Дороги, ведущие в Эдем (Полное собрание рассказов)

— Приятно было с вами познакомиться, мисс О’Мигэн.

— Мне тоже, — ответила она и встала. — Не возражаете, если я дойду с вами до ворот?

Вообще-то, он возражал. Потому что ему хотелось прошвырнуться одному, всласть вкушая терпкое угощение этой сияюще-весенней парадной погоды, побыть наедине со своими многочисленными мыслями об Эстер, насладиться этим обнадеживающим, пронзительным настроем жить вечно.

— Нисколько, — ответил он, подстраиваясь под ее медленный шаг и чуть заметное припадание на негнущуюся ногу.

— А ведь идея казалась мне действительно разумной, — сказала она, все еще не сдаваясь. — И живое подтверждение тому — Энни Остин. Ну, никто же не предложил ничего лучшего. Я имею в виду никто из тех, кто мне все уши прожужжал: «Выходи замуж, выходи замуж!» С того дня, как папуля умер, и сестра, и все вокруг только и говорили: «Бедняжка Мэри, что с ней будет? Ни печатать не умеет, ни стенографировать. А с этой ногой ее даже в официантки не возьмут. Как жить девушке, да нет, уже взрослой женщине, которая ничего не знает и не умеет? Только готовить и ухаживать за отцом». И я только и слышала: «Мэри, ты должна выйти замуж!»

— Так зачем сопротивляться? Такая симпатичная особа, как вы, обязательно должна выйти замуж. Сделаете счастливым какого-нибудь парня.

— Да разве я против? Только кого? — Она простерла руки к Манхэттену, словно вопрошая у него, у страны, у материков, лежащих за океанами. — Я ищу, я ведь не какая-нибудь лентяйка. Но скажите мне со всей честностью и откровенностью, как другие ухитряются находить себе мужей? Если они не писаные раскрасавицы, конечно, и не танцуют как богини. Если они такие — ох, такие заурядные женщины, как я.

— Нет, вовсе нет, — промямлил мистер Белли. — Никакая вы не заурядная. Неужели вы не сможете найти применение вашему таланту, вашему голосу?

Она остановилась и стояла, щелкая застежкой сумочки.

— Не шутите так, пожалуйста. Моя жизнь на кону. Я посредственность, — настаивала она, — такая же, как старая Энни Остин. А она говорит, что единственное место, где я могу найти мужа — порядочного, надежного человека, — это колонка некрологов.

Мистер Белли, считавший себя ходячим компасом, был неприятно поражен, ощутив, что сбился с пути, однако он тут же облегченно вздохнул, приметив в ста ярдах кладбищенские ворота.

— Да-да. А она очень практичная женщина. Они вшестером живут всего на пятьдесят восемь долларов в неделю на все про все — тут и питание, и одежда. И объяснила она все вполне логично: потому что колонки некрологов кишат именами неженатых мужчин. Вдовцов. Просто идешь на похороны и обращаешь на себя его внимание, выражаешь сочувствие. Или вот тут, на кладбище: приходишь и гуляешь погожим днем, или в Вудлоне[20] — там тоже повсюду бродят вдовцы. И думают, как сильно они соскучились по семейной жизни, а может быть, даже о том, что было бы неплохо жениться вновь.

Мистер Белли пришел в смятение, осознав, что она говорит совершенно серьезно. Но одновременно это так его позабавило, что он расхохотался, сунув руки в карманы и задрав голову. Она подхватила его смех, отчего снова зарумянилась и проказливо прильнула к его плечу.

— Даже мне, — сказала она и вцепилась в его локоть, — даже мне понятно, как это смешно.

Но это было мимолетное видение. Внезапно помрачнев, она сказала:

— Но ведь именно так Энни обзавелась мужем. Обоими мужьями — мистером Крюкшенком и мистером Остином. Так что идея работает, вам так не кажется?

— Да-да, конечно кажется!

Она пожала плечами:

— Работает, да не всегда. Как в нашем случае, к примеру. А ведь казалось бы, у нас столько общего.

— Однажды сработает, — заверил он ее, — с кем-то побойчее, чем я.

— Ой, не знаю. Я знакомилась с такими благородными людьми. Но всякий раз все заканчивалось одинаково, — произнесла она, и столько еще осталось недосказано, потому что новый паломник — энергичный маленький мужчина, весело насвистывая, чуть не вприпрыжку как раз входил в ворота кладбища.

Мистер Белли тоже его увидел, отметив траурную повязку на рукаве ярко-зеленого твидового пальто незнакомца, и произнес:

— Удачи вам, мисс О’Мигэн. И спасибо за орехи.

Перевод Е. Калявиной

Гость на День благодарения

Посвящается Ли

(1967)

И вы еще говорите мне о подлости! Подлее существа, чем Одд Хендерсон, я в жизни не встречал.

А ведь речь не о каком-нибудь зрелом человеке, у которого было время развить свою врожденную злобность, а о мальчишке двенадцати лет. Во всяком случае, двенадцать Одду было в тридцать втором году, когда мы оба ходили во второй класс захолустной алабамской школы.

Не по годам рослый, костлявый пацан с грязновато-рыжими волосами и щелочками желтых глаз, он возвышался над одноклассниками — да и как не возвышаться, ведь остальным было лет по семь или восемь. Он дважды провалил экзамены в первом и сейчас отбывал второй срок во втором классе. Такой печальный итог сложился не из-за тупости Одда, напротив, Одд был смышлен, вернее сказать — пронырлив, но на нем лежала печать наследия Хендерсонов. Все семейство (а их было десятеро, не считая папаши Хендерсона, промышлявшего бутлегерством и не вылезавшего из тюрем, и все ютились в четырехкомнатном домишке рядом с негритянской церковью) было лениво и угрюмо, и каждый готов подложить тебе свинью. И Одд среди них еще не худший, только вообразите.

Семьи большинства учеников нашей школы жили еще беднее, чем Хендерсоны. У Одда хоть имелась пара ботинок, когда другим мальчикам, да и девочкам тоже, приходилось шлепать босиком в самую скверную погоду — вот как Депрессия ударила по Алабаме. Но никто, кого ни возьми, не выглядел таким опустившимся, как Одд, — тощее, конопатое пугало в пропотевших обносках, которыми побрезговал бы даже самый отпетый кандальник. Его можно было бы пожалеть, не будь он таким гадом. Все дети его боялись, не только младшие, но и однолетки и даже те, кто постарше.

Никто не отваживался драться с ним, если не считать одного раза, когда деваха по имени Энн Финчберг по кличке Громила, слывшая второй городской задирой, приземистая, но крепкая сорвиголова, не гнушавшаяся нечестных приемчиков в драке, набросилась на Одда сзади одним промозглым утром, и только трем учителям, каждый из которых, вероятно, желал, чтобы соперники поубивали друг друга, после долгих стараний удалось их разнять. Получилось вроде ничьей: Громила лишилась зуба и половины волос, а в левом глазу у нее расплылось сизое облако синяка (с тех пор зрение так и не восстановилось вполне), а Одд отделался сломанным пальцем и шрамами от ногтей на лице, с этими шрамами он не расстанется до того самого дня, когда над ним захлопнут крышку гроба. Потом месяцами Одд как только ни изворачивался, чтобы подбить Громилу на реванш, но Громила свое получила и держалась от него на приличном расстоянии. Я бы и сам так поступил, если бы он позволил, но, увы, я оставался объектом его неослабевающего внимания.

Учитывая время и место, жил я вполне безбедно, в старом доме с высокими потолками, расположенном на окраине города — там, где начинались фермы и лес. Дом принадлежал моим дальним пожилым родственникам — три старые девы и их братец-бобыль приютили меня под своей крышей ввиду сумятицы среди самых близких моих родственников. После попечительского сражения по вышеупомянутым причинам, которое и выбросило меня в эту эксцентричную алабамскую семью. Не то чтобы я был недоволен жизнью рядом с ними — более того, некоторые мгновения тех лет оказались самыми счастливыми в моем скорее безрадостном детстве, хотя бы потому, что самая младшая из двоюродных сестер, женщина лет шестидесяти, стала моим первым другом. Поскольку она сама была как ребенок (многие полагали, что и вовсе — младенец, и шептались, что она близнец бедного доброго Лестера Такера, бродившего по улицам в святом неведении), то понимала других детей, а меня понимала всецело.

Наверное, нелепо, что лучшим другом мальчишки стала старая дева, но мы оба выглядели странно и отличались опытом, так что наша дружба была неизбежна — два одиночества непременно должны были сойтись. Помимо часов, проведенных мной в школе, мы втроем: я, старушка Куини — наша вздорная рэт-терьерша, и мисс Сук, как все звали мою подружку, были не разлей вода. Мы собирали травы в лесу, рыбачили в затерянных ручьях (используя высохшие стебли сахарного тростника вместо удилищ), коллекционировали изысканные папоротники и прочие растения, которые потом приживались у нас в саду и разрастались в жестянках и ночных горшках. И все-таки большая часть нашей жизни протекала на кухне — фермерской кухне, где главенствовала огромная черная дровяная печь, частенько и темная, и сияющая одновременно.

Мисс Сук, чувствительная, как стыдливая мимоза, затворница, никогда не покидавшая пределов пригорода, совсем не походила на брата и сестер, последние были вполне приземленными особями, несколько мужеподобными дамами, управлявшимися с галантерейной лавкой и еще несколькими предприятиями. Их брат, дядюшка Б., владел овечьими фермами, разбросанными по округе. Поскольку он отказывался водить машину или вступать в контакт с любым движущимся механизмом, то ездил верхом, целый день трясясь в седле от одной фермы к другой. Человек он был добрый, хотя и неразговорчивый: пробурчит «да» или «нет», а вообще открывал рот, только чтобы поесть. За едой всякий раз наворачивал, как аляскинский гризли после зимней спячки, и именно мисс Сук вменялось в обязанность утолять его аппетит.

Завтрак был нашей главной трапезой, полноценный обед — воскресным исключением, а скудное меню ужина обычно состояло из остатков завтрака. Завтраки подавались ровно в пять тридцать утра, и обычно это был праздник желудка. По сей день я с ностальгическим голодом вспоминаю те утренние пиршества: ветчина и жареная курица, свиные отбивные, жареный сом, жаркое из белки (в сезон), яичница, мамалыга с соусом, спаржевая фасоль, капуста в подливке и ржаной хлеб, чтобы вымакивать им подливку, печенье, круглый торт, оладьи с патокой, сотовым медом, домашним джемом и желе, парное молоко, кефир, кофе с цикорием, горячий как преисподняя.

Повариха в сопровождении помощников — Куини и меня, вставала каждое утро в четыре, чтобы растопить печь, накрыть на стол и все приготовить. Подъем в четыре не был так тяжел, как это звучит, мы привыкли, да и все равно мы укладывались в постели, как только солнце закатывалось, а птицы устраивались в ветвях на ночлег. К тому же моя подруга не была такой уж слабенькой, как могло показаться. Хоть и была она бледной, как дитя с поникшими плечиками, но руки у нее были сильными, а ноги — выносливыми. Она умела двигаться бодро, с хорошо рассчитанной скоростью, стоптанные теннисные туфли, носимые бессменно, поскрипывали по натертому полу кухни, а ее примечательное лицо с тонкими и резкими чертами и красивейшие молодые глаза свидетельствовали о силе духа, намекая, что это не просто внешнее человеческое здоровье, но нечто гораздо большее — внутреннее сияние.

Как бы то ни было, в зависимости от сезона и количества работников на фермах дядюшки Б., иногда во время утренних пиров за столом сидело до пятнадцати человек — работникам еда предоставлялась раз в день в счет зарплаты. Время от времени на подмогу приходила негритянка — помыть посуду, застелить постели, убрать в доме, постирать. Она была ленива и ненадежна, но сто лет уже дружила с мисс Сук, а посему той и в голову не приходило найти ей замену и она делала всю работу сама. Моя подруга рубила дрова, ухаживала за всем огромным зверинцем, состоящим из кур, индюшек и свиней, скребла, выколачивала пыль, чинила нашу одежду, и, ко всему, когда я возвращался из школы, она всегда с радостью спешила составить мне компанию — играла со мной в «миссионерский покер» или утягивала в лес по грибы, или устраивала подушечный бой, или, когда мы сидели в слабеющем предвечернем свете, помогала мне с уроками.

Она любила разглядывать мои учебники, особенно географический атлас.

— Ох, Бадди, — приговаривала она, потому что она звала меня Бадди, — ты только вдумайся — озеро Титикака. И ведь где-то оно существует на самом деле!

Мое образование было и ее образованием. Из-за болезней в детстве она почти не ходила в школу, ее почерк представлял собой гряду зубчатых вулканов, правописание у нее было весьма индивидуальное и фонетически зависимое. Я уже мог писать и читать более гладко и уверенно, чем она (хотя она ухитрялась «изучать» по главе из Библии каждый день и никогда не пропускала комиксы про «Сиротку Энни» или «Детей Катценджаммер» в газете). Она взъерошенно гордилась «нашим» табелем:

— Боже, Бадди! Пять пятерок. Даже арифметика. Я и не надеялась, что мы получим пятерку по арифметике!

Для нее оставалось загадкой, почему я ненавидел школу, почему иногда по утрам я плакал и умолял дядюшку Б., решающий голос в семье, позволить мне остаться дома.

Конечно, я ненавидел не школу, ненавидел я Одда Хендерсона. Эти его изощренные издевательства! К примеру, он подкарауливал меня в тени черного дуба на краю школьного двора с бумажным пакетом, набитым колючим репейником, который он собирал по пути в школу. Убежать от него было невозможно, ибо был он скор, как свернувшаяся в пружину гадюка, и, как гремучая змея, он бросался, повергая меня на землю, и, сияя узкими глазами, втирал репейники мне в голову. Обычно нас кольцом окружали дети, чтобы похихикать или притвориться, что хихикают. На самом деле им было не смешно, но они боялись Одда и хотели угодить ему. Позже, прячась в мужском туалете, я целую вечность выдирал из волос колючки, и это всегда означало, что я опоздаю на первый урок.

Мисс Армстронг, учившая нас во втором классе, сочувствовала мне, догадываясь, что произошло, но однажды, раздраженная моими постоянными опозданиями, она в ярости накинулась на меня перед всем классом.

— Маленький мистер вообразил, что он большая шишка! Не слишком ли вы о себе возомнили? Вразвалочку входить в класс через двадцать минут после звонка. Через полчаса!

Тогда я потерял голову и завопил:

— На него орите, это все он виноват. Сукин сын!

Я знал много ругательств, но даже сам испугался, когда эхо вернуло мне ругательство в гробовом молчании класса, и увидел, как мисс Армстронг идет ко мне, сжимая увесистую линейку. Она сказала:

— Протяните-ка руки, сэр. Ладонями вверх.

Потом Одд Хендерсон с ядовитой улыбочкой наблюдал, как она лупила меня по рукам обитой медью линейкой, пока комната не поплыла у меня перед глазами.

Полный перечень экзекуций, которые налагал на меня Одд, занял бы не менее страницы мелким шрифтом, но больше всего я бесился и мучился от чувства мрачного ожидания пыток. Однажды, когда он припер меня к стене, я без обиняков спросил, что я ему сделал, чтобы вызвать такую ненависть, он вдруг отпустил меня и сказал:

— Ты неженка. Я просто из тебя человека делаю.

Он был прав, в каком-то смысле я действительно был неженкой, и я понял, что никак не могу опротестовать его приговор, остается лишь стиснуть зубы и покорно принять обвинение.

Когда я обретал покой под сенью теплой кухни, где Куини мусолила давно схороненную, а теперь вырытую косточку, а моя подруга хлопотала над корочкой пирога, бремя Одда Хендерсона благополучно сваливалось с моих плеч. Но слишком часто среди ночи узкие львиные зрачки вплывали в мои сны, а высокий, резкий голос свистел в ушах, суля жестокую расправу.

Спальня моей подруги располагалась рядом с моей, иногда крики, вызванные всплесками ночных кошмаров, будили ее. Тогда она приходила и вытряхивала меня из комы, в которую ввергал меня Одд Хендерсон.

— Гляди, — говорила она, зажигая лампу, — ты даже Куини испугал. Она вся дрожит. — И: — У тебя лихорадка? Ты так вспотел, хоть выжимай. Может, надо позвать доктора Стоуна?

Но она знала, что это никакая не лихорадка, она понимала, что все из-за школьных неурядиц, потому что я без конца рассказывал ей, как Одд Хендерсон издевается надо мной.

А потом перестал рассказывать, не упоминал о нем больше, поскольку она отказывалась понимать, что человек может быть настолько дурным, судя по моим описаниям. Мисс Сук всегда избегала общения с внешним миром и сохранила абсолютную чистоту и невинность, а потому была неспособна постичь такое совершенное зло.

— Ох, — говорила она, растирая мои ледяные руки, — он пристает к тебе из зависти. Он не такой умный, как ты, и не такой красивый.

Или — уже без тени шутки:

— Надо всегда помнить, Бадди, что этот мальчик не может вести себя иначе, он просто не умеет иначе. У этих Хендерсонов все дети несчастные. Это можно написать на двери дома папаши Хендерсона. Не хочу так говорить, но этот человек всегда был бузотер и дурак. Ты знаешь, что дядюшка Б. отхлестал его однажды кнутом? Застал за истязанием собаки и отхлестал тут же. Самое лучшее, что с ним случилось, это когда его заперли в тюрьму. Но я помню Молли Хендерсон до замужества. Всего пятнадцать или шестнадцать ей было, только-только приехала откуда-то из-за реки. Она работала у Сейды Денверс, училась на портниху. Она всегда проходила здесь и видела меня, когда я полола в саду, — такая вежливая девушка с прелестными рыжими волосами, и за каждую малость признательная — бывало, дам ей букетик душистого горошка или спиреи, так она всегда так благодарила, так благодарила. Потом она стала ходить под ручку с Хендерсоном — а ведь тот гораздо старше ее и отъявленный шельмец. Что пьяный, что трезвый. Что ж, наверно, у Бога были какие-то особые планы. Но как жаль, Молли должно быть лет тридцать пять, и вот вам — ни зуба во рту, ни гроша в кармане. И в доме куча голодных ртов. Ты должен понимать это, Бадди, и быть терпеливым.

Терпеливым! Ну можно ли было с ней спорить? Да и подруга моя действительно не понимала всей серьезности моего отчаяния. Понимание пришло постепенно, и не как результат безрадостных полуночных пробуждений или заступничества дядюшки Б. Это случилось дождливым, сумрачным ноябрьским днем, кода мы сидели в одиночестве на кухне у затухающего печного огня: ужин закончился, посуда вымыта и убрана, и Куини похрапывала, свернувшись калачиком на кресле-качалке. Я слышал шелестящий голос моей подруги, колышущийся под чечетку дождя на крыше, но мои мысли сосредоточились на моих бедах, и я пропускал ее слова мимо ушей, только и понял, что речь идет о Дне благодарения, до которого тогда оставалась неделя.

Мои тетушки никогда не были замужем (дядюшка Б. чуть не женился, но невеста вернула ему обручальное кольцо, когда увидела, что ей придется делить кров с тремя весьма своеобразными старыми девами, и это часть сделки), однако они могли похвастаться обширными семейными связями по всей округе: многочисленные кузины и кузены и тетка миссис Мэри Тэйлор Уилрайт ста трех лет от роду. Поскольку наш дом был самый большой и располагался в самом удачном месте, вся родня традиционно съезжалась на День благодарения к нам, и, хотя гостей этих редко собиралось менее тридцати, большим бременем это не было, потому что мы только накрывали на стол и предоставляли несметное количество фаршированных индеек.

Гости же приносили закуски, каждый нес то, чем славился: троюродная кузина Харриет Паркер из Фломатона готовила восхитительное лакомство — прозрачные ломтики апельсина в свежевыжатом кокосовом соке; Элис, сестра Харриет, обычно появлялась, неся блюдо бататового пюре с изюмом; племя Конклинов, мистер и миссис Билл Конклин с квартетом красавиц-дочек, всегда приносили вкуснейшее овощное ассорти, законсервированное летом. Моим любимым кушаньем был банановый пудинг, рецепт которого хранила древняя тетушка, которая, несмотря на долголетие, живо управлялась по хозяйству — к нашему сожалению, она унесла рецепт в могилу, скончавшись в тысяча девятьсот тридцать четвертом году в возрасте ста пяти лет (и вовсе не возраст опустил занавес — ее атаковал и растоптал бык на пастбище).

И вот мисс Сук рассусоливала по этому поводу, пока мои мысли блуждали в тумане, меланхоличные, словно дождливые сумерки. Вдруг я услышал, как пальцы забарабанили по кухонному столу.

— Бадди!

— Что?

— Ты не слышал ни слова.

— Прости.

— Я прикинула, что в этом году нам понадобится пять индеек. Когда я обсуждала это с дядюшкой Б., он велел, чтобы ты сам забил их. И сам ощипал.

— Но почему?

— Он сказал, что мальчик должен научиться делать подобные вещи.

Забивание скота и птицы было работой дядюшки Б. Наблюдать, как он режет кабанчика или даже сворачивает шею курице, было для меня тяжким испытанием. Моя подруга чувствовала то же самое, мы оба не могли перенести жестокость более кровавую, чем убийство мухи, так что я даже растерялся, слыша, каким спокойным тоном она передала дядюшкино распоряжение.

— Что ж, я не стану.

Она уже смеялась.

— Конечно не станешь. Позовем Баббера или другого какого негритенка, дадим ему пятак. Но, — сказала она, заговорщицки понижая голос, — пусть дядюшка Б. думает, что это ты сделал. Он будет доволен и перестанет твердить, как это дурно.

— Что дурно?

— Что мы всегда вместе. Он говорит, что у тебя должны быть другие друзья, мальчики твоего возраста. Что ж, можно сказать, он прав.

— Мне не нужно других друзей.

— Тихо, Бадди. Помолчи теперь. Ты так добр ко мне. Прямо не знаю, что бы я делала без тебя. Превратилась бы в старую ворчунью. Но я хочу видеть тебя счастливым, Бадди, сильным, способным выжить в этом мире. Но этого не случится, пока ты не научишься ладить с такими, как Одд Хендерсон, и не превратишь их в своих друзей.

— Его? Он — распоследний во всем мире, с кем бы я подружился.

— Пожалуйста, Бадди, пригласи этого мальчика на День благодарения.

Хотя мы оба порой задирали друг друга, но никогда не ссорились. Сначала я просто не мог поверить, что ее просьба — нечто большее, чем дурацкая шуточка, но потом, видя ее серьезный настрой, я сообразил в негодовании, что мы на грани раздора.

— А я-то думал, ты мне друг.

— Я твой друг, Бадди. Честное слово.

— Если бы ты была моим другом, тебе даже мысль подобная не пришла бы в голову. Одд Хендерсон ненавидит меня. Он мой враг.

— Он не может тебя ненавидеть. Он же тебя совсем не знает.

— Ладно, я его ненавижу.

— Потому что ты его не знаешь. И это все, о чем я прошу. Дать вам обоим возможность немножко узнать друг друга. И тогда, я думаю, все неприятности останутся позади. А может быть, ты прав, Бадди, может, вы и не подружитесь никогда. Но я сомневаюсь, что он опять станет обижать тебя.

— Ты не понимаешь. Ты никогда никого не ненавидела.

— Да, никого. Нам отведено слишком мало времени на земле, и я не хочу, чтобы Господь видел, как я трачу отпущенное мне на ненависть.

— Я не хочу его приглашать. Он подумает, что я сбрендил. И будет прав.

Дождь сошел на нет, оставив после себя гнетущую бесконечную тишину. Чистые глаза моей подружки пристально изучали меня, словно я был покерной картой, которую она решала выложить на стол. Она поправила пепельную прядь на лбу и вздохнула.

— Тогда я сама это сделаю. Завтра же, — сказала она. — Надену шляпу и навещу Молли Хендерсон.

Заявление удостоверило ее решимость, ибо я никогда не слышал, чтобы мисс Сук планировала навестить кого-то, не только потому, что вовсе не обладала талантом общения, но потому, что была слишком скромна, чтобы рассчитывать на радушную встречу.

— Я не думаю, что у них в доме День благодарения так уж пышно празднуется. Возможно, Молли будет приятно, если Одд побудет с нами. О, я знаю, дядюшка Б. никогда не разрешил бы, но еще лучше было бы пригласить их всех.

Я так расхохотался, что разбудил Куини, и после минутного недоумения моя подруга тоже захохотала. Ее щеки порозовели и глаза просияли, она встала, обняла меня и сказала: