— Мне нужно было ее забирать. На Аляске. Слишком поздно узнал, что она больна. Слишком долго сомневался в чувствах. Понимаешь? Надеялся убеждать Коллегию… Я хотел уступать свою очередь. Тебе не понять. В моем возрасте потерять очередь опасно. Я старый, мальчик, очень старый, даже… по нашей мерке. Отодвинуть очередь на двадцать лет для меня — большая храбрость. Много болезней, слабый организм. Когда она заболела, слишком поздно перестал сомневаться в чувствах. Хотел забирать ее и вернуться на выпас, Оттис мог помогать с реанимацией, мог выступить за меня в Коллегии. Но меня заметили с воздуха. Они теперь работают вместе, русские и американцы. Вместе следят. Я не знал, пошел через полюс. Нельзя выходить с выпаса, но я не успевал ее привезти самолетом…
— А чем она болеет?
— Уже не болеет. Она умерла.
Глава 23
— А ты что здесь делаешь? — спросил Харченко.
Анка и не заметила, когда он успел проснуться. Шпеер недавно померил ему температуру и сам завалился спать; даже сквозь сомкнутые лепестки «двери» слышался гремящий храп.
— Так получилось… — Младшая присела в гамаке. — Вам принести чего-нибудь?
Харченко отрицательно качнул головой. Он лежал, завернутый по шею в плед, лица не было видно, лишь глаза в полумраке каюты поблескивали. Укладываясь, Анка свела освещение до минимума, но полного мрака так и не добилась. Вдоль центра потолка багровела узкая полоса.
— Дети легче адаптируются… Если бы меня не подстрелили, помер бы сам со страху, когда эта посудина на меня свалилась…
— Я тоже сначала напугалась…
— Так ты с Семеном? Не с ними?
— Я сама по себе.
— Тоже неплохо. Михаил! — Профессор протянул худую горячую руку. Анке до того никто руку не подавал, она пожала и почувствовала, что краснеет. Потом до нее дошло, что с профессором явно не в порядке. Он весь горел, перескакивал мыслью с одного на другое.
— Аня… А по отчеству вас как?
— Не надо по отчеству… — Харченко закашлялся. — Ты спать не хочешь? Я дремал, дремал, страшно стало. Не могу один, привык к толпе. Всю жизнь вокруг толпа. Знаешь, только сейчас понял смысл поговорки «На миру и смерть красна». Оказывается, смерть красна не потому, что ты совершаешь подвиг, а толпа рукоплещет. Чушь собачья! Просто одному уходить страшно, страшно чувствовать, что всем наплевать… Был человек — и нет его! Все, конец. Никому не важно, чего ты достиг и что ты умел при жизни. Махина катилась до тебя и покатится дальше, а ты теперь — навоз…
— Вы дрожите весь, я доктора позову.
— Погоди… пусть поспит. Это нормально…
— А почему они в вас стреляли? — Анка уже поняла, что профессору невмоготу молчать.
— Сволочи… Извини, конечно. Понятия не имею… Семен передал мне, куда прибыть, время, все такое. Я и не догадывался, каким образом меня заберут, было сказано, что с воздуха. Вертолетом.
— Значит, выследили.
— Да кому я нужен? Из больницы вышел — ни единой душе не доверился. Ночью ушел, в пижаме. В меня и стрелять смысла ни малейшего, через пару месяцев без чужой помощи копыта отброшу.
— Не отбросите, — запротестовала Младшая. — Доктор вас обязательно вылечит. Он, знаете, какой хирург отличный? Он из людей пули на раз вынимает и вас вылечит!
— При чем тут пуля? У меня неоперабельный рак. Да, нелепо жизнь устроена — выиграть в такую лотерею и чуть не сдохнуть от выстрела в спину.
— В какую лотерею?
— Никакой лотереи! — произнес из темноты Шпеер. Младшая от неожиданности чуть из гамака не выпала. Доктор подошел, зевая, почесал всклокоченную шевелюру, потрогал у Харченко лоб, сунул градусник. — Никакой лотереи, никаких барабанов со счастливыми номерками. Я тебе двадцать раз повторял и теперь повторю: то, что ты делаешь в институте, важнее десятка дурацких докторских…
— То, что я когда-то делал. Заметь, «когда-то»… Безусловно, кого волнует моя полумертвая персона? Им нужны результаты шестой и седьмой серий!
