Дороги, ведущие в Эдем (Полное собрание рассказов)

— Да.

— Надеюсь, она не долго болела? Не сильно маялась?

— Н-н-нет, — протянул мистер Белли, переминаясь с ноги на ногу. — Умерла во сне. — Повисло неудовлетворенное молчание, и он прибавил: — Сердце.

— Ну и ну. Мой отец так же умер. Совсем недавно. У нас с вами есть нечто общее. Нам есть, — произнесла она жалобным голосом, от которого ему стало не по себе, — о чем поговорить.

— …представляю, каково вам.

— По крайней мере, они не страдали. Это такое утешение.

Бикфордов шнур терпения мистера Белли уже догорал. До сих пор, как и подобает, мельком взглянув на собеседницу, он смотрел долу, изучая ее туфли, из тех грубоватых и прочных, так называемых практичных туфель, что обычно носят пожилые дамы и сиделки.

— Огромное утешение, — подтвердил он, совершая сразу три действия: поднимая взгляд, притрагиваясь к шляпе и делая шаг вперед.

И снова женщина не двинулась с места. Словно работа у нее была такая — не дать ему уйти.

— Не подскажите ли, который теперь час? Часы-то у меня старенькие… — объявила она, смущенно похлопав по какому-то диковинному механизму, застегнутому на ее запястье. — Мне подарили их в честь окончания школы. Поэтому они теперь плохо ходят. Очень уж старые. Но на вид довольно симпатичные.

Мистеру Белли пришлось расстегнуть пальто и нашарить золотые часы в жилетном кармане. Одновременно он осмотрел собеседницу, буквально разъяв ее на части. В детстве она, очевидно, была белокура, об этом свидетельствует ее основной окрас: чистое сияние скандинавской кожи, пышущие крестьянским здоровьем пухлые щеки, синева ее добродушных глаз — таких искренних и привлекательных, несмотря на тонкие серебристые очки, однако сами волосы, во всяком случае те, что виднелись из-под унылой фетровой шляпки, оказались пережженными плохой завивкой кудряшками неопределенного цвета. Она оказалась чуть выше мистера Белли, в котором было пять футов восемь дюймов, считая обувные вкладки, и весила она, наверное, тоже больше, во всяком случае, он не мог себе представить ее бодро взбегающей по лестнице. Ну и руки — кухаркины руки. А ногти не только обкусаны до мяса, но еще и выкрашены перламутровым лаком с диким флуоресцентным отливом. Простое коричневое пальто, в руках — простая черная сумка. Когда исследователь всех этих деталей собрал их воедино, они сложились в очень приличный человеческий облик, который ему определенно нравился, вот только лак для ногтей обескураживал. Однако он чувствовал, что перед ним особа, которой можно доверять. Как доверял он Эстер Джексон, мисс Джексон — своей секретарше. Так вот кого ему напомнила эта женщина, мисс Джексон. Сравнение было не то чтобы лестным для мисс Джексон — ибо мисс Джексон обладала, как он однажды заявил миссис Белли в разгар супружеской ссоры, «изящным умом и элегантностью». И тем не менее его теперешняя визави, казалось, исполнена такой же доброжелательности, которую он так ценил в своей секретарше мисс Джексон, Эстер (как он недавно ее назвал, оговорившись по рассеянности). Кроме того, ему показалось, что обе примерно одного возраста — около сорока.

— Полдень. Ровно.

— Подумать только! А вы, наверное, проголодались, — сказала она и раскрыла сумочку, заглянула в нее, словно это была корзина для пикника, в которой есть все необходимое для сервировки шведского стола, и выгребла оттуда горсть арахиса. — Я только на них и держусь с тех пор, как папуля… с тех пор, как мне не для кого стало стряпать. Это я только на словах, а на самом деле я скучаю по своей стряпне. Не зря папуля всегда говорил, что у меня вкуснее, чем в любом ресторане. Но что за удовольствие готовить только для себя, даже если печенье у тебя получается легкое, как лепесток. Ну же. Угощайтесь. Я их только что поджарила.

Мистер Белли угостился, он всегда по-детски обожал арахис, и уселся на могилу жены, чтобы перекусить, надеясь, что у его новой знакомой есть еще. Он сделал жест, как бы приглашая ее присесть подле, и с удивлением заметил, что это, похоже, ее смутило, румяные щеки зарделись еще сильнее, словно он предложил превратить одр миссис Белли в ложе любви.

— Вам можно. Вы родственник. А я — нет. Вряд ли бы ей понравилось, что какая-то чужая женщина уселась на… на место ее последнего упокоения.

— Прошу вас. Будьте гостьей. Сара не станет возражать, — уверил он ее, радуясь, что покойница его не слышит.

Ему было одновременно и страшно, и приятно осознавать, что́ Сара, эта любительница бурных сцен, неутомимая в поисках следов губной помады и белокурых волос на одежде мужа, сказала бы, увидев, как он, рассевшись на ее собственном могильном камне, лущит орешки с женщиной, не совсем лишенной привлекательности.

А потом, когда она примостилась на краешке могилы, он обратил внимание на ее ногу. Левую ногу. Она торчала, словно несгибаемая колода, как будто ее хозяйка замыслила поставить подножки прохожим. Заметив его интерес, она улыбнулась и пошевелила ногой вверх-вниз.

— Несчастный случай. Знаете… Это с детства. Я упала с русских горок на Кони-Айленде. Честное слово. Об этом писали в газетах. Все просто диву давались, как я ухитрилась остаться в живых. Вот только колено не могу согнуть. Вообще-то, это мне не мешает. Разве что танцевать неудобно. А вы часто танцуете?

Мистер Белли помотал головой, рот у него был набит арахисом.

— Вот и еще что-то общее нашлось. Танцы. Наверное, я бы любила их. Но не дано. А вот музыку обожаю.

Мистер Белли кивком выразил солидарность.

— И цветы, — прибавила она, трогая букет нарциссов.

Пальцы ее соскользнули и, словно читая методом Брайля, нащупали на мраморной плите гравировку его имени.

— Ивор, — произнесла она с ошибкой, — Ивор Белли. Меня зовут Мэри О’Мигэн. Хотела бы я быть итальянкой. Как моя сестра — ну, то есть по мужу. Ах, до чего же он веселый, добродушный и общительный — как все итальянцы. Он сказал, что в жизни не пробовал спагетти вкуснее моих. Особенно мне удается соус «дары моря». Вы непременно должны его попробовать.

Мистер Белли, прожевав орешки, стряхнул шелуху с колен.

— Ну что ж, с удовольствием. Правда, я не итальянец. Белли звучит как итальянская фамилия, только я еврей.

Она нахмурилась, не то чтобы неодобрительно, а как-то настороженно.

— Моя семья приехала из России. Я там родился.

При этих словах ее восторженность вспыхнула пуще прежнего.

— Мне все равно, что в газетах пишут. Уверена, что русские такие же, как и все. Люди как люди. Видели по телевизору балет Большого? Разве это не внушает гордость за то, что вы русский?

Он подумал, что хорошо сказано, и промолчал.

— Свекольник, горячий или холодный, со сметаной. Мм. Видите, — сказала она, протягивая ему следующую порцию арахиса, — вы голодны. Бедняжка, — вздохнула она, — как вы, наверное, скучаете по тем угощениям, которые готовила ваша жена.

Он и правда скучал, и разыгравшийся в процессе беседы о еде аппетит дал ему это понять еще явственнее. Сара умела накрыть стол — всегда вовремя, разнообразный и вкусный. Он припомнил праздничные дни, их особый коричный запах. Обеды с подливками и вином, хрустящая скатерть, «фамильное» серебро, сладостная послеобеденная дрема. Кроме того, Сара ни разу не попросила его вытереть посуду (слышно было, как она уютно шуршит на кухне), никогда не жаловалась на тяготы домашней работы и умудрилась так воспитывать двух девочек, чтобы их жизнь стала плавной чередой любовно продуманных ею событий. Вклад мистера Белли в их воспитание сводился к роли восхищенного созерцателя оного, и если теперь ему было за что гордиться своими дочками (Айви стала женой хирурга-стоматолога и жила в Бронксвилле, а ее сестра вышла замуж за Э. Дж. Краковэра, младшего партнера юридической фирмы «Финнеган, Леб и Краковэр»), то лишь благодаря Саре, ибо дочери были ее достижением. Можно было еще многое сказать о Саре, и он обрадовался, что помнит не только долгие часы адских мук, когда она пилила его за дурные привычки, за его мнимое пристрастие к покеру и волокитство. Оказывается, в памяти сохранились и более теплые эпизоды: Сара, демонстрирующая собственноручно связанные шапочки, Сара, крошащая зимой хлеб для голубей на заснеженные подоконники, — волна видений, нахлынувшая и отогнавшая подальше в море сор неприятных воспоминаний. Он почувствовал скорбь, и внезапно порадовался этому ощущению, и пожалел, что прежде не испытывал подобной скорби. Но хотя мистер Белли действительно вдруг воздал должное Саре, он все же не мог изображать сожаление, что их совместная жизнь закончилась, поскольку нынешнее положение вещей в целом было для него гораздо предпочтительнее. Жаль только, что вместо нарциссов он не купил орхидею — из тех, ярких, праздничных, которые она всегда сберегала после дня рождения какой-нибудь из дочерей и хранила в холодильнике, пока цветки не скукоживались.

— …не правда ли? — донеслось до него, и он подумал, кто бы это мог быть, пока, моргнув, не узнал Мэри О’Мигэн, голос которой продолжал вещать, неслышимый собеседником, — застенчивый, убаюкивающий голос, несоразмерно тихий и молодой для столь корпулентной фигуры.

— Я говорю, они, наверное, прелестны?

— Ну… — замялся мистер Белли на всякий случай.

— Скромник. Но я уверена, что так и есть. Если удались в своего отца — ха-ха, не принимайте всерьез, я шучу. Но если честно, я до смерти обожаю детишек. Любому взрослому я всегда предпочту ребенка. У моей сестры пятеро — четверо мальчишек и девочка. Дот, так зовут мою сестру, вечно канючит, чтобы я понянчилась с ее детьми, раз у меня теперь появилось время и мне не нужно каждую минуту присматривать за папулей. Они с Фрэнком — это мой зять, я вам о нем рассказывала, так вот они говорят, что, мол, никто не управится с детьми лучше тебя. Да еще и повеселится при этом. Но это же очень просто — всего-то и нужно что теплое какао и небольшой подушечный бой, чтобы детишки умаялись и уснули… Айви, — произнесла она вслух строгую надпись на могильной плите. — Айви и Ребекка. Чудесные имена. И я не сомневаюсь, что вы делаете для них все, что в ваших силах. Но две крошки без матери…

— Нет-нет, — возразил мистер Белли, наконец-то сообразив, о чем речь. — Айви сама уже мама. А Бекки на сносях.

На лице ее промелькнуло разочарование, мгновенно сменившееся недоверчивым выражением:

— Уже дедушка? Вы?

Мистеру Белли не было чуждо тщеславие: например, он считал себя разумнее прочих, к тому же он верил, что является ходячим компасом, еще он кичился своим луженым желудком и умением читать вверх ногами. Но собственное отражение в зеркале не вызывало у него внутреннего ликования. Нет, ему не то чтобы не нравилась его внешность, просто он знал, что она не бог весть что. Урожай волос на его голове начал осыпаться еще несколько десятилетий назад, теперь голова представляла собой почти обнажившееся поле. Если у носа имелся характер, то подбородок, несмотря на удвоенные усилия, характером не отличался. Мистер Белли был широк в плечах, впрочем, во всех остальных местах — тоже. Разумеется, он был опрятен — ботинки начищал до блеска, сдавал белье в стирку, дважды в день скоблил и пудрил тальком свои синеватые щеки, но все эти ухищрения не могли замаскировать и даже наоборот — подчеркивали ординарную внешность человека средних лет и среднего достатка. Тем не менее он благосклонно принял лесть Мэри О’Мигэн, в конце концов незаслуженный комплимент зачастую куда мощнее бьет в цель.

— Черт, да мне уже пятьдесят один, — сказал он, скостив себе четыре года. — Не могу сказать, что ощущаю их.

Он действительно их не ощущал, может, потому, что ветер утих, а солнце стало припекать вовсю. Как бы то ни было, надежды его снова возродились, он снова был бессмертен, снова был человеком, у которого имеются планы на будущее.

— Пятьдесят один. Это пустяки. Самый расцвет сил. Если следить за собой. Мужчине вашего возраста нужен уход. Забота.

Действительно ли на кладбище можно не опасаться охотниц за мужьями? Этот вопрос, пробегая у него в мыслях, застрял на полпути, пока он рассматривал ее уютное и доверчивое лицо, заглядывал ей в глаза в поисках вероломного умысла.

— А ваш отец. Он… — мистер Белли сделал неуклюжий жест, — где-то поблизости?

— Папуля? Да нет. Он ни в какую. Наотрез отказался быть похороненным. Так что он дома.

Зловещее видение возникло в воображении мистера Белли, и даже следующие слова собеседницы — «его прах» — не смогли его полностью развеять.

— Что ж, — пожала она плечами, — такова была его воля. О, понимаю, вы недоумеваете, что же я здесь делаю? Я живу неподалеку. Прихожу сюда прогуляться, отсюда такой вид…

Оба повернулись, чтобы взглянуть на панораму — на шпилях некоторых зданий колыхались облачные вымпелы, окна сияли отраженным солнечным светом, словно миллионы слюдяных чешуек.

— Какой великолепный день, в самый раз для парада! — воскликнула мисс О’Мигэн.

«Вы очень милая», — подумал мистер Белли, затем озвучил свою мысль и тут же пожалел об этом, поскольку, конечно же, она спросила почему.

— Потому что вы так мило это сказали, про парады.

— Видите? Как много у нас общего! Я ни одного парада не пропустила, — объявила она торжествующе. — Обожаю горны. Я и сама умею горнить, раньше играла, еще в школе Святого Сердца. Вы сказали, — она понизила голос, словно затронутая тема требовала погребальной интонации, — дали понять, что любите музыку. Знаете, у меня дома тысячи старых грамзаписей. Ну, сотни. Папуля ими занимался, по работе. Пока не вышел на пенсию. Покрывал шеллаком пластинки на фабрике грамзаписей. Помните Хелен Морган? Я с ума по ней схожу, она сногсшибательна просто.

— Господи боже, — прошептал он.

Руби Киллер, Джин Харлоу — это были его страстные, но излечимые увлечения, но Хелен Морган — бледный, как альбинос, усыпанный блестками призрак, переливающийся при свете рампы в «Зигфелде»[19], — до чего же, до чего же он ее обожал.

— А вы верите, что она спилась и умерла от этого? Из-за какого-то гангстера?

— Какая разница? Она была восхитительна.

— Иногда, в одиночестве, когда все опостылело, я воображаю, что я — Хелен Морган. Представляю себе, как выступаю в ночном клубе. Знаете, как это интересно?

— Знаю, — подтвердил мистер Белли, любивший воображать, что он стал невидимкой и с ним происходят всяческие приключения.

— Можно вас попросить об одном одолжении?

— Конечно. А чем я могу…

Она набрала побольше воздуха и задержала дыхание, словно ее накрыла волна застенчивости. Вынырнув, она произнесла:

— Не могли бы вы послушать, как я ее изображаю? И сказать мне все как есть, начистоту?

Она сняла очки, серебристая оправа оставила на ее лице заметные вмятинки. Глаза ее, оголенные, подернутые влагой и беспомощные, будто ошалели от свободы, реденькие ресницы трепыхались, словно птички, внезапно выпущенные из клетки после долгого заточения.

— Ой. Все расплывается. Теперь дайте волю воображению. И представьте, что я сижу на рояле — боже, извините меня, мистер Белли!

— Ничего. Забыли. Итак, вы сидите на рояле.

— Сижу на рояле, — повторила она, мечтательно запрокидывая голову и принимая романтическую позу.

Она втянула щеки, губы ее приоткрылись, а мистер Белли тут же прикусил губу. До чего же безвкусно смотрелась эта чарующая гримаска на щекастом розовом лице Мэри О’Мигэн, она заблудилась, ошиблась адресом. Мэри выждала, словно прослушав вступление, и…

— Не покидай меня, нет, не надо, здесь ты — в окошке свет. Все так хорошо, когда ты рядом, все плохо, когда тебя нет.

Мистер Белли был поражен, потому что услышал тот самый голос — голос Хелен Морган, та же чувственная мягкость, изысканность, та же нежная вибрация на высоких нотах. Но это было не подражание, казалось, так звучал собственный голос Мэри О’Мигэн, обнаруживая ее подлинную тайную сущность. Постепенно она забыла о театральной позе, сидела прямо, зажмурив глаза, и пела:

— Как ты мне нужен, к тебе прибегаю, если случится беда. Не покидай меня, нет, я не знаю, к кому мне бежать тогда?

И она, и мистер Белли слишком поздно заметили, что уединение их нарушено. Черной гусеницей подползла похоронная процессия, состоящая из печальных негров, уставившихся на белую парочку, словно это были пойманные с поличным выпивохи, решившие осквернить могилу. Только одна участница похорон — маленькая девочка, в глазах у которой не было ни слезинки, расхохоталась и никак не могла остановиться, ее заливистый, икающий смех слышался еще долгое время после того, как процессия скрылась за дальним поворотом.

— Если бы это был мой ребенок, — сказал мистер Белли.

— Мне так стыдно.

— Эй, да за что же? Это было прекрасно. Ну, скажу я вам, петь вы умеете.

— Спасибо, — сказала она и водрузила на нос очки, словно устанавливая преграду для подступивших слез.

— Честное слово, я растрогался. Знаете, чего бы мне хотелось? Чтобы вы спели на бис.

Это было все равно что протянуть ребенку воздушный шарик, удивительный шарик, который надувался, надувался, а потом взлетел, приподняв ее над землей так, что она затанцевала в воздухе, лишь изредка касаясь земли носками туфель. Она снизошла с небес, чтобы сказать:

— Только не здесь. Может… — начала она и будто снова воспарила и принялась выделывать па в воздухе. — Может быть, вы как-нибудь позволите мне угостить вас обедом. Приготовлю для вас настоящий русский обед. А потом мы послушаем пластинки.

Та же мысль, все то же призрачное подозрение, прежде прошмыгнувшее мимо на цыпочках, возвратилось теперь с тяжким топотом, обернувшись мясистым, необъятным существом, которое мистер Белли не осмеливался прогнать прочь.

— Благодарю вас, мисс О’Мигэн. Это очень заманчивое предложение, — сказал он.

Вставая, он поправил шляпу, пригладил пальто.

— Если сидеть на холодном камне слишком долго, можно что-нибудь подхватить.

— Когда?

— Да никогда. Никогда не сидите на холодном камне.

— Когда вы придете на обед?

Благосостояние мистера Белли порой напрямую зависело от умения выкручиваться.

— Когда вам будет угодно, — легко ответил он. — Только не в самое ближайшее время. Я же налоговый работник, сами понимаете, март для нас — пора горячая. Ну вот, — сказал он, снова извлекая на свет свои часы, — пора мне опять надевать ярмо.

Но мог ли он — нет, он не мог вот так просто удалиться степенной походкой, оставив ее сидеть на могиле Сары. Она заслужила ответную любезность, за орехи хотя бы, и даже сверх того — возможно, именно благодаря ей он вспомнил Сарины орхидеи, увядающие в холодильнике. И вообще, она была милой женщиной, подумать только — совсем чужая, а такая симпатичная. Хотел бы он сослаться на погоду, но погода не давала ему ни малейшей возможности — облака таяли, солнце сияло неумолимо.

— Что-то стало прохладно, — заметил он, потирая руки. — Видимо, к дождю.

— Мистер Белли. Я хочу задать вам очень личный вопрос, — сказала она, отчетливо артикулируя каждое слово. — Потому что мне бы не хотелось, чтобы вы думали, будто я каждого встречного приглашаю на обед. Мои намерения… — Взгляд ее блуждал, голос дрожал, словно эта откровенность была для нее невыносимым маскарадом. — Поэтому я хочу задать вам очень личный вопрос. Думали ли вы о том, чтобы жениться снова?

Он захрипел, как хрипит неразогревшийся радиоприемник перед тем, как начать вещать. А когда заговорил, голос его звучал, словно помехи в эфире.

— Это в мои-то годы? Я даже собаку не хочу заводить. Хватит с меня и телевизора. Бутылочка пива, покер раз в неделю. Черт возьми! На кой ляд я кому-то сдался? — сказал он, а сам вспомнил Ребеккину свекровь, миссис Э. Дж. Краковер, тоже зубную врачиху (на пенсии) Полину Краковер, ставшую весьма активной участницей некоего семейного заговора. А лучшая подруга Сары, назойливая прилипала «Домовица» Поллак? Как ни странно, при жизни Сары его развлекало обожание «Домовицы» и он не раз умело пользовался им при случае. А после смерти Сары дошло в конце концов до того, что он попросил ее больше ему не звонить (как она орала: «Все, что Сара о тебе говорила, — чистая правда! Жирный, волосатый коротышка, плюгавый ублюдок!»). К тому же, к тому же была еще мисс Джексон. Невзирая на все Сарины подозрения, или, вернее, — несмотря на ее твердую уверенность, ничего предосудительного, ничего слишком предосудительного не было между ним и симпатичной любительницей боулинга Эстер. Но он всегда предполагал, а в последние месяцы даже знал, что если однажды пригласит ее выпить, или пообедать, или размяться в каком-нибудь кегельбане, то…

— Я был женат, — сказал он. — Двадцать семь лет. Этого хватило бы на всю жизнь кому угодно.

Однако в ту самую минуту, когда он это говорил, он уже принял решение. А именно: он пригласит Эстер на обед, сводит ее в боулинг и подарит ей орхидею — нарядную, фиолетовую, украшенную ленточкой цвета лаванды. А куда, интересно, едут молодожены на медовый месяц в апреле? Или, самое позднее, в мае? В Майами? На Бермуды? На Бермуды!

— Нет, я никогда не думал об этом, — произнес он. — О том, чтобы снова жениться.

Глядя со стороны на устремленную к мистеру Белли фигуру Мэри О’Мигэн, можно было подумать, что она вся внимание, но взгляд ее отлынивал, блуждал, как на многолюдной вечеринке, рыская в поисках другого, более перспективного лица. Румянец схлынул с ее щек, а вместе с ним почти исчезло ее цветущее обаяние. Она кашлянула.

Он тоже откашлялся. И сказал, приподнимая шляпу: