Дороги, ведущие в Эдем (Полное собрание рассказов)

Представьте себе утро в последние дни ноября. Почти совсем зимнее утро более двадцати лет назад. Вообразите кухню приземистого старинного дома в провинциальном городке. Главенствует на кухне громадная черная плита, однако имеется еще просторный круглый стол и камин с двумя креслами-качалками перед ним. Камин рокочет — как раз сегодня у него открылся новый сезон.

Женщина с коротко стриженными седыми волосами стоит у кухонного окна. На ней теннисные туфли и бесформенный свитер поверх летнего ситцевого платья. Она крошечная и бойкая, словно курочка-бентамка, однако из-за долгой болезни, случившейся еще в юности, плечи ее жалобно поникли. Лицо у нее примечательное — совсем как у Линкольна, изрезанное, выдубленное солнцем и ветром, но в то же время не лишенное изящества — с тонко очерченными скулами и красивыми застенчивыми глазами цвета вишни.

— Ух ты! — восклицает она, и от ее дыхания запотевает стекло. — Погодка-то как раз для кексов с изюмом!

Эти слова обращены ко мне. Мне семь, а ей шестьдесят с хвостиком. Мы родня, седьмая вода на киселе, и живем вместе с тех пор… да с тех пор, как я себя помню. Дом населяют и прочие наши родственники, но, хотя они обладают властью над нами и частенько заставляют нас плакать, нам, вообще-то, до них мало дела. Мы с ней закадычные друзья. Она зовет меня Бадди, в память об одном мальчике — своем закадычном друге детства. Тот, другой Бадди умер в тысяча восемьсот восьмидесятые годы, еще ребенком. А она так и осталась ребенком.

— Я это поняла, как только проснулась, — говорит она и поворачивается ко мне с горящими от целеустремленного волнения глазами. — У часов над зданием суда был такой холодный и чистый звон. И птицы не пели. Ах да! Они же улетели в теплые края. Ну, Бадди, хватит лопать печенье, тащи сюда нашу тележку. Давай-ка помоги мне найти шляпу. Нам надо напечь тридцать кексов.

Всегда одно и то же: однажды ноябрьским утром моя подруга, словно официально открывая рождественский сезон, будоражащий ее воображение и разжигающий сердечный жар, объявляет:

— Погодка-то как раз для кексов с изюмом! Тащи нашу тележку. Помоги мне найти шляпу.

Шляпа найдена, соломенная, широкополая, с поблекшими на солнце бархатными розами, когда-то она принадлежала некой более элегантной родственнице. Мы вместе вывозим тележку — видавшую виды детскую коляску — через сад в пекановую рощу. Это моя коляска, ее купили, когда я только родился. Свитая из ивовых прутьев, она порядком уже истрепалась, и ободья колес у нее заплетаются, как ноги у пьянчужки. Но она все еще служит нам верой и правдой. Весной мы берем ее в лес, наполняем первоцветами, травами и диким папоротником, который потом рассаживаем в горшки у крыльца. Летом мы складываем в нее принадлежности для пикника и тростниковые удочки и катим на берег ручья. Зимой она тоже пригождается — в качестве транспорта для перевозки поленьев со двора на кухню и как теплая постелька для нашей Куини — упругой маленькой бело-рыжей рэт-терьерши, выжившей после чумки и двух укусов гремучей змеи. Сейчас Куини семенит рядом с коляской.

Три часа спустя мы уже снова на кухне — колем собранные в роще сбитые ветром орехи. Поясницы у нас ноют — работали мы не разгибаясь. Тяжеленькое это дело — отыскивать орехи (большую часть урожая стрясли и продали хозяева рощи, и это были не мы) среди опавших листьев и заиндевелой обманчивой травы. Крак! Скорлупки лопаются с веселым хрустом, похожим на раскатики миниатюрного грома, и золотистая горка сладких маслянистых ядрышек с сердцевиной цвета слоновой кости вырастает в чаше из молочного стекла. Куини попрошайничает, и моя подруга то и дело подбрасывает ей малюсенькие кусочки, хотя и твердит, что нам самим пробовать орехи нельзя.

— Мы не должны, Бадди. Стоит только начать, так уже не остановимся. А их и так еле-еле хватит. Ведь тридцать штук!

Кухня погружается в темноту. Сумрак превращает окно в зеркало: сквозь наши отражения виднеется восходящая луна. А мы все трудимся у камина, озаренные его светом. Наконец, когда луна поднимается довольно высоко, мы бросаем в огонь последнюю скорлупку и, дружно выдохнув, наблюдаем, как ее охватывает пламя. Коляска пуста, чаша полна до краев.

За ужином (печенье, ветчина, ежевичный джем) мы обсуждаем завтрашний день. Завтра начинается моя любимая работа — мы идем за покупками. Вишни и лимоны, имбирь и ваниль, и консервированный гавайский ананас, цедра и изюм, и грецкий орех, и виски и ого-го сколько муки, яиц, специй и пряностей, так что нам понадобится пони, чтобы довезти тележку до дома.

Но прежде чем идти за покупками, надо подумать о деньгах. Ни у меня, ни у нее денег нет. Кроме скудных подачек, что иногда достаются нам от прочих обитателей дома (десять центов для нас очень большие деньги), или тех денег, которые мы сами зарабатываем разными способами: продавая хлам на барахолках, торгуя ведерками собранной своими руками ежевики, баночками домашнего джема, яблочного желе и варенья из персиков или собирая цветы для похорон и свадеб. Однажды мы выиграли пять долларов, заняв семьдесят девятое место в национальной футбольной викторине. Не то чтобы мы были большими знатоками футбола. Просто мы участвовали во всех конкурсах, о которых слышали. Теперь же мы возлагаем большие надежды на пять тысяч долларов — гран-при в конкурсе на лучшее название новой марки кофе (мы предложили «А. М.» и придумали рекламный слоган: «А. М.! Аминь!» — не без колебаний, поскольку моей подруге такое словосочетание казалось немного кощунственным). По правде сказать, единственным мало-мальски доходным нашим начинанием стал «Музей развлечений и уродств», который мы устроили позапрошлым летом в дровяном сарае на заднем дворе. Развлечения у нас были представлены стереоптиконом с видами Вашингтона и Нью-Йорка, который нам одолжила одна родственница, побывавшая в этих местах (то-то она взъярилась, когда узнала, для чего мы его брали), а «уродом» был трехногий цыпленок, вылупившийся из яйца одной из наших кур. Вся округа жаждала поглазеть на этого цыпленка: со взрослых мы взыскивали пятицентовик, а дети платили два цента. Мы заработали добрых двадцать долларов, прежде чем музей закрылся из-за болезни главного экспоната.

Однако, так или этак, мы все-таки ежегодно накапливаем рождественские сбережения, наш «Кексовый фонд». Эти деньги мы храним в старинном бисерном кошельке. Кошелек — под оторванной половицей, половица — под ночным горшком, а горшок — под кроватью моей подруги. Из сего надежного укрытия кошелек редко извлекается на свет, разве что для пополнения или по субботам — для изъятия некоторой суммы, поскольку по субботам мне полагалось десять центов на кино. Подруга моя никогда не бывала в кино, да и не стремилась туда.

— Ты мне потом расскажешь, Бадди, о чем фильм. Так я намного лучше смогу все себе представить. К тому же человеку в мои годы не стоит попусту растрачивать зрение. Когда Господь придет, я хочу видеть его как можно яснее.

Помимо того, что она никогда не ходила в кино, она также никогда: не была в ресторане, не уезжала далее пяти миль от дома, не получала и не посылала телеграмм, ничего не читала, кроме комиксов и Библии, не пользовалась косметикой, не сквернословила, никому не желала зла, намеренно не лгала, не пропускала ни одной голодной собаки — всех кормила. А вот список того, что она сделала и делает: убила мотыгой самую большую гремучую змею, которую когда-либо встречали в этой местности (шестнадцать трещоток на хвосте!), нюхает табак (тайком), приручает колибри (попробовал бы кто!), и те спокойно сидят у нее на пальце, рассказывает такие истории о привидениях (мы с ней оба верим в привидения), от которых даже в июле пробирает озноб, разговаривает сама с собой, гуляет под дождем, выращивает красивейшие в городе японские спиреи, знает всевозможные рецепты стародавних индейских снадобий, включая чудодейственное средство от бородавок.

Ужин закончен, и мы отправляемся в отдаленную часть дома, в спальню моей подруги. Она спит, укрывшись лоскутным одеялом, на железной кровати, выкрашенной в нежно-розовый цвет — ее любимый. Не произнося ни слова, наслаждаясь совместной тайной, мы извлекаем бисерный кошелек из секретного укрытия и вытряхиваем его содержимое на одеяло. Долларовые купюры, аккуратно свернутые и зеленые, как майские бутоны. Мрачные пятидесятицентовики, достаточно тяжелые, чтобы прижать покойнику веки. Хорошенькие монетки в десять центов — самые веселые, только они звенят по-настоящему. Пятаки и четвертаки, гладко вытертые, как речная галька. Но больше всего было ненавистных, горько пахнущих пенни — вот такая куча. Этим летом домочадцы пообещали платить нам пенни за каждые двадцать пять убитых мух. О, в августе мы устроили целую бойню, мухи так и возносились прямиком на небеса! Впрочем, мы не гордились этой работой. И, пересчитывая наши пенни, мы будто снова вели учет дохлых мух. Ни она, ни я не были сильны в устном счете, мы то и дело сбивались, снова начинали считать. Согласно ее калькуляции, у нас накопилось двенадцать долларов и семьдесят три цента. Я же насчитал ровно тринадцать долларов.

— Я очень надеюсь, что ты ошибаешься, Бадди. Нельзя, чтобы оставалось тринадцать, а то кексы не поднимутся. Или сведут кого-нибудь в могилу. Знаешь, тринадцатого числа я даже с кровати не встану.

Это правда, все тринадцатые числа она проводила в постели. Так что безопасности ради мы выкинули один пенни в окошко.

Среди ингредиентов, входящих в рецепт кекса, виски самый дорогой, к тому же его труднее всего достать: продажа его запрещена законом. Но всем известно, что можно купить бутылку у мистера Хаха Джонса. И вот на следующий день, закончив более прозаическую часть наших закупок, мы отправляемся по рабочему адресу мистера Хаха, на берег реки, где располагается «рассадник греха» (цитируя общественное мнение), а попросту — кафе, где танцуют и едят жареную рыбу. Мы уже бывали там раньше по тому же поводу, но все предыдущие разы имели дело с женой мистера Хаха — темнолицей, словно йодом вымазанной индианкой с вытравленными перекисью волосами и смертельно усталой повадкой. Вообще говоря, мы никогда в глаза не видывали ее супруга, хотя и слышали, что он тоже индеец. Громила со шрамами от бритвы по всему лицу. Его прозвали Хаха за угрюмый нрав, он слывет человеком, который никогда не смеется. Подойдя ближе к его заведению (широкая и длинная хибара, изнутри и снаружи увешанная ослепительно-веселенькими ожерельями ничем не прикрытых лампочек, наползала на илистый речной пляж в тени прибрежных деревьев, ветви которых серым туманом опутывал мох), мы замедляем шаг. Даже Куини не гарцует и жмется поближе к ногам. В кафе Хаха не раз совершались убийства. Людей резали на кусочки. Проламывали черепа. В следующем месяце в местном суде будут слушания. Разумеется, все эти бесчинства происходили здесь по ночам, в сумасшедших бликах цветных фонариков, под завывание фонографа. При свете дня заведение Хаха кажется захудалым и безлюдным. Я стучу в дверь, Куини лает, моя подруга зовет:

— Миссис Хаха, мэм! Кто-нибудь дома?

Шаги. Дверь отворяется. Наши сердца убегают в пятки. Мистер Хаха собственной персоной! Да он и вправду великан. И у него шрамы. И он не улыбается. Нет, он сверлит нас взглядом сквозь свой сатанинский прищур и сурово вопрошает:

— Зачем вам понадобился Хаха?

Вмиг мы оба словно языки проглотили. Наконец у моей подруги прорезается слабый голосок, больше похожий на шепот:

— Не будете ли вы столь любезны, мистер Хаха, продать нам кварту вашего лучшего виски?

Глаза его сощуриваются сильнее. Верите ли? Хаха улыбается! И даже смеется!

— И кто тут из вас пьяница?

— Это для кексов, мистер Хаха. Тесто пропитать.

Ответ отрезвляет его. Он хмурится.

— Нашли на что переводить добрый виски.

Тем не менее Хаха удаляется в сумрачные недра кафе и секунду спустя возвращается с бутылкой без этикетки. Внутри плещется желтая, как маргаритка, жидкость. Он демонстрирует, как она искрится на солнышке, и произносит:

— Два доллара.

Мы расплачиваемся с ним десятицентовиками, пятаками и пенни. Хаха позвякивает монетками в горсти, будто это не монеты, а игральные кости, и внезапно лицо его смягчается.

— Вот что, — объявляет он, ссыпая деньги обратно в наш бисерный кошель, — вместо этого пришлите-ка мне лучше один кекс.

— Скажи-ка, — замечает моя подруга по пути домой, — до чего приятный человек. Добавим в его кекс лишнюю чашку изюма.

Черная печка, заправленная углем и хворостом, сияет, будто фонарь из тыквы. Кружатся венчики, взбивая яйца, ложки вертятся в плошках с маслом и сахаром, воздух сладок от ванили и терпок от имбиря. Тающие, щекочущие ноздри ароматы расплываются по кухне, заполняют дом, вылетают на белый свет с клубами печного дыма. Через четыре дня дело сделано. Тридцать один кекс, пропитанный виски, нежится на подоконниках и полках.

Для кого они?

Для друзей. Необязательно живущих по соседству: на самом деле львиная доля предназначена тем, с кем мы встречались лишь однажды, а то и вовсе не знакомы. Тем, кто поразил наше воображение. Как, например, президент Рузвельт. Как Преподобный Джей Си Люси и его жена — баптистские миссионеры с Борнео, которые выступали у нас прошлой зимой. Или низенький точильщик, дважды в год проезжающий через наш городишко. Или Эбнер Пекер, шофер шестичасового автобуса из Мобила, — каждый день, громыхая в облаках пыли, его автобус проносится мимо, и мы машем ему, а он машет нам в ответ. Или Уистоны — молодая чета из Калифорнии, чья машина сломалась как-то неподалеку от нашего дома. Они приятно поболтали с нами часок, сидя у нас на крылечке (а мистер Уистон даже сфотографировал нас и прислал карточку — мы до этого ни разу не фотографировались). Не потому ли, что моя подруга стесняется всех, кроме незнакомцев, эти самые незнакомцы и заочные знакомые кажутся нам настоящими друзьями? Думаю, так оно и есть. К тому же хранящиеся у нас в альбоме благодарственные письма из канцелярии Белого дома, весточки из Калифорнии и с Борнео и точильщиковы грошовые открытки дают нам ощущение связи с мирами, что живут полной жизнью далеко-далеко от нашей кухни, глядящей окнами на неподвижное небо.

Нагая декабрьская ветка инжирного дерева скребется в окно. Кухня опустела, кексов не осталось, вчера мы снесли последнюю партию на почту, где нам пришлось вывернуть кошелек наизнанку, чтобы купить марки. Мы снова на мели. Я здорово расстроен из-за этого, но подруга моя настаивает на том, что мы должны отпраздновать — на дне бутылки от Хаха еще остался виски — пальца на два. Куини угощается ложечкой виски в мисочке с кофе (она любит крепкий кофе с цикорием). А остальное мы разливаем поровну в две креманки. Оба мы со священным трепетом предвкушаем, как будем пить неразбавленный виски, попробовав его, мы кривимся и передергиваем плечами. Но вскоре затягиваем песню — одновременно и не в лад, каждый свою. Из своей песни я знаю только несколько слов: «Айда, айда, скорей сюда — в негритянский городишко на Бал Задавак». Но зато я умею танцевать, я просто прирожденный киношный чечеточник. Моя пляшущая тень веселится на стене, фарфоровая посуда звякает от наших голосов, мы хихикаем, словно нас щекочут невидимые руки. Куини валяется на спине кверху лапками, черная пасть приоткрыта в собачьей усмешке. Я чувствую, как внутри становится тепло и искристо, будто от потрескивающих в огне полешек, я беззаботен, словно ветер в дымоходе. Моя подруга вальсирует вокруг печки, приподняв двумя пальцами подол юбки из бедного ситчика, словно это край вечернего платья. «Эй, покажи мне путь домой, — распевает она, скрипя по полу подошвами теннисных туфель, — эй, покажи мне путь домой».

Входят: две родственницы. Очень рассерженные. Глаза колючие, языки злючие. Только послушайте, что они говорят, слова кувыркаются, сливаясь в гневную мелодию:

— От семилетнего ребенка! Воняет виски! В своем ли ты уме? Напоить семилетнее дитя! Совсем спятила! На кривую дорожку! Забыла кузину Кейт? А шурина дядюшки Чарли? Стыдобище! Скандал! Позорище! На колени! Моли Господа о прощении!

Куини юркнула под печку. Моя подруга уставилась на свои туфли, подбородок ее дрожит, она приподнимает подол юбки и, высморкавшись в него, убегает к себе в комнату. И еще долго после того, как город уснул и в доме все стихло, слышны лишь бой часов да потрескивание гаснущего очага, она рыдает в подушку, промокшую насквозь, как вдовий носовой платок.

— Не плачь! — говорю я, сидя на краешке ее кровати и дрожа в своей фланелевой ночной рубашке, с прошлой зимы пропахшей сиропом от кашля. — Ну не плачь, — уговариваю я, дергая ее за пальцы, щекоча пятки, — такая старенькая — и плачет.

— Все потому, — икает она, — что я стала совсем старая. Старая и смешная.

— Не смешная. А веселая. Веселее всех на свете. Слушай, если ты не перестанешь плакать, то до завтра так устанешь, что мы не сможем пойти за елкой.

Она сразу садится прямо. Куини вспрыгивает на кровать (а Куини на кровать нельзя), чтобы вылизать ей щеки.

— Я знаю, где растут чудесные елочки, Бадди. И остролист. С ягодами, большущими, как твои глаза. Это в самой чаще леса. Так далеко мы с тобой никогда не заходили. Папа приносил нам оттуда рождественские елочки — взваливал на плечи и нес. Пятьдесят лет назад. Ну, теперь только бы утра дождаться.

Утро. Трава лоснится инеем, солнце, круглое, как апельсин, и апельсинно-оранжевое, как луна в жаркую пору, балансирует на горизонте, подсвечивая посеребренные зимние деревья. Крик дикой индюшки. Вепрь-отщепенец хрюкает в подлеске. Вскоре, дойдя до берега ручья, глубиной не выше колена, но стремительного и порожистого, мы вынуждены бросить тележку. Куини первой пускается вброд, перебирает лапками, жалобно облаивая стремнину за ее ледяной холод, чреватый пневмонией. Мы идем следом, подняв над головой нашу обувку и снаряжение (топор и джутовые мешки). Еще миля сквозь карающие шипы, колючки и репейники, впивающиеся в одежду, миля ржавой сосновой хвои, сверкающей коричневатой плесенью и вылинявшими перьями. То и дело вспышка, трепетание, исступленный вскрик напоминают нам, что не все птицы подались на юг. Как всегда, тропинка петляет среди лимонно-солнечных прогалин и темных туннелей из лоз. Переходим еще один ручей: потревоженная армада сверкающих форелей вспенивает воду вокруг нас, лягухи размером с плошку неуклюже шлепаются животами о воду, бобры-работяги возводят плотину. Выбравшись на берег, Куини отряхивается и дрожит всем телом. Моя подруга тоже дрожит — но не от холода, а от воодушевления. Одна из ободранных розочек на ее шляпке роняет лепесток, когда она запрокидывает голову, вдыхая тяжелый сосновый дух.

— Мы почти пришли, чуешь запах, Бадди? — говорит она, словно мы приближаемся к океану.

И это безусловно похоже на океан. Благовонные акры праздничных зарослей колючего остролиста. Ягоды светятся, будто красные китайские фонарики, на них с карканьем слетаются черные вороны. Мешки полны красно-зеленым богатством, которого хватит, чтобы украсить десяток окон, и теперь пришло время выбрать елку.

— Она должна быть, — размышляет вслух моя подруга, — в два мальчишеских роста. Тогда ни один мальчишка не сможет стащить с верхушки звезду.

Та, что мы выбрали, как раз вдвое выше меня. Отважная, прекрасная дикарка, выдержавшая тридцать ударов топора, прежде чем погибнуть с надрывным, скрежещущим вскриком. Волоча елку, как добычу, мы двигаемся в долгий обратный путь. Каждые несколько ярдов мы бросаем ее, садимся и тяжело отдуваемся. Но мы наделены силой торжествующих охотников; она, да еще отважный, льдистый еловый аромат возрождают нас и побуждают идти вперед. На закате мы возвращаемся в город по дороге из рыжей глины. Многие прохожие хвалят наше сокровище, увязанное на тележке, и спрашивают, откуда взялась такая красавица-елка, но моя подруга скрытна и уклончива.

— Отсюда не видно, — бормочет она себе под нос.

Останавливается машина, и ленивая богачка — жена хозяина мукомольни высовывается из окошка и ноет:

— Дам тебе четвертак наличными за эту коряжку.

Обычно у моей подруги язык не повернулся бы отказать, но в данном случае она коротко трясет головой:

— Мы бы ее и за доллар не отдали.

— За доллар, как бы не так! Пятьдесят центов. Мое последнее слово. Да боже мой, бабка, ты же себе еще найдешь — точно такую же.

В ответ моя подруга произносит мягко и задумчиво:

— Это вряд ли. На свете ничто не повторяется дважды.

Дома. Куини разваливается у камина и дрыхнет до самого утра, храпя громко, как мужик.

В одном из сундуков на чердаке хранятся: обувная коробка с хвостиками горностая (оторвались от боа одной чудно́й дамы, снимавшей как-то комнату в нашем доме), мотки обтерханной мишуры, от старости растерявшей позолоту, серебряная звезда, короткая низка ветхих и, без сомнения, опасных лампочек, похожих на леденцы. Украшения сами по себе чудесные, но их совершенно недостаточно, ведь моей подруге хочется, чтобы наша елка сверкала, «как цветное окошко баптистской церкви», сгибаясь под увесистыми сугробами декора. Но нам не по карману японская красотища из магазина «Все по пять и десять центов». Так что мы действуем, как обычно: день-деньской просиживая за кухонным столом с ножницами, карандашами и стопками цветной бумаги. Я навожу контуры, а моя подруга их вырезает: множество котиков и рыбок (рыбок легче всего рисовать), яблоки, арбузы, несколько крылатых ангелочков, сделанных из запасов оберточной фольги от батончиков «Херши». Английскими булавками мы цепляем наши творения на елку, последний штрих — посыпать ветки комочками хлопка, специально для этого собранными в августе. Окинув взглядом результат наших трудов, моя подруга всплескивает руками:

— Ну вот правда же, Бадди, такая хорошая елочка, что хочется ее съесть!

Куини на самом деле пытается съесть ангелочка.

После того как сплетены и украшены лентами венки для фасадных окон, мы принимаемся за изготовление подарков домочадцам. Для дам — окрашенные вручную цветные шарфики, а мужчинам — сироп домашнего изготовления из лимона, солодки и аспирина, который следует принимать «при первых симптомах простуды и после охоты». Но когда приходит черед подарков друг другу, мы уединяемся, чтобы трудиться по секрету. Я бы с удовольствием купил ей ножик с перламутровой рукояткой и радиоприемник, купил бы целый фунт вишен в шоколаде. (Нам как-то дали попробовать, и с тех пор она часто повторяет: «Всю жизнь только их бы и ела, Бадди, Богом клянусь, я смогла бы — а я никогда не произношу имя Его всуе, нет!») Но вместо этого всего я мастерю для нее воздушного змея. А она бы с радостью подарила мне велосипед. (Она уже миллион раз повторяла по разным поводам: «Если бы я только могла, Бадди. И так-то обидно вечно обходиться без того, чего хочешь. Но это полбеды. Что меня выбивает из колеи, так это неспособность подарить другому то, что ему хочется. Но однажды я это сделаю, Бадди. Добуду тебе велосипед. Не спрашивай как. Украду, наверное».) Но я совершенно уверен, вместо этого она тоже мастерит для меня воздушного змея — как и в прошлом году, и в позапрошлом, а в позапозапрошлом году мы обменялись рогатками. И все это мне очень даже по душе. Ведь мы — чемпионы по запусканию бумажных змеев, мы изучаем ветер, как заправские моряки, а моя подруга, более опытная, чем я, может заставить змея взвиться ввысь и парить даже тогда, когда ветру не хватает силы, чтобы нести облака.

В сочельник пополудни мы наскребаем пять центов и отправляемся к мяснику за традиционным подарком для Куини — доброй сахарной говяжьей косточкой. Кость в нарядной обертке из комикса подвешивается повыше на елку — рядышком с серебряной звездой. Куини знает, что косточка там. Она усаживается в двух шагах от елки и алчно медитирует, уставившись на подарок, и, когда приходит время ложиться спать, Куини отказывается сдвинуться с места. Ее возбуждение так похоже на мое. Я кручусь, сбрасывая одеяло и переворачивая подушку, будто жаркой летней ночью. Где-то кричит петух — обманщик, ибо солнце все еще по ту сторону света.

— Бадди, тебе не спится? — спрашивает моя подруга из своей комнаты, наши спальни рядом.

Мгновение спустя она уже сидит на моей кровати со свечой в руке.

— А я глаз сомкнуть не могу, — объявляет она. — Мысли скачут, как зайцы. Что думаешь, Бадди, миссис Рузвельт подаст за обедом наш кекс?

Мы сидим на кровати, тесно прижавшись друг к другу, и она стискивает мою руку, словно сообщая: «я-тебя-люблю».

— Кажется, раньше твоя рука была гораздо меньше. Знаешь, мне горько смотреть, как ты растешь. Когда ты станешь взрослым, будем ли мы дружить по-прежнему?

Я обещаю, что будем. Всегда.

— Но я так расстроена, Бадди. Я ужасно хотела подарить тебе велосипед. Я пыталась продать камею, которую мне подарил папа. Бадди… — Она медлит, будто смутившись. — Я опять тебе воздушного змея соорудила.

Тогда я признаюсь, что сделал то же самое, и мы хохочем. Свеча совсем истаяла, ее невозможно держать в руке. Она гаснет, уступая свету звезд, звездное кружение в окне похоже на зримые рождественские гимны, которые медленно-медленно стихают к восходу солнца. Наверное, мы задремали, но занимающийся рассвет будто ледяной водой окатывает нас: и вот мы на ногах, сна ни в одном глазу, слоняемся в ожидании, когда проснутся остальные. На кухне моя подруга нарочно роняет чайник на пол. Я выбиваю чечетку у закрытых дверей. Домочадцы по очереди выползают с таким видом, будто хотят нас обоих прикончить, но нельзя — сегодня Рождество. Сперва великолепный завтрак: чего только душа желает — от оладьев и жаркого из белки до мамалыги и меда в сотах. Завтрак приводит в доброе расположение духа всех, кроме моей подруги и меня. По правде говоря, нам так не терпится получить подарки, что мы и куска проглотить не в состоянии.

Ну вот, конечно, я разочарован, а кто бы не разочаровался на моем месте? Какие-то носки, какая-то рубашка для воскресной школы, носовые платки, свитер с чужого плеча и годовая подписка на детский религиозный журнал. «Маленький пастырь». Я просто закипаю. Честное слово!

У моей подруги улов побогаче. Мешочек мандаринов — лучший из всех ее подарков. Сама она, впрочем, больше всего гордится белой шерстяной шалью, собственноручно связанной ее замужней сестрой. Но говорит, что самый дорогой подарок для нее — мой бумажный змей. И он действительно прекрасен, хотя и не так прекрасен, как тот, что она смастерила для меня, — синий, разукрашенный золотыми и зелеными звездами «за хорошее поведение», и более того, на нем написано мое имя — Бадди.

— Бадди, ветер поднялся.

Ветер поднялся, и ничто не в силах удержать нас, мы мчимся на луг позади дома, туда, куда Куини уносится, чтобы схоронить свою кость (и туда, где будущей зимой схоронят и саму Куини). Там, окунувшись по пояс в тучные травы, мы разматываем катушки и запускаем змеев, чувствуя, как они подергивают леску, словно небесные рыбы, плещущиеся в потоке ветра. Довольные, согретые солнцем, мы плюхаемся на траву и чистим мандарины, созерцая кульбиты наших воздушных змеев. Вскоре я забываю и о носках, и о свитере с чужого плеча. Я так счастлив, будто гран-при в пятьдесят тысяч долларов в конкурсе на лучшее название для кофе у нас уже в кармане.

— Боже, какая же я дурочка! — вскрикивает моя подруга, вскинувшись внезапно, словно хозяйка, слишком поздно вспомнившая о пирожках в духовке. — Знаешь, что я всегда думала? — спрашивает она таким тоном, будто ей только что было откровение, и улыбка ее скользит куда-то мимо меня. — Я ведь всегда думала, что прежде, чем увидишь Господа, телу полагается поболеть и умереть. И я представляла себе, что, когда он явится, будет такое сияние — прекрасное, как солнечный свет, лучащийся сквозь цветные стеклышки баптистской церкви, такое сияние, что ты даже не заметишь, когда наступит мгла. И меня очень утешала мысль об этом сиянии, разгоняющем все страхи. Но теперь я готова поспорить, что все не так. Я готова спорить, что в самом конце тело осознает: Господь уже являлся ему. Во всем этом. — Рука ее описала круг, словно сгребая в охапку и облака, и воздушных змеев, и траву, и Куини, закапывающую косточку в землю. — Просто Он являлся во всем, что всегда было у нас перед глазами. Что до меня, то я могу оставить этот мир, унося с собой увиденное сегодня.

Это наше последнее Рождество вместе.

Жизнь разлучает нас. Те, Кому Виднее, решают, что мое место в военной школе. А затем следует печальная череда побудок и отбоев по сигналу трубы в застенках казарм и в мрачных летних лагерях. Есть у меня и другой дом. Но он не в счет. Мой дом там, где живет моя подруга, а там мне больше бывать не довелось.

А она остается там, хлопочет на кухне. Одна с Куини. Потом совсем одна. («Милый Бадди, — с трудом разбираю я ее каракули, — вчера лошадь Джима Мейси лягнула Куини насмерть. Слава богу, она почти ничего не почувствовала. Я завернула ее в тонкую льняную простынку и отвезла на тележке на луг Симпсонов — там она теперь рядом со всеми своими косточками…») Несколько ноябрей она еще продолжает печь кексы в одиночку, не так много, но порядочно, и конечно, она присылает мне «самый лучший из всей партии». И еще в каждое письмецо она вкладывает монету в десять центов, завернутую в туалетную бумагу. «Сходи в кино и напиши мне, о чем был фильм». Однако мало-помалу она начинает путать меня в письмах с другим своим другом — с тем Бадди, который умер еще в восьмидесятых. И она все чаще, а не только по тринадцатым числам, остается в постели: приходит ноябрьское утро, почти совсем зимнее, безлиственное, бесптичье утро, когда она уже не может встрепенуться и воскликнуть: «Ух ты! Погодка-то как раз для кексов с изюмом!»

И когда это случается, я сразу чувствую. Соответствующее извещение лишь подтверждает новость, которая уже получена мной по тайным каналам, незаменимая часть меня самого срывается с лески и взмывает на волю, словно воздушный змей. Вот потому-то, идя через школьный двор тем декабрьским утром, я все вглядываюсь в небо. Словно вот-вот увижу, как две души — два упущенных бумажных змея — торопятся в небеса.

Перевод Е. Калявиной

Средь дорожек, ведущих в Эдем

(1960)

Однажды мартовским субботним днем, когда приятный ветерок надувал паруса облаков, мистер Айвор Белли купил у бруклинской цветочницы охапку чудесных нарциссов и отправился сперва на метро, а потом пешком на огромное кладбище в Куинсе, куда не казал глаз с того самого дня минувшей осенью, как похоронил там свою жену. Вовсе не чувствительность стала причиной его возвращения на могилу супруги, ибо миссис Белли, прожившая с мистером Белли в браке двадцать семь лет, на протяжении каковых они произвели на свет двух ныне взрослых и замужних дочерей, была женщиной богатых природных качеств, по большей части невыносимых, так что он не горел желанием возобновить малоутешительное общение с нею, даже на уровне духовном. Вовсе нет. Просто суровая зима наконец-то отступила, и он ощутил надобность размяться, подышать воздухом, совершить духоподъемную прогулку — погода ведь стояла восхитительная, и пахло весной. Ну и, конечно, в качестве дополнительного дивиденда приятно будет сообщить дочерям о посещении могилы их матери, особенно если это слегка успокоит старшенькую, а то она, похоже, возмущена тем, с каким удовольствием мистер Белли вкушал холостяцкую жизнь.

Кладбище вовсе не являло собой картины покойной и отрадной, по правде сказать, оно наводило жуткое уныние: акры мглистых камней, усеявших скудно поросшее травой открытое плато, начисто лишенное тени. Беспрепятственный вид на Манхэттен скрашивал местность наподобие театральной декорации, Манхэттен маячил позади могил, словно надгробный памятник здешним тихим насельникам, вышедшим в тираж бывшим горожанам. Совокупное зрелище побудило мистера Белли, которого профессия налогового бухгалтера приучила наслаждаться иронией, какой бы садистской она ни была, улыбнуться и даже захихикать, но, господи боже! — смекнув подоплеку, он содрогнулся, и всю жизнерадостность, которая несла его по утоптанным, посыпанным гравием кладбищенским дорожкам, как рукой сняло. Он замедлил шаг, потом остановился вовсе и подумал: «Лучше бы сводил Морти в зоопарк» (Морти был его внуком трех лет от роду). Однако не пойти дальше значило бы проявить хамскую злопамятность, да и зря он, что ли, на букет потратился? Бережливость вкупе с добропорядочностью помогли мистеру Белли воспрянуть, и вот, тяжело отдуваясь от спешки, он наконец склонился, чтобы воткнуть нарциссы в гранитную урну, приютившуюся на шероховатой серой плите, где готическим шрифтом была высечена надпись, заявлявшая, что:

САРА БЕЛЛИ

1901–1959

в прошлом

ПРЕДАННАЯ СУПРУГА АЙВОРА

И ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МАТЬ АЙВИ И РЕБЕККИ

Господи, какое же все-таки облегчение знать, что язык этой женщины наконец-то угомонился. Но как ни успокоительно было это знание, да еще и подкрепленное мечтами о новой, тихой холостяцкой квартире, оно не сумело снова разжечь внезапно потухшую радость бытия и ощущения собственного бессмертия, вспыхнувшие в нем, когда он вышел из дому. Сколько радости сулили ему и воздух, и предстоящая прогулка, и ароматы еще одной весны, вступающей в свои права! А теперь он сокрушался, что не надел шарф: коварное солнце светит, но не греет, да и ветер, кажется, разыгрался не на шутку. Подрезав нарциссам стебли для красоты, он пожалел было о том, что не может поставить их в воду, тем самым отсрочив их гибель, но потом махнул на цветы рукой и повернулся, чтобы уйти.

И наткнулся на какую-то женщину. Почему-то он не заметил ее раньше среди немногочисленных посетителей кладбища, и подошла она совсем неслышно. Не уступая ему дорогу, она мельком взглянула на нарциссы, затем ее глаза, смотревшие из-за очков в металлической оправе, снова обратились к мистеру Белли.

— Мм… Родственница?

— Жена, — ответил он, испустив вздох, будто подобные звуки были чем-то обязательным.

Она тоже вздохнула, чудной это был вздох, в нем явно слышалось удовлетворение.

— Ой, извините.

Лицо мистера Белли вытянулось.

— Бывает…

— Горе-то какое.