— Миша! Даже при отсутствии удачных результатов…
— А вдруг ошибка в исходных? Ты говорил, они читали мои статьи. Там ясно указано, что реального статистического запаса у меня нет, — чисто финансовый тупик! Мы допускаем, что деление в шестой серии подчинено закономерности! Заметь, допускаем, а вовсе не уверены. По седьмой прогноз подтвердился на шестьдесят семь процентов, при эдакой погрешности рассуждать об успехе… Подожди! Куда девать старого паралитика в случае ошибки? Ногой под зад? И как ты будешь выглядеть? — Харченко с натугой закашлялся, лицо его заострилось, по лбу сбегали струйки пота.
— Я буду выглядеть нормально. Тебе предоставят возможность повторить полный цикл.
— Полный цикл? Семь лет? Ты издеваешься, мне осталось… — Харченко осекся.
— Вот именно, — похлопал его по руке Шпеер. — Вот именно.
Младшая хлопала глазами, изо всех сил пытаясь уяснить смысл разговора.
— Семен, — зашептал, приподнявшись, профессор. — Мы знакомы девять лет. Скажи… Насчет тебя, это правда?
— А ты до сих пор не убедился? — Доктор повел рукой вокруг себя. — Миша, я старше тебя на сорок лет, я дважды прошел через это. Разве по мне заметно?
Профессор отмолчался.
— Если ты… не успеешь повторить полный цикл, я обещаю приложить все силы, я уговорю их на вторую реанимацию. Только не сдавайся и не показывай неуверенности.
— Я не умею врать, — глядя в потолок, буркнул Харченко. — И потом… Стало быть, они не всесильны, раз твоя болячка опять берет верх? Ты не свободен уйти от них, Сема, ты вынужден отрабатывать существование?
— Экий вы, голубчик, принципиальный! — ощетинился доктор. — Как ты можешь судить, что есть жизнь, а что есть существование? Иногда я думаю, что мои первые пятьдесят лет как раз походили на ползание амебы. Сколько сил потратил, чтобы выбиться в люди, чтобы приносить пользу. Я ведь помню, Миша! Самые беспросветные деньки, голодуха военная, теплушки с инвалидами. На завтрак — кипяток и сахарок вприглядку. И ничем помочь не можешь — ни лекарств, ни бинтов, ни хрена! Откуда ты знаешь, почему я на них работаю? А вдруг я пытаюсь оправдаться перед теми, кого не успел спасти тогда? Их везли и везли, все проходы заваливали, крик сплошной стоял, поперек коек бросали, чтобы впихнуть! Это что, повод кого-то ненавидеть, кого-то обвинить? В отличие от тебя я положил в стол докторскую. Я извивался червем, чтоб вступить в их долбаную партию. Да, они перегибали палку и заставляли стучать друг на друга и подписывать ложь, но кто тогда был чист? Тогда не было чистых, Миша! Я хватался за любые варианты, чтобы прокормиться и поднять детей…
— Не кори меня семьей.
— Извини, — Шпеер тяжело дышал. — Оставим это. В конце концов, тебе предлагается как минимум двадцать лет заниматься любимым делом твоей жизни! Чего ты заглядываешь вперед? Работай. Будут созданы идеальные условия, лучшая штатовская аппаратура…
— А потом? Каково все время помнить о сроке? Ползать на коленях, чтобы продлили?
— Добейся результата в седьмой серии. И не фыркай! Я всего лишь врач, а не биохимик, и не способен вполне оценить масштаб работ, но и ежику понятно, что это только начало. А прецеденты есть. Один перед тобой, Миша. Ты же не звонок к велосипеду изобретаешь, а то, что нужно им. Коллегии. Но твои знания останутся в голове, их оттуда никто не вынет. Лично я не брошу в тебя камень, если ты надумаешь вернуться на Украину. Но это частное мнение, не для печати. Усек?
И вообще, Миша. Я скажу сейчас грубо, но с тобой иначе сложно сговориться. С тобой сговориться и Господь Бог, наверное, не сумеет. Я уговорил их тебя спасти. Так? Возможно, моя роль не столь важна, но я старался. Коллегия рассматривала сотни претендентов. Не кривись, пожалуйста! Если бы не отщепенец, который захватил предназначенный тебе реанимационный комплекс, мы бы сейчас не встретились. Тебя, Миша, перебросили бы на выпас спецрейсом, и вышел бы уже здоровячком. А сейчас ты бузишь, потому что нашел, на кого вывалить свою рефлексию? Не ищи моральных дилемм там, где их нет! Тебе что, каннибализмом заниматься предлагают?
