Дороги, ведущие в Эдем (Полное собрание рассказов)

— Ох, Бадди, я знала, что ты простишь меня и признаешь: в моих словах все-таки есть смысл.

Она ошибалась. Мое веселье имело другие причины. Две.

Во-первых — видение дядюшки Б., разделывающего индейку для всех этих скандальных Хендерсонов. А вторая вот какая: мне пришло в голову, что мне беспокоиться-то не о чем. Мисс Сук может приглашать, а мать Одда примет приглашение от сыновнего имени, но Одд не появится здесь и через миллион лет.

Он слишком гордый. Например, все годы Депрессии наша школа раздавала бесплатное молоко и бутерброды всем детям, чьи семьи, как его собственная, были слишком бедны, чтобы давать детям еду в школу. Но Одд, при всей своей истощенности, отказывался принимать что-либо, похожее на милостыню, в укромном месте он грыз орехи или жевал огромный сырой турнепс. Подобная гордость была характерна для всего хендерсоновского выводка: они могли украсть, выдрать золотой зуб изо рта мертвеца, но они никогда не принимали даров, предлагаемых открыто, все, что пахло благотворительностью, было для них оскорбительно. Одд сообразит, что приглашение мисс Сук — жест милосердия, или заподозрит, и недаром, что это просто уловка, чтобы он отстал от меня.

Тем вечером я пошел спать с легким сердцем, уверенный, что мой День благодарения не будет испорчен присутствием такого неуместного гостя.

Утром я проснулся жутко простуженным, и это было приятно, ибо означало, что в школу я не пойду. Еще это означало, что в моей спальне разожгут камин и что меня ожидают томатный суп со сметаной и долгие часы наедине с мистером Микобером и Дэвидом Копперфилдом — ради такого не жалко и с простудой поваляться. Снова накрапывал дождь, но моя подруга, верная обещанию, водрузила шляпу — соломенное колесо, украшенное увядшими от дождя и солнца бархатными розами, и направилась к дому Хендерсонов.

— Я скоро вернусь, — пообещала она.

На самом деле она отсутствовала чуть ли не два часа. Трудно вообразить мисс Сук ведущей такую долгую беседу с кем-нибудь, кроме меня или себя самой (она часто говорила сама с собой, привычка человека в своем уме, но от природы одинокого), и когда она вернулась, то выглядела совсем измученной.

Все еще в шляпе и в старом просторном плаще, она сунула мне в рот термометр, потом села на кровати у меня в ногах.

— Она мне нравится, — начала она уверенно, — Молли Хендерсон нравилась мне всегда. Она из кожи вон лезет, и дом у нее блестит, как ногти Боба Спенсера, — (баптистский пастор Боб Спенсер слыл ярым аккуратистом), — но как же там холодно, просто до костей пробирает. Крыша жестяная, сквозняк гуляет по комнатам, и ни искорки в очаге. Она предложила мне угощенье, и я определенно не отказалась бы от чашечки кофе, но я сказала «нет». Потому что подозревала, что кофе у нее нет. Или сахара… Мне стало так стыдно, Бадди. Мне всегда больно видеть, как люди вроде Молли борются за жизнь. Дни ее беспросветны. Я не утверждаю, что у людей должно быть все, что они хотят. Но с другой стороны, если поразмыслить хорошенько, я не вижу в этом ничего плохого. Хорошо бы тебе иметь велосипед, и почему Куини не заслужила говяжью косточку каждый день? Да, только сейчас до меня дошло. Сейчас я понимаю — все мы обязаны получать то, что желаем. И поставлю десять центов, что это входит в намерения Господа. И когда повсюду мы видим людей, которые лишены даже самого насущного, мне стыдно. О, я не за себя стыжусь, ну кто я такая, дряхлое ничто, у меня и полушки-то никогда не было. Не сиди я на иждивении семьи, я бы с голоду околела или угодила бы в богадельню. Я стыжусь всех нас, у которых есть лишнее, когда у других ничего… Я и говорю Молли, что у нас так много одеял, что мы до скончания века их не используем, целый сундук на чердаке, это я их выстегала еще девочкой, пока болела и не могла часто гулять. Но она отбрила меня, сказав, что Хендерсоны, мол, ни в чем не нуждаются, спасибо, и все, что они хотят, чтобы папашу отпустили домой к его семье. «Мисс Сук, — сказала она мне, — он отличный муж, каков бы он ни был в остальном». А ведь ей надо заботиться о детях. И, Бадди, наверно, ты ошибаешься насчет ее мальчика, Одда. Во всяком случае, ты не во всем прав. Молли сказала, что он очень ей помогает и что он — единственное утешение. Никогда не жалуется, несмотря на целую кучу обязанностей. Говорит, что он замечательно поет, точь-в-точь как поют по радио, и, когда малыши поднимают тарарам, он успокаивает их песнями. Господи, — жалобно сказала она, вытаскивая термометр, — все, что мы можем сделать для таких, как Молли, это проявить к ним уважение и поминать их в своих молитвах.

Раньше термометр во рту мешал мне говорить, но теперь я спросил настойчиво:

— Но что насчет приглашения?

— Иногда, — она нахмурилась над алой ниточкой внутри стеклянной трубки, — глаза меня подводят. В моем возрасте начинаешь более пристально оглядываться вокруг. Чтобы не забыть, как на самом деле выглядит паутина. Но я отвечу на твой вопрос: Молли была рада узнать, что ты такого хорошего мнения об Одде, что даже приглашаешь его на День благодарения. И, — продолжала она, игнорируя мой стон, — пообещала, что он придет с удовольствием. У тебя температура почти тридцать восемь. Я думаю, ты можешь рассчитывать на то, что завтра останешься дома. Такая весть должна вызывать улыбку. Позволь мне увидеть, как ты улыбаешься, Бадди.

Случилось так, что я досыта наулыбался за несколько дней до великого праздника, ибо моя простуда развилась в крупозное воспаление, и все это время я не ходил в школу. Я не встречался с Оддом Хендерсоном и потому не мог лично оценить его реакцию на приглашение, но я вполне мог представить себе, что, скорее всего, он сначала рассмеялся, а потом сплюнул. Перспектива, что он все-таки явится, меня не беспокоила, слишком маловероятно, все равно как если бы Куини зарычала на меня или я потерял веру в мисс Сук.

И все-таки Одд не шел у меня из головы — рыжеволосый зловещий силуэт на пороге моего счастья. Меня все еще мучило описание, данное ему матерью, меня занимало — правда ли, что у него есть и другая сторона, что под злобой его тлеет искра человечности. Но это же невозможно! Поверить в такое мог только тот, кто не запирает дом, когда в город входят цыгане. Достаточно было на него посмотреть.

Мисс Сук знала, что мое крупозное воспаление легких не было так серьезно, как я притворялся, так что утром, когда все отбыли — дядюшка Б. на фермы, а сестры в свои магазинчики, — она позволила мне встать с кровати и даже разрешила помочь в уборке дома, которая всегда предшествовала Дню благодарения. Дел была уйма, тут и дюжина рук не справилась бы. Мы наводили лоск на мебель в гостиной, фортепьяно, черный антикварный шкафчик (в котором находился только осколок скалы Стоун-Маунтин, который сестры привезли из деловой поездки в Атланту), строгие ореховые кресла-качалки и напыщенные бидермейеровские предметы обстановки — оттирали их пахнущей лимоном мастикой, пока вся гостиная не засияла, как лимонная корка, благоухая, словно цитрусовая роща. Шторы были постираны и повешены на место, подушки выбиты, ковры вытрясены, куда ни бросишь взгляд — только пылинки и перышки плывут в ноябрьском свете, просеивающемся в высокие залы. Бедную Куини сослали на кухню — а вдруг с нее упадет клочок шерсти, а то и блоха в наиболее парадных частях дома.

Самой деликатной задачей была подготовка салфеток и скатертей, которым предстояло украсить столовую. Это была часть приданого матери моей подруги, и, хотя его использовали всего раз или два в году, скажем раз двести за последние восемьдесят лет, так или иначе ему было восемьдесят лет, и заплатки и вылинявшие пятнышки скрыть было трудно. Возможно, ткань и с самого начала была не из лучших, но мисс Сук обращалась с ней, словно она выткана золотыми руками на небесных ткацких станках.

— Мама говорила: «Придет день, когда мы сможем предложить гостю лишь колодезную воду и черствый кукурузный хлеб, но, по крайней мере, мы сможем накрыть стол достойной скатертью».

Вечером, на исходе дневной кутерьмы, когда весь дом погрузился в темноту, наша тусклая лампа горела допоздна, пока моя подруга, умостившись на кровати с ворохом салфеток на коленях, штопала прорехи, орудуя ниткой и иголкой: лоб наморщен, глаза прищурены донельзя, но все еще подсвеченные усталым восторгом пилигрима, приближающегося к алтарю в конце пути.

Час за часом, когда дрожащий колокол далеких часов на здании суда отбивал десять, одиннадцать, двенадцать, я просыпался и видел, что лампа еще горит, и, полусонный, брел в ее комнату, чтобы напомнить:

— Пора спать!

— Минутку, Бадди. Сейчас не могу. Когда я думаю, сколько народу придет, мне становится страшно. Голова кругом, — оправдывалась она, прекратив шить и потирая глаза. — Прямо звездочки перед глазами.

Хризантемы, некоторые из них огромны, как головка младенца. Пучки курчавых листьев медного цвета с мерцающими оттенками лаванды.

— Хризантемы, — заметила моя подруга, когда мы, орудуя садовыми ножницами, устраивали налет на выставку цветочной красоты, — вылитые львы. Царственные особы. Я всегда боюсь, что они на меня как выпрыгнут, да как зыркнут, да как зарычат, да как рявкнут!

Вот после таких замечаний обычно люди начинали беспокоиться о рассудке мисс Сук, это я теперь понимаю, уже задним числом. А в те годы я всегда мгновенно схватывал весь образ. Вообразив, как мы затаскиваем всех этих великолепных, рычащих и ревущих львов в дом и заключаем их в убогие вазы (наш последний акт праздничного украшения дома), мы захихикали как дураки — до головокружения, так что скоро оба едва дышали от смеха.

— Погляди на Куини, — говорила подруга, захлебываясь от счастья, — глянь на ее уши, Бадди. Торчком! Она думает: с кем я связалась, что за сумасшедшие хозяева мне попались? Ах, Куини. Иди сюда, моя лапочка. Я дам тебе печеньице, сейчас, только макну его в кофе.

Веселый денек — этот День благодарения. Так весело — дождь то начнется, то утихнет, промозглое солнце прорывается сквозь прорехи облаков в небе, а внезапные порывы ветров-разбойников подхватывают и уносят последние листья, оставшиеся после осени.

Звуки в доме тоже радуют душу — бряцание горшков и кастрюлек и заржавленный от нечастого употребления голос дядюшки Б., когда он стоит в зале в своем скрипящем воскресном костюме, приветствуя гостей по мере их появления. Некоторые приехали верхом или на повозках, запряженных мулами, но большинство — в сияющих грузовиках и скрипучих колымагах. Мистер и миссис Конклин с четырьмя красавицами-дочерьми прибыли в мятно-зеленом «шевроле» тридцать второго года выпуска (мистер Конклин хорошо стоял, он владел несколькими рыболовецкими судами в порту Мобила), и объект этот возбудил доброжелательное любопытство среди присутствующих мужчин, они разглядывали автомобиль, тыкали в него пальцами и только что не разбирали на части.

Первой прибыла миссис Мэри Тэйлор Уилрайт в сопровождении своей стражи — внука с супругой. Миссис Уилрайт, существо прелестное, несла свой возраст так же легко, как крошечную красную шляпку, элегантно сидящую на верхушке прически молочного цвета, словно вишенка на ванильном пломбире.

— Бобби, милый, — сказала она, обнимая дядюшку Б., — я понимаю, что мы чуток рановато, но ты меня знаешь, я всегда пунктуальна до отвращения.

Вполне уместное извинение, ведь еще не было и девяти часов утра, а гостей ожидали не раньше полудня.

Так или иначе, но все появились раньше, чем мы рассчитывали, задолго до полудня, исключая семью Перка Макклауда, у тех дважды лопнула покрышка за тридцать миль, и они прибыли в таком скверном расположении духа, особенно мистер Макклауд, что мы стали опасаться за чайный сервиз. Большинство из этих людей круглый год просиживали в забытых богом местах, откуда трудно было выбраться, — одинокие фермы, полустанки и перекрестки, пустые хутора на берегах рек или лесные угодья в глуши сосновых лесов, — и нетерпение заставило их приехать пораньше в предвкушении приятного и незабываемого застолья в дружной компании.

Так оно и было. Недавно я получил письмо от одной из сестер Конклин, теперь она замужем за капитаном дальнего плаванья и живет в Сан-Диего. Она писала: «Я часто думаю о тебе в это время года, вероятно, из-за того, что случилось на одном из наших Дней благодарения в Алабаме. Это было незадолго до того, как мисс Сук умерла, — кажется, в тридцать третьем году. Боже, я никогда не забуду этот день».

К полудню в гостиной уже яблоку негде было упасть, комната напоминала улей жужжанием женской болтовни и сладкими ароматами: миссис Уилрайт благоухала сиреневой водой, а Аннабел Конклин пахла как герань после дождя. Табачный дух вился над верандой, где собралось большинство мужчин, несмотря на неустойчивую погоду, перемены между брызгами дождя и порывами залитого солнцем ветра. Табак являлся субстанцией, чужеродной для хозяев приема. Правда, мисс Сук время от времени тайно макала нос в табак по привычке, приобретенной неизвестно от кого, которую она отказывалась обсуждать. Сестер бы кондрашка хватила, если бы заподозрили ее в этом грехе, и дядюшку Б. тоже, ибо он был непреклонен в отношении всяких стимуляторов, осуждая их с моральной и медицинской точки зрения.

Мужественное благоухание сигар, терпкая острота трубочного дыма, черепаховая роскошь табакерок постоянно влекли меня на веранду из гостиной, хотя я предпочитал гостиную из-за сестер Конклин, по очереди играющих на нашем расстроенном пианино — талантливо, весело и без малейшего выпендрежа. «Зовет индейская любовь» была частью их репертуара, как и военная баллада восемнадцатого года «Не крадите папины медали, их ему за храбрость дали» — жалобы ребенка, умоляющего домушника. Аннабел пела ее под собственный аккомпанемент. Она была старшей сестрой и самой хорошенькой, хотя трудно было сказать, кто из них лучше, ибо все они выглядели как близнецы разного роста. Сразу возникала мысль о яблоках, плотненьких и пахучих, сладких, но с винной горчинкой. Волосы девочек, небрежно заплетенные в косы, отливали синеватым блеском хорошо ухоженного скакового жеребца, а когда они улыбались, их брови, носы, губы чуть подпрыгивали, что добавляло юмора их обаянию. Самое прекрасное в них было то, что они были немного пухленькие — «очаровательно пухленькие», если точнее.

И вот, когда я слушал Аннабел, влюбляясь в нее, я почуял Одда Хендерсона. Я сказал «почуял», потому что ощутил его присутствие прежде, чем увидел, — предчувствие опасности, как, скажем, у бывалого лесоруба при надвигающейся встрече с гремучей змеей или рысью, предупредило меня.

Я обернулся, и вот он, голубчик, стоит на веранде у входа, одной ногой переступив через порог. Другим он, наверное, казался просто нескладной двенадцатилетней жердью, постаравшейся ради такого случая разделить и пригладить непокорные вихры — на них до сих пор виднелись следы гребенки. Но для меня он явился неожиданно и зловеще, как джинн, выпущенный из бутылки. Ну и тупица я — думать, будто он не придет! Только дурень не сообразит, что он заявится просто назло, просто чтобы испортить мне долгожданный день.

Однако Одд еще не видел меня, Аннабел, ее тонкие акробатические пальцы в кульбитах над обшарпанными клавишами отвлекли его, и он уставился на нее: рот полуоткрыт, глаза превратились в щелочки, словно он застал ее нагую, прохлаждавшуюся в местной реке. Казалось, он давно обдумывал некий желанный образ, и теперь тот предстал перед ним, его и так красные уши стали пунцовыми. Он настолько оцепенел на пороге, что мне удалось проскользнуть рядом с ним и через всю гостиную промчаться на кухню.

— Он здесь!

Моя подруга справилась с работой уже несколько часов назад, более того, в помощь ей наняли двух негритянок. Тем не менее она пряталась на кухне с начала праздника, оправдываясь тем, что Куини скучает в одиночестве. По правде говоря, она боялась любого скопления людей, даже если это были одни родственники, поэтому, несмотря на ее доверие к Библии и ее Главному Герою, она редко ходила в церковь. Хотя она любила всех детей и с ними ей было легко, ее не воспринимали как ребенка, но и саму себя она не воспринимала как взрослую и среди взрослых вела себя словно неуклюжая молодая дама, немногословная и вечно удивленная. Но мысль о сборищах будоражила ее, жаль, что она не могла участвовать в них невидимой, ибо тогда для нее это был бы настоящий праздник.

Я заметил, что руки моей подружки дрожат, и мои тоже. Обычно она носила ситцевые платья, теннисные туфли и донашивала за дядюшкой Б. свитера, у нее не было одежды для торжественных случаев. Сегодня она просто тонула в чем-то, позаимствованном у одной из тучных сестер, — безобразном темно-синем платье, которое его владелица с незапамятных времен надевала на все похороны в округе.

— Он здесь, — сообщил я в третий раз, — Одд Хендерсон.

— Тогда почему ты не с ним? — спросила она укоризненно. — Это невежливо, Бадди. Он ведь именно твой гость. Ты должен его всем представить и следить, чтобы он не скучал.

— Я не могу. Я не могу с ним разговаривать.

Куини свернулась у нее на коленях, подставляя голову под гладящую руку. Моя подруга встала, сбросив Куини, — оказалось, что синяя ткань вся в брызгах собачей шерсти, — и сказала:

— Бадди, ты хочешь сказать, что не разговаривал с этим мальчиком?

Моя неучтивость так впечатлила ее, что даже поколебала ее застенчивость; взяв меня за руку, она направилась к веранде.

Ей не стоило волноваться о благоденствии Одда. Очарование Аннабел Конклин увлекло его к пианино. Он притулился рядом с ней на скамейке у пианино и изучал ее восхитительный профиль, выпучив глаза, темные, словно глазные яблоки того китового чучела, которое я видел этим летом, когда бродячий паноптикум сомнительного происхождения навестил наш город (кит был объявлен как Настоящий Моби Дик, и обозреть его останки стоило пять центов — вот шарлатаны!). Что до Аннабел — она готова была флиртовать со всем, что движется или ползает, — нет, это нечестно, ибо ее поведение было на самом деле формой великодушия, просто она так жила. И тем не менее мне было больно смотреть, как она заигрывает с этим живодером.

Вытолкнув меня вперед, моя подруга представилась Одду:

— Бадди и я, мы оба рады, что ты пришел.

У Одда были манеры сущего козла, он не встал, не протянул руки, он едва взглянул на нее и совсем не замечал меня. Обескураженная, но не сломленная, моя подруга начала:

— Может, Одд споет нам? Я знаю, он умеет, его мама рассказала мне, Аннабел, радость моя, подыграй какой-нибудь песне, которую Одд может спеть.

Перечитав написанное, я понял, что недостаточно тщательно описал уши Одда Хендерсона — серьезное упущение, ибо они являли собой пару, захватывающую взор, подобные ушам Альфальфы в короткометражках «Пострелята»[21].

Но теперь, ввиду лестной отзывчивости Аннабел на просьбу моей подруги, его уши стали такого ярко-свекольного колера, что глазам было больно глядеть на них. Он что-то забормотал, жалко замотал головой, но Аннабел спросила:

— Ты знаешь «Я видел свет»?

Он не знал, но на следующее предложение откликнулся ухмылкой узнавания, и круглый дурак сообразил бы, что его застенчивость — полное притворство.

Хихикнув, Аннабел извлекла сочный аккорд, и Одд, голосом не по летам мужским, запел «Красногрудый дрозд, дрозд скачет, скачет и поет». Адамово яблоко на напряженном горле прыгало, энтузиазм Аннабел увеличивался, женское кудахтанье затихало по мере того, как дамы обнаруживали новое развлечение. Одд пел здорово, петь он явно умел. И ревность, подпитывающая меня, обладала достаточной энергией, чтобы изжарить током убийцу на электрическом стуле. Убийство — вот что замышлялось в моей голове, я мог бы прихлопнуть его легко, как комара. Или еще легче.

И опять же, не замеченный никем, даже моей подругой, всецело поглощенной музицированием, я удрал с веранды на «Остров». Так я называл место в доме, куда прятался, когда на меня находила грусть, или я чувствовал неожиданный восторг, или просто хотел что-то обдумать. Это была огромная кладовка, примыкавшая к нашей единственной ванной, ванная и сама по себе, исключая гигиенические приспособления, походила на зимнюю веранду с диванчиком, набитым конским волосом, с разбросанными ковриками, с бюро, камином и репродукциями в рамках: «Визит доктора», «Сентябрьское утро», «Лебединое озеро» и целой галереей календарей.

Кладовка располагала двумя витражными окошками, глядевшими собственно в ванную, — розовые, янтарные и зеленые ромбики весело фильтровали свет. Кое-где цвета поблекли или кусочки слюды откололись, и, если прижать глаз к дырке, можно было увидеть тех, кто посещал ванную. Так, сидя в кладовке и размышляя об успехе врага, я услышал вторгшиеся в мое уединение шаги — миссис Мэри Тэйлор Уилрайт, остановившись перед зеркалом, припудрила лицо пуховкой, подрумянила свои антикварные щеки и, внимательно рассмотрев результат, провозгласила:

— Очень мило, Мэри. Даже если Мэри говорит это сама себе.

Хорошо известно, что женщины живут дольше мужчин, может, просто невероятное тщеславие удерживает их на этом свете? В любом случае миссис Уилрайт смягчила мое дурное настроение, и, когда после ее отбытия усердный звонок на обед пронесся по дому, я решил покинуть мое убежище и насладиться праздником, не обращая внимания на Одда Хендерсона.

Но тут снова гулко зазвучали шаги. Он появился и выглядел не таким угрюмым, как обычно. Фанфарон! Он насвистывал. Расстегивая штаны и выпуская сильную струю, он бойко насвистывал, как сойка в полях подсолнуха. Когда он уходил, внимание его привлекла открытая коробка на бюро. Это была сигарная коробка, в которой моя подруга держала рецепты, вырезанные из газет, и прочие безделицы, а также брошку — камею, давным-давно подаренную ее отцом. Помимо сентиментальной ценности, ее воображение наделило камею неслыханной ценой, и когда бы ни возник повод для серьезного недовольства сестрами или дядюшкой Б., моя подруга говорила: «Не бери в голову, Бадди. Мы продадим камею и уедем от них. Отправимся в Новый Орлеан на автобусе». Хотя мы никогда не обсуждали, что будем делать, когда доедем до Нового Орлеана, или на что станем жить, после того как деньги, вырученные за камею, улетучатся, мы вместе смаковали эту фантазию. Возможно, каждый из нас втайне понимал, что брошь, как две капли воды похожая на другие, была обычной безделушкой из «Сирса», и все равно нам она казалась талисманом, истинным, хотя и не проверенным волшебством, амулетом, обещавшим свободу, если мы действительно решим испытать судьбу в сказочных пределах. Так что моя подруга никогда не носила камею, ибо это было слишком драгоценное сокровище, чтобы, не дай бог, его потерять или сломать.

И вот я вижу кощунственные пальцы Одда, протянутые к броши, наблюдаю, как он подбрасывает ее на ладони, швыряет обратно в коробку и уходит. Потом возвращается. В этот раз он стремительно хватает камею и опускает ее в карман. Моим первым кипучим порывом было выскочить из кладовки и бросить ему вызов, я думал, что смогу пригвоздить Одда к полу. Но помните, как в старые немудреные времена художники комиксов иллюстрировали зарождение идеи, нарисовав раскаленный пузырь света над лбом Мэтта или Джефа, или кого там? Так и со мной случилось: испепеляющий свет вдруг озарил мой мозг. Поразительная, гениальная мысль — я весь горел и дрожал — и смеялся. Одд вручил мне идеальное оружие для мести, оно одно стоит всех репьев.

Длинные столы в столовой стояли буквой «Т». Дядюшка Б. находился во главе стола, миссис Мэри Тэйлор Уилрайт — по правую руку, а мистер Конклин — слева. Одда посадили между двумя сестрами Конклин, одна из них — Аннабел, от комплиментов которой он просто воспарил. Моя подруга примостилась с краешку среди малышей на том основании, что так легче всего добраться до кухни, но, конечно, только потому, что именно там она и хотела сидеть. Куини, каким-то образом вырвавшись из заточения, крутилась под столом — дрожала и виляла хвостом в экстазе, носясь между рядами ног, но никто не возражал, наверное, потому, что все были заворожены неразрезанными лоснящимися индейками и манящими запахами, что витали над блюдами с окрой и кукурузой, луковыми оладьями и горячими пирогами с начинкой.

Мой рот наполнился бы слюной, если бы не пересох от будоражащей сердце перспективы тотальной мести. Я мельком взглянул на рдеющее лицо Одда Хендерсона и испытал укол сострадания, но на самом деле сомнений у меня не было.

Дядюшка Б. прочитал молитву. Склонив голову, закрыв глаза и благоговейно сжав мозолистые руки, он произнес нараспев:

— Благодарим тебя, Господи, за обильный стол наш, за многие плоды благодарим мы в этот День благодарения года многотрудного. — Его голос, который нам редко доводилось слышать, сипел, как старый орган в заброшенной церкви. — Аминь.

Потом стулья придвинулись, салфетки зашуршали, и наступила пауза, которой я так ждал.

— Среди нас вор, — произнес я отчетливо и повторил обвинение более сдержанным тоном: — Одд Хендерсон — вор. Он украл камею мисс Сук.

Салфетки замерцали, поднятые в застывших руках. Мужчины закашляли, сестры Конклин ахнули в четверной унисон, и маленький Перк Макклауд принялся икать, как обычно икают малыши с перепуга.

Голос моей подруги, колеблющийся между осуждением и страданием, произнес:

— Бадди не хотел этого сказать. Он просто подначивает Одда.

— Нет, я сказал, что сказал. И если не веришь мне, пойди и загляни в коробку. Камеи там нет. Она лежит в кармане Одда Хендерсона.

— Бадди перенес крупозное воспаление, — пробормотала она. — Прости его, Одд. Он сам не ведает, что говорит.

Я повторил:

— Пойди и посмотри в коробке. Я видел, как он взял ее.

Дядюшка Б., глядя на меня с угрожающей холодностью, перехватил бразды правления в свои руки.

— Может, лучше пойти и посмотреть, — велел он мисс Сук. — Это уладит дело.

Не так уж часто моя подруга позволяла себе ослушаться брата. Покорилась она и сейчас. Но ее бледность, униженный наклон плеч показывали, как неприятно ей это распоряжение. Ее не было всего минуту, но минута показалась вечностью. Враждебность пустила ростки и расцвела вокруг стола, словно колючая виноградная лоза, выросшая сверхъестественно быстро, и жертвой, пойманной ее усиками, был не обвиняемый, а обвинитель. У меня свело живот, Одд, напротив, казался мертвецки спокойным.

Мисс Сук вернулась, улыбаясь.

— Как тебе не стыдно, Бадди, — упрекнула она меня, грозя пальцем. — Что за шутки? Камея лежит там, где я ее оставила.

Дядюшка Б. произнес:

— Бадди, я хочу услышать, как ты извинишься перед гостем.

— Нет, не надо извиняться, — сказал Одд Хендерсон, вставая. — Он сказал правду. — Он залез в карман и положил камею на стол. — Я хотел бы как-нибудь оправдаться. Но не могу. — Направляясь к двери, он сказал: — Вы, должно быть, потрясная женщина, мисс Сук, раз так легко сбрехали ради меня.

И потом, будь он проклят, сразу ушел.

Я сделал то же самое. Только бегом. Я отбросил стул, перевернув его. Грохот завел Куини, она выскочила из-под стола, залаяла на меня и оскалилась. А мисс Сук, когда я пробегал мимо, постаралась меня задержать:

— Бадди!

Но я не хотел иметь ничего общего ни с ней, ни с Куини.

Псина меня облаяла, а моя подруга заступилась за Одда Хендерсона, она солгала, чтобы спасти его шкуру, предала нашу дружбу, предала мою любовь — а я-то думал, что такого никогда не может случиться.

Позади дома раскинулось пастбище Симпсона — роскошный луг, поросший золотыми и красно-бурыми ноябрьскими травами по пояс. На краю пастбища — серый амбар, свиной загон, огороженный птичник и коптильня. В коптильню-то я и забрался, там, в черной комнатенке было прохладно и в самую лютую летнюю жару. Пол там был грязный, из ямы под коптильней пахло ореховым пеплом и креозотом, со стропил свисали ряды окороков. Я всегда робел этого места, но теперь его сумрак принял меня в свое надежное убежище. Я рухнул наземь. Грудная клетка моя ходила ходуном, как жабры у рыбы, выуженной из воды. Мне было наплевать, что я безнадежно испорчу свой единственный приличный костюм, изгваздаю единственные длинные брюки, я исступленно метался по полу в месиве земли, золы и смальца.

Одно я знал наверняка: я должен покинуть этот дом, этот город нынче же ночью. Бежать отсюда. Пробраться на товарняк и уехать в Калифорнию. Зарабатывать на жизнь чистильщиком ботинок в Голливуде. Буду полировать туфли Фреду Астеру. Кларку Гейблу. А там, может, и сам заделаюсь звездой экрана. Как Джеки Купер[22]. Вот тогда они все пожалеют! Когда я буду богатым и знаменитым и не стану отвечать на их письма и даже телеграммы.

Внезапно до меня дошло, что заставит их горевать куда сильнее. Дверь в сарай была приоткрыта, и острое лезвие солнечного луча обнажило полку, уставленную множеством бутыльков. Пыльных таких бутыльков с черепом и скрещенными костями на этикетках. Вот отхлебну из такого бутылька, и тогда все они там, в гостиной, все это пьющее и жрущее сборище подавится и узнает, почем фунт лиха. Овчинка стоит выделки — вот бы взглянуть, как начнет сокрушаться дядюшка Б., когда мой хладный труп найдут на полу коптильни. Вот бы услышать людские причитания и вой Куини, когда мой гроб будут опускать в кладбищенскую яму.

Одна только загвоздка. Я же ничего этого не увижу и не услышу, ведь я-то умру! Так что за радость умирать, если я не смогу насладиться зрелищем всеобщего раскаяния?

Наверное, дядюшка Б. запретил мисс Сук разыскивать меня, пока последний гость не подымется из-за стола. Только под вечер я услышал ее голос, плывущий над пастбищем. Она звала меня тихо, сиротливо, словно горюющая голубка. Я не двигался с места и не отзывался.

Нашла меня Куини. Она обнюхала всё вокруг коптильни и тявкнула, учуяв мой след, а потом вбежала внутрь, подползла ко мне на брюхе, лизнула руку, вылизала ухо и щеку — извинялась за то, что обошлась со мной дурно.

Вот дверь распахнулась, и полоска света расширилась.

— Иди сюда, Бадди, — сказала моя подруга, и мне так захотелось к ней подойти. Увидев меня, она рассмеялась: — Господи боже, мальчик мой, ты словно в дегте вывалялся, теперь только вороха перьев не хватает.

И ни слова, ни намека на погубленный костюм.

Куини рысью умчалась облаивать коров на лугу, мы пошли следом и присели на пень.

— Я приберегла для тебя ножку, — сказала моя подруга, протягивая мне сверток из вощеной бумаги, — и твою любимую часть индейки — грудку.