анка нелепым обычаям кудрявых. Если каждый телефон после разговора выкидывать, никаких денег не напасешься. Обернулась поднять завалившийся чемодан — и чуть себя не ущипнула.

Секунду назад никого вокруг не было. Голая плешь, за вихрями метели темные ветки деревьев качаются, прямо как живые. Ни домов, ни людей, полоса шоссе без единого огонька. И вдруг, совсем рядом, появились три низкорослые фигуры, закутанные в мех. Только что уходила вдаль каменистая, замерзшая обочина, на которой и спрятаться-то негде, а уже стоят и молча смотрят. Маркус подошел к ним, но не близко, и что-то сказал, из-за ветра не разобрать. Руку ему не подали, общались, перекрикивая завывание бури, но вплотную так и не сошлись. Носилки с заваленным тремя одеялами профессором Маркус с доктором поставили прямо на лед, возле крутой обочины. Харченко потерялся под горой тряпья, и поземка тут же начала заметать и носилки, и людей. Шпеер сгорбился против ветра, прижал Младшую к себе, но Маркуса торопить не спешил. Видать, важный разговор у того намечался. Тхол висел над ними, где-то совсем близко, но поднять лицо не было никакой возможности, у Анки даже ресницы слиплись от снега.

Эти трое мужиков напротив Маркуса вели себя до крайности нелепо. На погоду внимания не обращали, между собой переговаривались. Один отошел и уселся на торчащий валун, будто на пляже прохлаждался, достал из кармана семечки и принялся лузгать, покачивая ногой в меховом сапоге. Анка в жизни морозов не страшилась, да и выросла не где-нибудь, а на Севере, но чтобы посреди пурги за семечки приняться — это уж чересчур. Может, пьяные? Сами в шубах, а головы открытые, и заросли, точно никогда не стриглись. Впрочем, подумала Анка, с такими шевелюрами можно и без шапки ходить. Она сперва их волосы за шапки и приняла: прямо как у африканцев, жесткие шары, расческа застрянет, но не черные, а наоборот, почти седые, да еще, вдобавок, в снегу. Потом один из местных нагнулся над раненым, присел, снял варежку и пощупал у профессора пульс. Анке показалось, что это не взрослый мужчина, а подросток ее возраста. У него была удивительно тонкая изящная кисть, скорее похожая на птичью лапку или на руку женщины-пианистки. Впрочем, из подросткового возраста этот человек давно вышел, он встретился с Младшей взглядом, и она увидела седые усы, густые старческие брови и паутину морщин на лбу.

Наконец они пришли к какому-то согласию, Маркус помахал рукавицей вверх, махнул Шпееру и побежал, балансируя на кочках, вослед таинственной троице, через придорожную канаву. Эти трое, Анка сморгнуть не успела, растворились в пурге. И только когда зажглись в сгустившейся темноте четыре желтые фары и грозно заревел мотор, она разглядела, на чем они приехали. Выплевывая облачка черного дыма, словно огромный неповоротливый скунс, между деревьями разворачивался гусеничный вездеход. На мгновение в снежной круговерти полыхнули задние габаритные огни, и монстр исчез, растворился в пурге. Младшая успела заметить — там была дорога, еле различимый проселок.

— Это кто такие, чукчи? — прокричала она под капюшон сгорбившемуся Шпееру.

— Добрые Соседи! — в ответ выкрикнул он. — Спроси чего полегче…

Анка рискнула задрать голову, чтобы разглядеть Тхола получше, да только без толку. Навалилась чаша серая, поневоле голова в плечи втянулась, и — привет, поминай как звали. Тень по небу промелькнула, воздух ледяной в лицо ударил — и все. Ни шума, ни дыма.

Зато с другой стороны появился и шум, и дым. И Младшая, в который раз, убедилась, что у Марии повсюду имеются друзья. Посеребренное инеем шоссе извивалось среди голых болотистых пустошей, как гигантская змея, и казалось, что даже дороге нестерпимо холодно лежать здесь, между мертвых, уснувших до весны болот. Казалось, что спина змеи, разделенная еле заметной белой полосой разметки, чуть заметно шевелилась. Вдалеке, там, где тучи подсвечивались призрачным заревом, где различались еле заметные городские постройки, над дорогой появился блестящий глаз. Глаз приближался и превратился в лобовое стекло огромного белого автобуса. Целый автобус за ними приехал, во как! Сам белый, а окна черные. Первым делом, носилки подхватили, затем чемоданы Шпеера. Выскочили в халатиках и шапках, четверо. Вроде и пяти минут не прошло, а у Младшей пятки сквозь сапожки занемели, она не чувствовала ног, притоптывала, подпрыгивала, но никак не могла согреться. В чемодане лежали теплые сапоги, но не переодеваться же на улице. Как тут люди-то вообще живут?

В автобусе отсутствовала половина кресел, зато приборы всякие стояли и для носилок место специальное. Все набросились сразу на раненого, к приборам принялись подключать и одежду сдергивать. Харченко, похоже, отключился совершенно и не чувствовал, что с ним делают. А Шпеер поболтал с врачами, но мешать им не стал, потому как, сразу видно — бригада неотложная работает. Уселся рядом с Анкой за спиной водителя и в холодильник по-хозяйски к ним залез. Никто даже ухом не повел, а шофер за рулем, небритый, с золотыми зубами, Младшей рукой помахал и пакетик протянул с трубочками, чтобы «Колу» пить. Анка толкнула доктора, мол, нельзя ли чего горячего вместо лимонада.

— Он говорит, — засмеялся Шпеер, — что горячего нет, зато есть горячительное!

А потом шофер тихонько тронулся и включил печку, да так, что Анку чуть не сдуло. Не успели отъехать, как впереди показались две машины с мигалками, разминулись, потом догнали. Младшая перетрусила, но Семен сидел спокойно, потягивал из горлышка лимонад. Милиционеры пристроились — одна машина спереди, другая в хвосте, и до города с сиреной гнали. Младшая, правда, про них забыть успела, потому что в окно таращилась.

Ничего интересного в Красноярске не обнаружилось, зато появились фонари, и стало хоть чуть-чуть светлее. Сначала бараки длинные проскочили, деревенек парочку, хибарки бедные, хуже, чем у них с маманей. Ребятишки вдоль дороги бегают, с горки катаются, тетка из шланга горку поливает. Потом навстречу стало появляться все больше машин, а гаишник впереди всех разгонял через усилитель — и до больницы долетели, почти не притормаживая.

В городе моментально обступили высоченные дома, и старинные, и совсем новые, окна сплошняком, и все светятся, до самого неба, как муравейники. А свет от туч отражается, вот и кажется, будто пожар на горизонте. А рекламы-то, рекламы сколько, батюшки! В Архангельске такого не видела, чтобы специальные щитки с подсветкой. Шея у Анки заныла, так крутила головой. И людей везде — как после митинга, из магазинов выходят, в автобусы лезут и на светофорах стоят. Из дверей магазинов, из подъездов пар клубами поднимается — настоящая зима, — а в витринах лампочки моргают. Младшая, задом наперед, новогоднее поздравление прочитала, и почему-то эта моргающая гирлянда вывела ее из себя похлеще, чем предыдущие беды. Новый год на носу, а она черт-те где — и брата потеряла, и мамке уже небось сказали… Горожане суетливо разбегались перед санитарным автобусом, одеты почти все уже по-зимнему, редко когда голова без шапки промелькнет.

Профессора на тележке вкатили в лифт, сами пронеслись галопом, а к Шпееру подошел маленький, лысый, с бородкой.

— Дядя Семен, что он говорит?

— Он говорит, не бойся, спасут твоего дедушку.

Глава 25

СТАРШИЙ ПРИНИМАЕТ КОМАНДОВАНИЕ

— Очень непонятно, — Лукас озабоченно ковырялся с антенной.

— Что непонятно?

— Наездника нет. Непонятно. Эхус не чует его…

— Может, они нас потеряли?

Бородач с сомнением покачал головой.

— Тхол не может потерять. Они ушли, или Тхол лежит. Кушает. Что-то случилось.

Валька уже и не знал, радоваться или огорчаться. Он подумал немножко и решил отправиться за дровами. В пещере было невероятно холодно, но постоянно сидеть, скорчившись в «пастушеской сумке» зверя, — тоже приятного мало. Первый раз, когда они сюда залезли, он почти забыл обо всех своих тревогах. Настоящая пещера посреди леса, обалдеть можно! И какая пещера! Не какая-то там щель в земле, вроде тех, где они с батей лазили на море, а целое подземное царство.

Вход представлял собой широкий горизонтальный разлом у самого подножия сопки, похожий на разинутый в ухмылке рот. Подобраться к нему пешком было бы крайне затруднительно — зима в этих сибирских краях уже вступила в свои права. Последней ночью Старший жутко замерз, несмотря на купленную Лукасом куртку, и проснулся, стуча зубами. Эхус спал в глубокой, заросшей лесом прогалине, наполовину зарывшись в снег. Либо Лукас забыл включить отопление, либо зверь экономил силы и обогревал только пазухи, но в кабине царил лютый мороз.

Старший, стуча зубами, выбрался наружу и на секунду зажмурился от ослепительной игры света. Насколько хватало глаз, искрил и переливался в холодных солнечных лучах нетронутый лес. Позади, откуда они приехали, поверхность тайги разворачивалась гладкой, словно отутюженной ветром, скатертью, зато впереди земля вздымалась навстречу солнцу. Точно застывшие океанские волны, одна сменяя другую, катились до самого горизонта. Из-за ближнего пологого холма выглядывала следующая, покрытая зеленым ковром вершина, а за ней, совсем уж далеко, вырастал целый ряд задумчивых великанов. Вечерняя пурга затихла, затерялась в диких предгорьях, и Старшему показалось, что он оглох. Бескрайняя равнодушная тишина звенела в ушах комариным роем. Вальке захотелось спрыгнуть со спины Эхуса и потрогать ближайшее дерево, иначе он не мог отделаться от ощущения, что попал в картину. Точно волшебный художник нарисовал снежное безмолвие, а затем дунул и закинул их внутрь плоского холста. А косматое солнце, низко плывущее над далекой грядой, — это совсем и не солнце, а глаз злобного чародея, что смеется над ними. И будут они вечно бродить по мертвым горам, где пет ни зверей, ни птиц, где нет дорог и людей…

Он очнулся от прикосновения холодного лезвия топора.

— Дрова! — деловито поздоровался Лукас. — Но костер не здесь. Будет пещера.

Изнутри трещина совсем не походила на открытый рот. Ровный вначале, каменистый пол круто обрывался вниз, буквально в пяти метрах от входа уже нельзя было толком пройтись, не свалившись. В покрытом трещинами сероватом потолке поблескивали неяркие вкрапления, иногда точечками, а иногда — словно ручеек застыл внутри камня. Зверь поджал лапы и впихнулся, заняв своей тушей почти все свободное место, но Лукас поманил Старшего дальше — туда, где не доставал свет фонарика. Встав на четвереньки, Валька обнаружил широкий разлом, по которому можно было спуститься в следующую каверну. Здесь было совсем темно, но не задувал ветер, а на камнях виднелись следы давнишнего костра.

Потом он несколько раз бегал обламывать мерзлые сучья, а Лукасу все было мало. Когда костер разгорелся и осветил их подземное пристанище, Старший почувствовал себя настоящим первопроходцем. С одной стороны, там, где вход, изломанные неровные стены наклонялись, переходя в обледенелый, словно покрытый тысячами зеркальных осколков, потолок. Больше всего стены походили на сжатый в кулаке и не до конца распрямившийся лист хрустящей кальки. Метрах в двух от пола, пересекая вертикальные складки, нависал естественный барельеф более темного цвета, точно застывшая струя пены. Противоположная стена казалась сплошным монолитом, поднявшимся из глубин земли. Валька подумал, что, уходя, стоит нарисовать на гладкой поверхности углем какую-нибудь охотничью сценку. Художник из него не ахти какой, но мамонта он изобразить сумеет, это точно. Пусть потом, через сто лет, придут ученые и гадают, что за дикари тут жили! Эх, Анки нету, вот бы восторгов было…

Лукас приволок сумки и внимательно следил, умеет ли Старший правильно чистить оружие. Валька постарался вспомнить все, что ему показывали Леша и Крис. Он разложил мелкие детали на тряпочках, сначала протирал каждую чистым полотенцем, затем обмазывал маслом из железной масленки. На большом пулемете запутался — тугая скоба затвора никак не хотела поддаваться. Валька вспотел, содрал ноготь, но в результате справился. Удовлетворившись увиденным, старик полез наружу, раскинул антенну и углубился в компьютер.

Пещера наполнялась теплом; тяга получилась великолепная, весь дым моментально уходил сквозь трещины, а камни вокруг костра накалились и начали отдавать жар. Насчет камней Валька сам придумал — должно было получиться, как в летней баньке.

— Очень странно! — повторил дед, разогревая над огнем мясные консервы. — Здесь, под камнем, Тхол не учует. Я должен найти друзей. Пойду один.

— А как же я?!

— Недалеко. Два дня — и буду обратно. Эхуса туда вести нельзя, сначала надо одному. Сейчас Тхол нас не видит, это хорошо. Надо прятаться. Существует договор, старый договор. Только пешком и только один. Если разрешат, со мной придет человек, сделаем реанимацию.

— А кто они такие, ваши друзья?

— Они никому не друзья… — Лукас криво улыбнулся. — Добрые Соседи живут в России, Америке, Канаде — повсюду, но их мало, очень мало. Когда-то было много, теперь нет. У Коллегии с ними старый договор. Но не друзья — разная религия, разные ценности. Они спасают жизнь детям, а Коллегия — старикам. Большая разница. Там есть реаниматор.

— Спасают детей? — Валентин совсем запутался. — Так у них тоже есть Эхо?

— Нет, — отмахнулся Лукас. — Сейчас Фэйри живут мало, они другие. Раньше жили долго, без реанимаций. Хорошо, я объяснять. Как тебе объяснять?.. Вот Эхус. Допустим, мы не знаем, на сколько загрузок его хватит. Вероятно, десять, но скорее — пять или три. Допустим, он старый и скоро умрет. Вот смотри. Здесь много места вокруг огня. Посадим слева от тебя твою сестру, хорошо? Еще у тебя есть мама, так? Отец погиб?

— На пожаре, в прошлом году…

— Допустим, он жив. — Лукас обламывал сухую ветку и клал короткие палочки по кругу, словно обозначал места для ожидаемых гостей. — Эхо спасает даже семьдесят процентов ожога. Ты сказал, есть девушка, которая нравится, так? Девушку тоже сюда. Еще много места. Оттис сюда, мой брат, Димас, кого мы знаем вместе?