— А знаешь, Сема, что меня на самом деле беспокоит? — Притихнув, Харченко обвел глазами каюту. — Тут не в морали дело. С этими маркусами, с ними понятно. Критерии отбора очевидны. Но откуда мы с тобой можем быть уверенными, что тот человек против меня — букашка?
— Какой человек? — удивился Шпеер.
— Ну тот… Ради кого украли реанимацию.
— Господи, Миша, вот ты о чем! И сравнивать нечего, — доктор понизил голос, бросил взгляд на выход. — Слушай сюда. У них семейные порядки похлеще, чем в мусульманских селах. Я сам многого не знаю, но люди столетиями варятся в своем котле. Вникаешь? Интрижки на стороне — сколько угодно, но в личных целях технологии использовать запрещено. Полное табу. И вдруг выискался старый маразматик, бес в ребро, как говорится. Надумал спасти свою любовницу…
— Тем более, Сема.
— Что значит «тем более»?!
— Человек пошел на риск ради любви, а я о своей тощей заднице пекусь… — Харченко сопел, задрав вверх острый щетинистый подбородок.
— Ты, Миша, в больнице женских романов начитался? — захохотал доктор. — Ну-ка припомни, хоть когда-нибудь добром такие истории заканчивались, когда ради бабы на кон жизнь ставилась? Начиная с Троянской войны, а то и раньше заглянем!
— А ради чего тогда жизнь, Сема? — всплеснул руками профессор. — Вот давай хотя бы девочку спросим. Аня, ты как полагаешь, что важнее — науку продвинуть или любимого человека спасти?
Младшая растерялась.
— Ниже пояса бьешь! — загудел Шпеер. — Запрещенные методики эмоционального заражения! Поставь ребенку вопрос иначе. Ты бы еще сравнил ее маму и соседского котенка!
— Анечка, ты поняла вопрос? — вытянул костлявый палец Харченко.
— Что же я, совсем дурная? — Младшая обидчиво зыркнула в сторону Шпеера. — Я думаю, что надо всегда решать по совести… — Она, в который раз, смутилась под взглядами мужчин. Оба словно чего-то ждали, а Анке казалось, что она ответила предельно ясно. — Надо так, чтобы душа потом не болела, чтобы стыдно перед собой не было. Ну, чтобы когда спать ложишься, камень на сердце не давил…
— Какие еще нужны тебе доводы? Девочка не глупее нас с тобой… — Харченко горячей ладонью потрепал Младшую по макушке. — Я вот что думаю, Семен. Тебе не приходило в голову, что нарушаются основные законы сохранения энергии?
— Не понимаю, о чем ты, — Шпеер после Анкиного выступления тоже выглядел смущенным. — Они так же смертны, хоть и живут по семьсот лет. Их точно так же вытесняют дети и внуки, просто чуть медленнее, благодаря Эхусам. Конечно, это уже колоссальное достижение. Я согласен, дух захватывает, но в мировом масштабе ничего не меняется.
— Сема, это прецедент. Предположим, что ходячих реанимаций не несколько десятков, а несколько десятков тысяч. Ты же говорил, они размножаются, пусть и медленно… Если мы примем это маленькое допущение, то неизбежно придем к выводу, что через сотню лет на планете негде будет поставить ногу. Возьми калькулятор и проверь!
— Миша, ты можешь думать о себе, а не о других? Хоть сейчас, а? Возможно, потому Эхусы и не размножаются, и работают так медленно, чтобы мы не толпились на планете…
— Семен, я о другом говорю… Взглянем на дело с точки зрения законов сохранения вида. До сей поры при всем развитом, как нам кажется, человеческом разуме люди действуют согласно животным инстинктам. Все, что касается сохранения потомства, защиты слабых, поиска пищи, любовных игр… Мы не так далеко ушли от прочих млекопитающих, верно? И в этом, если хочешь, есть Божественная логика. Боже упаси, я не ратую за войну как за средство оздоровления генотипа, но ведь общеизвестно, что следствием войн и мора являются демографические всплески.
— Вот оно что! Война — это естественный регулятор, а Эхусы не имеют права на существование?
— Если бы они только продлевали жизнь здоровым организмам, то, возможно, общая экосистема планеты смогла бы подстроиться! Но, смотри, что получается! Лев догоняет самую слабую антилопу, какой-нибудь коршун тоже ловит самого хилого зайца и так далее. Разве у людей иначе, Сема? Я выскажу мысль, которая покажется тебе кощунством. Разве то, что происходит последние пятнадцать лет в бывшем Союзе, не похоже на естественный отбор?
— Мишенька, тебе ли об этом рассуждать? Ты пострадал от этого развала больше чем другие! Прости, но разве должен человек, у которого десятки научных трудов, жить в такой нищете?! Значит, по-твоему, вершиной украинской, да и российской эволюции должны стать несостоявшиеся в спорте боксеры и перешедшие в христианство разжиревшие комсомольцы?
— А почему нет? И не смотри на меня с таким ужасом; я в курсе, что выгляжу, как восставшая мумия… Подоплека явления, конечно, в политике, в социальных проблемах, биология тут не при чем. Причины разные, Сема, но характер процессов идентичен. Пусть кому-то кажется, что последнюю революцию запланировали, пусть кивают на Горбачева, но это не миграция белок, черт возьми! Движутся огромные пласты, меняется идеология, сами формы существования общества. Процесс болезненный, но вполне естественный, как замена хвощей лиственными породами. Как гибель динозавров. А то, что делают… Не знаю, как их правильно назвать, атланты? Звучит неестественно… То, что они делают, это слишком… рационально, понимаешь?
— Понимаю. А вдруг это новая ступень Божественного, или далее дарвиновского отбора?
— Нет, Семен. Они пытаются спасти ту самую отставшую от стада антилопу. Того хилого зайца, который должен был достаться коршуну! Я говорил тебе о десяти тысячах реанимаций, а теперь примем другое допущение. Сегодня они спасут гниющего заживо Харченко, потому что у Эхусов упала продуктивность. Потому что их интересуют мои работы по молекулярному кодированию. Прекрасно! А Шпеер служит им много лет… Не перебивай, у меня и так сил нет. Допустим, завтра им понадобятся деньги, или земля, или лобби в каком-то парламенте. Тогда Коллегия бодро проголосует за оживление олигарха? За продление жизни партийному бонзе? Я тебя спрашиваю, где граница этичного и рационального?
— Им не нужны деньги, и земли достаточно…
— Сема, не глупи. Это вчерашний день. Я же не спрашиваю, кто дал им право решать? Тут все понятно: у друзей Маркуса в руках уникальная технология. Но она не вечно останется достоянием Коллегии, ты сам это прекрасно понимаешь. При современных методах разведки это лишь вопрос времени. Тебе не кажется страшным, что мы получим средство, нарушающее главные законы эволюции? — Харченко закашлялся, хватаясь за грудь.
— Сема, — совсем другим, глухим голосом спросил он. — Это больно?
— Нет. Больно будет потом, когда ты встанешь здоровый, с новыми зубами. Тут подойду я и пару штук выбью. Чтоб не выпендривался.
Профессор натянуто рассмеялся, показывая, что оценил шутку. После этого они больше не спорили, а Шпеер занялся своими непосредственными обязанностями — проверил повязку, велел Анке распаковать свежий шприц, померил раненому давление. Было заметно, что он с профессором не согласен и ему очень хочется настоять на своем, но врачебные обязанности перевесили. Харченко на глазах делалось хуже, дыхание стало прерывистым, всем телом колотился, скидывал одеяло. Шпеер пытался влить ему что-то в рот, зубы профессора лязгали, лекарство лилось на грудь. Наконец Анку послали за Марией, Она бежала по пружинящим теплым полам и думала про зайцев и антилоп. Зайцы и антилопы были естественные, сказал Харченко, а люди — нет.
Получается, что люди были самыми страшными.
Глава 24
Спать Младшей окончательно расхотелось. Накинула куртку и помчалась на верхнюю палубу. Великанша, как всегда, бодрствовала, и непонятно было, когда она вообще отдыхает. Рубка почти не освещалась, на стенах вспыхивали голубоватые значки, но на сей раз это была не карта мира, а что-то другое. Один ряд значков, заключенный в узкую полоску от пола до потолка, стоял почти недвижно, по слева и справа от него символы непрерывно перемещались сверху вниз и наоборот. Это походило на голографическое изображение барабанов в огромном игральном автомате, только ничего подобного вишенкам или семеркам не возникало. Периодически три полосы замирали и совместившаяся горизонталь вспыхивала зеленым. Но хозяйка Тхола внимания на стену почти не обращала.
Прямо из пола, розно в центре помещения вырастал розовый пористый гриб, в точности молодой шампиньон, достигал уже сантиметров семьдесят в высоту и продолжал расти. «Шляпка » гриба слегка пульсировала и распространяла вокруг себя плотное сияние. Мария сидела, скрестив, как йог, ноги, погрузив ладони в свет, губы ее тихонько шевелились, по лицу пробегали голубоватые переливы. Анка подошла ближе, люк позади стянулся с привычным чмоканьем, но сидящая женщина словно не заметила ее присутствия.
