— Лешу и Криса. И Зураба.

— Зураба я знаю, этих двоих — нет. Обслуга. Какие есть еще родни у тебя? Кого любишь?

— Еще тетка есть, с мужем, и дядя Игорь в Питере, но жену его я плохо знаю.

— Хорошо, это трое, — старик разложил еще три веточки. — Дальше. Кого уважаешь? Называть известных людей!

— Ну… Президента уважаю. И Жириновский нравится, он прикольный. А артистов можно?

— Всех можно.

— «Мумми-Тролль» нравится, и «Снайперы»… Считайте, трое! — разрешил Валентин замершему в ожидании, с палочками в руках, Пастуху. — Еще этого, как его, окулиста Федорова, к нему мама лечиться ездила. Но он тоже умер.

— Это неважно. Допустим, живой.

— Кличко уважаю, обоих братьев, боксеры такие. Слышали?

— Это неважно, слышал я или нет. Вспоминай всех, кого уважать или ценить…

— Сосед у нас, Степанов, классный мужик, и еще директор на ферме, где мама работает. Его все уважают. Друганы у меня есть хорошие, трое. Но один — вообще, клевый пацан…

— Ты готов за него драться?

— Конечно, мы же друзья.

— А если он будет раненый и нужно твоя кровь или глаз отдать?

— Как это — глаз? — растерялся Валька.

— Ну, мы допустим! Или глаз, или умрет друг.

— Отдам глаз! — великодушно согласился Валентин. И тут же представил себе такую картину. Бредут они, на пару со Степановым-младшим, друг за друга держатся, у Сереги правого глаза не хватает, а у Вальки — левого. И на двоих у них — одна собака-поводырь. А девчонки шепчутся за спиной. «Вот он, справа, тот что с орденом. Тот самый Валя Лунин, что другу пожертвовал глаз…»

— Довольно! — хлопнул по коленке пастух. — Здесь директор фермы, офтальмолог Федоров, здесь братья Кличко, друзья из дома, «Снайперы», президент России и так далее. Всех запомнил? И так хорошо мы сидим и жарим мясо. И пьем чистую воду. И кормим Эхуса, и красиво поем, да?

Но через час все кричать и плакать. Мы выпили плохую воду, понятно? Очень плохую воду. Мы умрем. Все, нет больницы, нет медикаментов, только Эхо. Вероятно спасти трех людей, или десять, или одного. Не отвечать, думай! Долго думай!

— Все передерутся! — оперативно предположил Валька.

— Лови! — Бородач нагнулся и кинул Старшему автомат. — Теперь не передерутся. У тебя оружие, у других нет. Двадцать пять человек плюс я и ты.

До Валентина начало помаленьку доходить.

— Это жестоко… — поразмыслив, выдавил он. — А, знаю, как надо! Кинем жребий, кому первому идти.

— У тебя автомат! — напомнил Лукас, окуная хлебную корку в банку с остатками тушенки. — Ты хочешь жребий? Ты хочешь умереть?! — Он закинул пустую банку в мешок, подобрал с камней обрывки салфеток. — Плохо думаешь! Смотри на меня!

С этими словами пастух нашарил в недрах рюкзака пистолет, взвел затвор, пересек пещеру и приставил холодное дуло к Валькиному глазу.

— Смотри, мальчик, это смерть. Я могу стрелять и садиться в Эхус. Ты помогал мне, теперь снял офхолдер. Ты мне не нужен! Люди не живут на тысячу километров. Я уеду на восток. Твое тело найдет медведь или рысь.

Старший похолодел. Он тщетно искал на носатом лице старика хотя бы тень улыбки. Выпуклые, налившиеся кровью от бессонницы, глаза Лукаса показались ему страшнее пистолетного зрачка.

— Ты испугался, мальчик? — Пастух спрятал оружие.

— Ну и шутки у вас… — Старший все никак не мог опомниться.

— Просто надо представить смерть, а не фантазию. — Лукас подкинул топлива в костер. — Ты придумал, как поступать?

— Придумал… Я пропущу вперед маму с сестрой, потом отца, а потом сам пойду. А дальше пусть как хотят.

Лукас молча смотрел в огонь. Старший разволновался, что Пастух опять взбеленится, но ничего подобного не произошло.

— Это честный ответ! — вымолвил, наконец, Пастух. — Так поступит великое большинство, но не Коллегия и не Фэйри.

— Кто такой Фэйри?

— Я привел тебя к народу Фэйри. Здесь их совсем мало, но два ученика Оттиса. Себя они называют Добрые Соседи — это немножко нелепо звучит на русском, да? Потому что их корневая родина далеко отсюда. Очень давно, я не помню, но моя мать еще застала времена, когда люди и Фэйри жили, как добрые соседи, когда люди не жгли их на кострах и не заставляли покидать холмы. Да, было еще имя — народ Холмов… Смешно вращается жизнь, я скажу тебе. Немножко смешно и много тоски и горя. Смешно. Оттис дважды ездил в Глазго, чтобы помочь Соседям найти Священный Холм. Так и не нашли, забыли, потому что покинули родину. Теперь смешно, но Оттис верил, что легенды не пустые. Ты их увидишь… если они захотят нас впустить и дать реаниматора. Не настоящий ученый, но умеет, двое учились у нас. Иначе — не увидишь.

Послушай, Валентин, я даю один совет. Только один, ты потерпишь? Никогда не думай, что большинство — это истина, хорошо? Если я сказал, что большинство людей будет спасать родню, это не истина. Это частное решение. Ты понимаешь?

— Нет…

— Коллегия делает другой выбор. Думай. Сколько лет матерям твоих друганов?

— Откуда я знаю? Лет тридцать пять, наверное.

— Наверное. Этот возраст допускает новое деторождение. Вы еще не важны, твой возраст ничего не сделал в жизни. Музыканты — это хорошо, бокс — тоже хорошо. Но глазной академик — это важнее, он спасает много тысяч глаз, понятно? Возможно, он важнее президента. Коллегия никогда не ставит в очередь монархов и вообще первых лиц. А директор фермы, где работает твоя мама, — он нужен. Он дает много пользы. Выращивает скотину, дает питание, платит жалование людям. Я — Пастух Коллегии, нас тоже мало…

— Но тогда и меня, и Анку надо бросить помирать от этой отравленной воды? Так выходит?! А вы останетесь живой, потому что за вас вступятся?

— Кто вступится? Мы говорим слово «допустим». Оттис — член Совета, он великий человек. Если бы я мог его оживить… Ладно, ты все понял. Когда человек один и с автоматом — он делать, как говорит душа. Если он трус — то кидать жребий. Очень просто, очень глупо.

— Значит, по-вашему, людей надо мерить по их полезности?

— Так решает Коллегия. Народ Холмов думает иначе. Поэтому — не друзья. Они спасали бы детей. Сначала детей. Даже если у взрослого Фэйри будет автомат и будет двадцать великих героев, они отнесли бы Эхусу единственного ребенка. Потому что они не могут думать иначе. Их слишком мало…

— Вот дела… — Старший мучительно соображал и никак не мог отыскать верного пути. — Так что же, по вашему, правильней?

— У каждого своя истина, — коротко ответил пастух. — Думай. Пока будешь один — думай.

Лукас снял с палок сушившиеся над огнем ботинки и полез наружу.

— А если с вами что-то случится? — не удержался Валька.

— Ты умеешь управлять… — Пастух застегнул на шее куртку, забросил за плечи рюкзак. — В пещере Эхуса не найдут. Половина свиньи и два мешка корнеплодов давать ему вечером. Пусть спит. Я показал тебе коды на телефоне. Если синий даст прерывистый сигнал, уводи Эхуса на восток. Я поставил в лесу приборы, не отходи от пещеры, иначе будет аларм. Синий телефон означает секретный сервис. Понятно? Тогда крайний случай. Вызов Наездника, вот так. Лучше Наездник, чем военная разведка русских.

И запрыгал по торчащим из снега камням. Валька постоял, пряча руки в карманах, подождал, пока бородач выберется на ровный участок скалы.

— Дядя Лукас? — несмело окликнул он. — А вы-то как считаете? Кто правильно решает — Коллегия ваша, я или эти самые Фэйри?

Пастух обернулся, ухватившись за тонкий сосновый ствол.

— Мой выбор, мальчик, ты видел. Самый глупый выбор, да? Гей, Валентин, ты меня сожалеешь? — Лукас рассмеялся, задрав бороду к небу. — Неправильно сожалеть. Я нашел счастье.

Глава 26

ДЕНЬ ХОРОШИХ НОВОСТЕЙ

— Я не стал бы связывать гибель архипелага с военными действиями! — Шпеер, заложив руки за спину, носился взад-вперед по палате. — Вдумайся, Миша! Ну о каких средствах массового поражения могла идти речь десять тысяч лет назад?

— А как же Тхол? По-твоему, это технология периода рабовладения? — Харченко передвинул фигуру на доске, озадачив Анку на ближайшие десять минут. Профессор полулежал на высокой кровати возле балконной двери, залепленной по периметру клейкой бумагой, и жмурился на солнце, точно довольный кот. За последние два дня, когда дело пошло на поправку и лихорадка спала, профессор вел непрерывную борьбу с медиками за право простудиться от сквозняка. «Я добираю ультрафиолет за десять лет!» — вопил он, вцепившись в подоконник, пока молоденькая сестра старалась откатить его кровать в тень.

Пурги за окном как не бывало, небо расчистилось, снег в больничном парке подтаял, и Младшей казалось, что вот-вот на клумбах вылезут цветы. Но никакие цветы не распускались, город купался в морозном свете, а навстречу застывшим негреющим лучам поднимались струйки заводских дымков.

— А что ты имеешь против рабовладения? — вскинул кустистые брови Семен Давыдович. — Не в социальном смысле, конечно. Мыслители Древней Греции до сих пор питают европейскую философию, и общественный строй не мешал им творить.

— Ты говоришь о гуманитарных науках!

— Ну хорошо. Допустим, имел место вооруженный конфликт! — Шпеер плюхнулся в кресло, но тут же вскочил и опять зашагал по палате. — С кем? Где достойный противник, я тебя спрашиваю? Вернемся к первоисточникам. Платон в известных «Диалогах» ссылается на деда, тот еще на кого-то и, в конечном счете, нас отсылают к древним египетским жрецам богини Нейт. Плиний Старший и Диодор Сицилийский — те называли атлантами немногочисленных дикарей, обретавшихся в Северной Африке у горного массива Атлас. А Аристотель полагал, что все это полная фигня и ни с кем древние Афины не воевали. То есть воевали с подобной же мелюзгой. Платон же бормочет нечто невразумительное. С одной стороны, можно понять так, что коалиция во главе с Афинами порядка девяти тысяч лет назад первая напала на островное государство. Хороши технологии, если наши друзья уступили нескольким тысячам дикарей с деревянными копьями! Я даже не уверен, что греки располагали тогда достаточным количеством бронзы и кораблей…

Правда, тот же Платон пишет, что атланты якобы подчинили себе огромные области от Египта до Пиренеев…

— Вот видишь! — обрадовался Харченко за древних атлантов и поставил Анке шах.

— Что «видишь»? — опешил доктор. — Это еще больше все запутывает. Кто на кого напал? Старикану было наплевать, поймут ли его каракули через тысячи лет. Так всегда случается: люди не осознают ценности исторических событий, если сами в них участвуют. А ведь еще существуют независимые свидетельства о высадках атлантов на европейский материк. Якобы они колоссальным числом вторглись в Гиперборей, постояли лагерем и отправились восвояси. И как ты думаешь, почему?

— Почему? — как попугай, повторил Харченко, озабоченно следя за рокировкой противника.

— А потому! — торжественно провозгласил доктор и придал лицу такое выражение, точно сам принимал участие во вторжении. — Потому что атланты посчитали богатых гиперборейцев нищими и поленились тратить на них силы. Естественно, это лишь версия, но она наводит на мысль. Насколько продвинутой должна быть цивилизация, чтобы избегать военной кампании против дикарей? У них не существовало достойных соперников во времена расцвета, поэтому отпадал малейший смысл в завоеваниях. Тем более, если принять во внимание, что на островах проживало несколько миллионов человек. Миллионов! Необъяснимая разница в уровнях развития островного государства и прочего, так сказать, в кавычках, «цивилизованного мира». Атлантида как таковая являлась абсолютно искусственной формацией, никак не связанной с общим ходом истории на планете. И катастрофа была их сугубо внутренним делом. И пресловутые высадки в Египте, и поход в Пиренеи вовсе не означали военную экспансию. Мы можем допустить, что атлантов не интересовали даже рабы!

— Хорошо. Допустим, войны не было. Все это здорово… — Харченко уступил Анке коня. — А что говорят живые свидетели? Тоже настаивают на космической теории?

— Они и сами не знают! — развел руками Шпеер. — Маркус повторяет официальную версию, принятую Коллегией. Велись опасные опыты, связанные с проблемой гравитации и колебаниями земной коры. Якобы ставилась цель приподнять материк над водой, а вышло наоборот. Спаслась группа ученых благодаря Тхолам. Они успели вывезти в Северную Африку, по воздуху, небольшую часть оборудования, Эхусов и свои семьи. После чего пошел естественный процесс деградации. Кроме того, место для новой диаспоры было выбрано крайне неудачно. И климат неважный, и войны постоянные. В Европе им показалось еще хуже — бесконечная резня. Чтобы окончательно не отупеть, первая Коллегия приняла решение переехать в Америку. За несколько тысяч лет до Кортеса и Колумба они прекрасно представляли географию, а с индейцами, как ни странно, нашли общий язык. Поэтому в какой-то момент люди Атласа исчезают и в Египте стирается память о них. Для того времени нормальное явление. Был народ и пропал. Ни одна, даже мощная, цивилизация не продержалась в те времена больше тысячи лет. Если бы люди Атласа остались в Европе, их не спасли бы никакие биороботы.

— Ты хочешь сказать, что они ухитрились не ассимилироваться за десять тысяч лет? Нереально. Скорее бы вымерли от кровосмешения, от перекрестных браков.

— Они смешивались, Миша, и смешиваются до сих пор. Но свято выполняют несколько условий. — Шпеер быстро глянул на Анку, точно сомневался, можно ли при ней говорить. — Для начала, средняя продолжительность жизни от пятисот до девятисот лет. То, что мы с трепетом зовем античностью, для них — не далее, чем вчерашний день. Отсюда полная бессмыслица заключать браки с обычными, «смертными», скажем так. Напротив, надлежит прятаться и никак себя не выдавать, что последнюю сотню лет становится все труднее. Поскольку развилась всеобщая пограничная служба и паспортная система. Поэтому — второе условие. Они воруют бастардов.

— Что?!

— Маркус и не скрывает. Наездников они лепят из чистопородных островитян — не знаю, это необходимость или политическая игра. Таким образом, Мария — породистая, а их дружок, что свихнулся на любовной почве, знает только отца. Его мать умерла примерно тогда, когда Москва была вонючей деревней, а ацтеки не догадывались о существовании Европы. Здоровых детей они забирают сразу, чтобы воспитать надлежащим образом. Эта контора будет покруче нигерийской наркомафии…

— Постой, постой!.. — Харченко словно проснулся. — А если они не будут чистить органы каждые двадцать лет? Сколько проживут?

— Не советую лезть в кости! — Шпеер покачался на каблуках. — Они не любят об этом говорить. Думаю, Миша, ты недалек от истины, но не нам с тобой качать права.

— Значит, нет никакой возможности их убедить? Как-то поделиться технологиями? В конце концов, допустить ограниченную группу ученых на этот самый выпас? Пусть бы их привезли с завязанными глазами. Неужели за столько времени никто не догадался? Ладно, на Западе, там люди живут посвободнее, ну а наше КГБ?

— А что бы ты сделал, Миша? — Шпеер прекратил раскачиваться, уселся напротив и стал очень серьезен. — Вот что бы ты сделал, скажем, на моем месте? Я получил возможность прожить лишние двадцать лет, взамен порвал все прежние связи, переехал в другой город. Я рассуждал, как и ты. Работал на Коллегию и многого добился, но постоянно думал о своей стране и о тысячах сверстников, умиравших от той же заразы, что и я. Куда мне следовало обратиться? В КГБ, в милицию? Сказать: вот, проверьте, я должен давно гнить в могиле, а я живу! Что такое двадцать лет, Миша? Пролетают на одном дыхании. Вся жизнь, как один вздох… И ты чувствуешь, как болезнь опять берет верх, опять подкрадывается дряхлость…

— И тебя спасли вторично.

— Да. Не стану скрывать, для меня было бы невыносимым узнать, что Мария снимет бронь. А убеждать или ползать перед ней на коленях бесполезно. Начнем с того, что их не найти, если они этого не хотят. Я получил вторую бронь и вторые двадцать лет. Мне сделали новые заграничные документы и поручили новый проект, за пределами России. Извини, но об этом — молчок. По сути дела, под меня создавался комплекс мирового уровня, самое передовое оборудование. Как ты понимаешь, вторые двадцать лет я не мог провести с людьми, которые меня знали. Человек, которого теперь зовут Семен Шпеер, забыл свое имя и навсегда исчез. Я получил редчайший карт-бланш и отрабатываю его по полной программе… Не волнуйся, никаких наркотиков или сибирской язвы!

Но что мне делать, Миша? Что бы ты сделал на моем месте? Извини, но твоя пулевая пробоина как раз и доказывает, что разведка осведомлена. Возможно, они толком не понимают, с чем имеют дело, но ты сам говорил, это вопрос времени. Что ты губу оттопырил?! Если такой благородный, скажи, как поступить? Как сделать так, чтобы все остались сыты?!

Анка подумала, что никогда еще не видела Шпеера в подобном волнении. Она тоже, как и Харченко, забыла о шахматах и уставилась на доктора. Эк его разобрало! Двадцать лет да еще двадцать… Она попыталась представить, как бы она поступила, предложи ей кто лишние двадцать лет жизни, но ничего путного в голову не пришло. Двадцать лет ей казались невообразимо огромным сроком. Наверное, она бы тоже, как Шпеер, лечила бы больных солдат, Почему-то лечить солдат ей представлялось наиболее полезным и ответственным занятием, особенно после тех боевых действий, в которых пришлось принимать участие.

Но старые друзья спорили совсем о другом. По мнению Анки, они оба раздували сложности там, где их вовсе не было.

— Нехорошо… — выдавил, наконец, профессор. — Нехорошо. Но если бы я знал, как их найти, точнее, как найти выпас с роботами, я бы, наверное…

Шпеер весь подался вперед.

— Как-то высокопарно звучит, Семен… — Харченко поерзал на постели, покусал губу. — Но я бы, наверное, украл одного и отвел бы к людям.

— И умер бы от своей опухоли? — чуть слышно подсказал доктор.

Младшая стремительно переводила глаза с одного на другого.

— Но чтобы проверить, лгу я или нет, иными словами, насколько я тварь дрожащая, — заторможенно продолжал Харченко, — меня надо поставить перед реальным выбором. Умозрительные концепции, знаешь ли, хороши, пока не приперло… Ты доволен таким ответом?

Шпеер покивал, затем вскочил и снова принялся ходить, потирая ладони.

— А к каким людям, Миша? К кубинским марксистам отвел бы? Представь, что выпас на Кубе. Или к саудовским фундаменталистам? У них ведь тоже найдутся спецы, как полагаешь?

— Иными словами, ты пытаешься меня расколоть на патриотизм, я верно понял? Семен, ты не забудь, что мы граждане разных государств. Уж не пытаешься ли ты меня завербовать в пользу москалей?

— Боже упаси! — шутливо отмахнулся Шпеер, но Анка видела, что ему не до шуток. Он был чертовски серьезен. Он тряс Харченко как грушу, добиваясь непонятной поддержки… Профессор теребил губу, несколько минут пристально разглядывал товарища.

— Не отдам. Не волнуйся, Сема, арабам не отдал бы. Ты доволен? — Он поскреб пальцем талый ледяной узор в уголке окна. — Легки на помине, Сема!

Младшая отодвинула занавеску. На дорожке затормозил джип, оттуда выбралась Мария в длинной норковой шубе. Маркус подал ей руку, задрал голову и помахал Анке. С передних сидений вылезли двое крепких парней в черных очках, исподлобья оглядели двор. Один остался возле машины, другой вошел в подъезд вместе с атлантами.

— Успели обзавестись охраной! — хмыкнул Шпеер. — Миша, только я тебя прошу! Не вздумай выяснять с Машей отношения, и молчок о нашем разговоре…

— Обещаю, в кости лезть не буду! — покорно вздохнул Харченко. По линолеуму коридора уже шелестели быстрые шаги. Мария вошла первой, заполонив палату запахом мороза и божественным ароматом дыни. Дыню — длинную, желтую, разрезанную вдоль — нес Маркус. Младшая сглотнула слюнки. Шпеер покупал ей в соседнем с гостиницей гастрономе все, что она просила, но таких узбекских чудес там не водилось.

— Посоветовали разрезать! — с улыбкой повинился Маркус. — В России даже дыня может таить сюрпризы.

— Собирайтесь, док! — Мария была какая-то взвинченная. — Добрые Соседи ждут пациента. Вы перенесете дорогу, профессор?

— Я готов! — излишне бодро отрапортовал Харченко. — Все мое ношу с собой.

— Что это вы такие… загадочные? — Мария с подозрением оглядела своих бывших пассажиров. — Семен, какие проблемы?

— Никаких…

— Хорошая новость! — Маркус отрезал Анке огромный, сочащийся густым сиропом ломоть. — Нам повезло, появился Лукас.