Вблизи Анка еще кое-что разглядела. Просто, чтоб это увидеть, нужно было подойти совсем близко и встать под определенным углом. «Шляпка» не просто светилась, она поддерживала вокруг себя шарообразное пульсирующее облако…
Младшая вспомнила: она видела похожую игрушку в универмаге, когда с матерью в Архангельск ездили. Светильник там такой стоял — маленький, в виде сферы на ножке, и внутри, когда включишь, точно молнии пробегали. Только здесь не молнии бегали… По внутренней вогнутой поверхности сферы проносились сложные картины, иногда появлялись лица людей, то по одному, то сразу множество. Голова женщины находилась практически в центре, и видно ей оттуда наверняка было лучше.
— Почему не спишь? — спросила вдруг Мария.
— Харченко плохо… Доктор говорит, не протянет больше месяца.
Мария оторвала взгляд от своих видений:
— Ты очень спокойно об этом говоришь. Мне казалось, ты не настолько… черствая девушка.
— Я и не черствая. Устала я. Зачем вам Харченко?
— Лично мне он не нужен. Он опередил в своих разработках лучших генетиков планеты. По крайней мере в теоретических разработках. Ты знаешь, что такое генетика?
Анка полола плечами.
— Это то, что мы потеряли, — Мария поднялась, по-кошачьи выгнулась назад, достав затылком до пола. — То, что мы давно потеряли… И только сейчас люди дошли. Начинают понимать, что это самое главное.
— Вы его вылечите?
— Если найдем Лукаса. Он похитил единственный свободный Эхус, остальные в процессе реанимации. Я и так иду на неоправданный риск, — Мария села на шпагат, опять откинулась назад.
— А вдруг, мы его не найдем? — рискнула предположить Анка.
Женщина вернулась в позу лотоса, протянула открытый пакет сока:
— Тхол уже ищет.
— Тетя Мария — осмелилась Анка и замолчала, подыскивая слова. Под впечатлением сказанного профессором ей казалось, что мыслит она очень складно, а когда дело дошло до разговора, запал пропал.
— Ну, что такое? Тебе нехорошо? — Командирша присела, рассматривая Анкины зрачки.
— Нет, мне нормально… Я вот хотела спросить. А почему вы решаете, кого вылечить или кому жить подольше? Ну, именно вы с Маркусом, а не президенты или там академики?..
— Боюсь, что мой ответ тебя не устроит, — Мария помедлила. — Но ты задала два вопроса. Дело в том, что до той цивилизации, что нас окружает, были другие. Понимаешь? До сегодняшних стран и полетов в космос, и до всех учебников истории, и всего, что люди придумали на планете, жили совсем другие люди. У них было множество вещей, которые сегодняшние ученые еще не изобрели. Это как наследство. Представь, что у тебя умерла богатая бабушка в Австралии и завещала тебе, своей внучке, волшебный порошок, которым можно вылечить болезни? Но этого порошка мало, и секрет его изготовления утерян. Ты разве пойдешь его раздавать кому попало? Или отправишь в посылке в Москву, чтобы пользовалось правительство?.. — Мария помолчала, пригладила Анке растрепавшиеся волосы. — А по поводу президентов… Пока политики твоей страны не насытились, им рано доверять такие решения.
— Как это «не насытились»?
— Очень просто. Слышала поговорку «Время — деньги»? Пока политики всерьез так считают, стоит ли предоставлять им лишнее время? Они его неминуемо превратят в деньги. И больше ни во что. Только в деньги для себя. Ладно, пошли послушаем доктора…
Когда они добрались, Маркус суетился на пару с доктором, держал профессору голову и пытался разжать зубы. Шпеер, чуть ли не оседлав дергающуюся грудь больного, суетился со склянкой. Мария перебросилась с Маркусом парой фраз на своем, затем перешла на русский. Анка уже догадалась, что они делают так лишь из вежливости. Кое-как присоединили к тощему предплечью капельницу, Анке пришлось сидеть на руке профессора. Потом перешли к самому неприятному: надо было сменить в пулевых ранах обмазанные лекарством тампоны. К ужасу Анки, ранки начали нехорошо пахнуть, а кожа вокруг них покраснела.
— Заражение, доктор?
— Подождем… — Шпеер взглянул на часы, промокнул лоб салфеткой. — От меня мало что зависит. У вас имеется на примете приличный стационар?
Поделиться книгой: