Пригласительный билет

Мартын, как руководитель самодеятельного искусства, точно знал, что все режиссеры требуют только правды, но никак не постигал, откуда же берутся неправдивые фильмы.

Не успела киногруппа покинуть живописнейшие Большие Березы, как — извольте радоваться — прибывает письмо: областной отдел культуры просит принять участие в смотре любительских фильмов. Мартын, естественно, расстроился: в Больших Березах нет не только любительских фильмов, даже ни одной кинокамеры. Все есть: духовой оркестр, ансамбль баянистов, танцевальный коллектив, даже кружок художников. А киногруппы… Увы! И как он до сего дня не догадался организовать ее!

К счастью, председатель правления колхоза Герасим Петрович Соловьев — поборник культуры, кандидат сельскохозяйственных наук и вообще душа.

С его помощью приобрели кинокамеру и все принадлежности к ней. Целую лабораторию. Итак, есть кинокамера, есть киногруппа. Главным режиссером и сценаристом, конечно, становится сам Мартын. Ассистенты?.. О, их предостаточно, от двенадцати до четырнадцати лет. Но Мартын пригласил самых одаренных — Толю и Колю. Толя несет кинокамеру, Коля — штатив. И не подходи близко — кинооператоры идут. Нос задран выше больших берез.

Мартын сочинил сценарий «День нашего колхоза». Отличный сценарий, насыщенный исключительно жизненной правдой. Как положено. Первые его кадры — утро на молочной ферме № 1, где коров доят с помощью плодотворной установки «Карусель», молоко из доильного аппарата по прозрачным трубам течет прямо в автоцистерну и на колхозный молочный завод. Замечательная это штука — «Карусель»! А еще замечательней девушки на ферме номер один.

Киногруппа прибыла на ферму на мотоцикле с коляской. Тут есть что снимать: отличное светлое помещение, образцовый порядок. А доярки — одна красивей другой, веселые, задорные, краснощекие.

— Девушки, внимание! Начинаю съемку фильма. Занимайтесь своим делом, на камеру никакого внимания. Я требую правду. Не позируйте!

— Что? Будете снимать нас? — словно по команде удивились и зарделись молоденькие доярки. — В таком виде?

— У вас прекрасный вид, уверяю… Вам очень идут белые халаты и синие береты.

— Ну нет! Приезжайте завтра. Будете снимать нас в таком виде, в каком мы ходим в клуб, — зашумели девушки.

— В клубе я буду вас снимать вторично.

— Мы не согласны. Можешь снимать наших коров, только без нас.

— Я же говорю вам: нужна правда. Чистая правда.

Но режиссера-сценариста и его ассистентов обстреляли такими язвительными шутками, что они поспешили к мотоциклу и укатили.

— Обойдемся без молочной фермы номер один, — утешил ассистентов главный режиссер.

Киногруппа примчалась в механическую мастерскую, где ремонтируют комбайны, тракторы, грузовики, электромоторы.

— Привет друзья! Буду снимать вас для фильма. Занимайтесь своим делом…

— Ты что? Вздумал снимать нас в таком виде? Вот снимем комбинезоны, умоемся, переоденемся… тогда действуй.

— У меня же сценарий — рабочее утро в механической мастерской.

— Тебе, кажется, ясно сказали?! Нам неинтересно, чтобы вся область видела нас, когда наши руки и носы в машинном масле.

Садясь в мотоцикл, Мартын огорчился: «Ну ладно… Пусть девушки хотят выглядеть особо красивыми, а тут парни, многие уже женаты и туда же…»

Проезжая мимо сельского клуба, Мартын решил: сниму тетю Марфу, уборщицу клуба. Двадцать лет трудится на ниве культуры. Тетя Марфа предстала перед режиссером в синем халате, клетчатом платке, со шваброй в руках.

— Минуточку, тетя Марфа… Буду снимать вас для кино… Не обращайте на меня внимания. Работайте.

— Снимай. Я согласна.

— Наконец нашелся сознательный человек, — обрадовался Мартын.

— Только погоди, я закрою окна в зрительной зале…

Тетка Марфа скрылась и быстро вернулась в… цветастом шелковом платье, крепдешиновой косынке на шее и праздничных туфлях. (Она жила тут же, при клубе.)

— Здравствуйте! — раздраженно, с досадой воскликнул режиссер.

Тетя Марфа, решив, что так положено по сценарию, весело ответила:

— Доброго здоровья! Снимай.

— Наденьте халат и возьмите швабру в руки.

— Ты что?!. В таком виде меня перед светом показывать?! Не желаю.

— Тетя Марфа, это же требуется для правды, — вмешался старший ассистент Толя.

Не станем приводить, что сказала тетя Марфа начинающему кинооператору. Одним словом, киногруппа с первого же часа ее деятельности столкнулась с творческими муками.

Мартын решил: он пожалуется правлению колхоза, пусть оно вразумит своих членов. А сейчас куда? Надо попробовать начать съемку в колхозных садах. Как раз сейчас идет сбор знаменитой владимирской вишни. И верно: со стороны садов доносится винносладкий запах спелых ягод.

У низкой ограды Мартын заметил Варю Котко с небольшой корзинкой. Откровенно говоря, заведующий клубом недолюбливал Варю. Пусть она стройная, гибкая, великолепно танцует в ансамбле, к тому же солистка хора, но он не терпел ее за острый язычок насмешницы.

Мартын застопорил. И опять: «Варя, не обращай на меня внимания. Я снимаю фильм…»

Варя в короткой красной юбочке, кофточке-безрукавке и домашних башмаках для фильма выглядела преотлично.

— Неужели и она начнет прихорашиваться? — волновался постановщик.

Нет! Варя принесла складную лестницу, повесила на шею корзиночку и продолжала сбор вишен. Вдруг озорно рассмеялась и швырнула в ассистента Толю спелую ягоду, которая точно угодила в его нос. Варя захохотала и чуть не свалилась с лестницы.

Мартын вдохновенно снимал. Он заснял Варю у насосной установки, у весов, за рулем автотележки… Варя действительно не обращала на оператора никакого внимания, она двигалась, работала, разговаривала с подружками, вела себя непринужденно, словно была сама правда.

Получился маленький самостоятельный фильм «Наш сад». Даже дядя Федор, грузивший корзины с вишнями на машину, и тот не позировал. Отличный фильм! На фоне цветущего сада.

«Наш сад» был отмечен премией. Варя получила десятки писем. В заключение примчалась «Волга» и увезла Варю на республиканскую киностудию сниматься в большом фильме.

Едва об этом узнали девушки с молочной фермы номер один, как на Мартына посыпались упреки, почему он все внимание уделил Варе.

— Знаете пословицу, — сказал им Мартын, — «полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит…» Я же вам говорил, просил: не прихорашивайтесь… Нужна правда. А вы…

Потом, когда их снимали, они слишком старались, «не обращали внимания на кинокамеру»… Но, как известно, чудеса не часто случаются. Художественная правда — топкая штука. Что поделаешь!

ТАК ЛИ ЭТО БЫЛО?

Я читаю смешные рассказы. По возможности, конечно. К сожалению, не я их пишу, мне приходится читать произведения авторов-юмористов.

Вот, к примеру, очередной концерт в Доме культуры Н-ского завода. Концерт обычный, стандартный, как комплексный обед в ресторане от часу дня до четырех. Есть можно, но радоваться нечему. Сперва, как водится, соло аккомпаниатора, за ним певица или певец, скрипач, оригинальный жанр, балетная пара, еще музыкальный номер и в заключение я — юмористический рассказ.

Да, еще конферансье. Его интермедии и шутки столь же солидного возраста, как и мой рассказ «На лестничной площадке», который я читаю невиданное количество времени.

Рассказ этот, признаюсь, в смысле прицела слабенький, но смешной. «Проходит», как у нас говорят, «на ура». В зале хохот, чему, безусловно, содействуют отработанные мной мимические «штучки-дрючки», многозначительные паузы и именно в тех местах, где в зале должен раздаться смех.

После того, как ты раскланялся с чутким зрителем, входишь в артистическую уборную и благодаря еще не угасшей совести ни на кого не смотришь, притворно вздыхаешь, мол, как не хочется читать старые рассказы, пусть даже весьма популярного автора…

Идешь к автобусу. Правда, делаешь вид мастера сцены, который только что великолепно сыграл Гамлета. А в душе, на самом ее дне, ворочается холодная, скользкая лягушка. Так и натворил бы что-нибудь на полных пятнадцать суток.

Но вот несколько недель назад я приготовил новый рассказ другого популярного автора-юмориста, «Так ли это было?». Признаюсь, хороший рассказ, с точным прицелом, достаточно веселый по тону, есть и смешные места. Я поработал над рассказом с помощью опытного эстрадного режиссера.

На очередном концерте читаю новый рассказ. Впервые. Есть успех. Есть смех в зале… Но… не такой оглушительный, как во время чтения «На лестничной площадке». Не тот смех, прямо скажем.

Закончил читать рассказ «Так ли это было?», раскланялся, вхожу в артистическую и слушаю отзывы собратьев по эстраде:

— Очень милый рассказ. Ты хорошо читал. Успех вполне приличный.

Причем, чувствую, отзывы искренние, доброжелательные, обнадеживающие. Но они меня не устраивают. Я ведь привык не к «приличному успеху», а к оглушительному, чтобы зал хохотал, визжал.

На следующем концерте, задолго до своего выхода на эстраду, мучаюсь, раздумываю, читать ли «Лестничную площадку» или новый рассказ. Решаю читать «Так ли это было?». Но, как назло, мои коллеги «проходят на ура». Не могу же я «пройти» хуже них. И я придумываю трюк.

Пишу на листке бумаги следующее:

«Уважаемый товарищ конферансье! Очень просим артиста Глаголева (то есть меня) прочитать наш любимый смешной рассказ «На лестничной площадке». Группа зрителей».

Записку вручаю какому-то парню, который вертелся за кулисами, и прошу его подать ее конферансье, как только я выйду на эстраду.

— Понял? — спрашиваю его.

— Как не понять!

Все! Конферансье возьмет из рук парня записку, прочтет ее вслух, и я «вынужден» буду читать «На лестничной площадке».

На душе стало легко, спокойно. Рассказ проверенный, хохот и визг обеспечен.

Наконец конферансье объявил мой выход. Выхожу. И точно, парень с моей запиской тут как тут. Он подошел к рампе и протянул ее ведущему концерт. Я загадочно улыбаюсь и жду. Конферансье развернул записку, слегка поклонился зрителям: мол, ваше желание для нас — закон. Затем громко читает:

— «…Очень просим артиста Глаголева прочитать наш любимый смешной рассказ (делает небольшую паузу)… «Так ли это было?».

Засим следует полуповелительный жест в мою сторону, что означает— слово артисту.

У меня, очевидно, был настолько глупый вид, что зрители сразу развеселились. Даже раздались ободряющие аплодисменты.

Я не начинал рассказ, меня терзали сомнения: неужели я ошибся и написал в записке «Так ли это было?»? Или это подвох моего друга-конферансье, мастера на всякие розыгрыши.

Но делать нечего, надо читать. Обычно я начинаю рассказ с этакой бодренькой интригующей интонацией и, чего греха таить, умело скрываемым самолюбованием. Мол, вот как мы, мастера эстрады, умеем читать.

А тут… стою, как пришибленный, и начинаю чтение унылым, «посторонним» голосом, ибо ко всему меня обуял предательский страх: а хорошо ли я помню новый рассказ?

И трудно себе представить: после первых пяти-шести фраз в зале раздался смех, который именуется дружным и еще жизнерадостным. Я как-то теряюсь, невольно, вопреки правилам, переминаюсь с ноги на ногу, но зритель явно сочувствует рассказчику, а вернее, герою рассказа. И чем дальше, зал все чаще смеется и столь длительно, что я вынужден делать паузы, не режиссерские, а вполне естественные.

Когда же я произнес заключительные слова рассказа совершенно «упавшим» голосом: «А так ли это было?», — зал наградил меня столь милыми сердцу артиста, оглушительными аплодисментами.

За кулисы я шел буквально ошеломленный, так как рассказ я читал как бы во сне, без всяких там модуляций и «педалей». Еще больше ошеломил меня мой друг-конферансье:

— Ты, наглец, думал, что я не видел, как ты сунул парню записку? Сколько можно читать проверенный, затрепанный рассказ?! Работать надо! Входить в новый образ, искать новую форму! Вот сегодня ты ее нашел.

Я очнулся.

— Как раз это самое я хотел и тебе сказать! — не без удовольствия ответил я своему другу-конферансье.

КАК Я СОЧИНЯЛ КИНОКОМЕДИЮ

Собственно говоря, это был устный сценарий. Он вовсе не предназначался для киностудии. Но… все по порядку.

Говорят, что девушка у себя дома красивей, чем вдали от него. Подтверждаю. Когда я познакомился с Надей, на фоне большого города она в самом деле выглядела не столь прелестной. Познакомились на выставке.

— Приезжайте к нам на Оку, — пригласила меня Надя, лаборантка молочной фермы большого совхоза. Приглашение было столь душевным и сопровождалось столь чистым взглядом ясных глаз, что я пообещал: непременно приеду.

После Константина Паустовского описывать приокскую природу — святотатство. Все же, вообразите спокойно дышащую Оку, дремлющие зеленые луга, предзакатное солнце над молодой березовой рощей — и она… Надя, Березка в цвету.

Гуляем по берегу. Говорю главным образом я: нельзя же заставить девушку скучать. Сперва рассказывал о себе, осторожно, не назойливо хвалил себя. Как же иначе предстать перед девушкой, которая нравится тебе? Говорил, что начальник цеха без меня ни шагу, а главный технолог на каждом совещании воздает мне должное. В общем, хвастался, но в меру. И все спрашивал Березку:

— Вам не скучно слушать меня?

— Нет, нет… Слушаю с удовольствием.

Когда я исчерпал все возможные похвалы в свой адрес, пришлось сделать длинную томительную паузу. Боясь, однако, что Наденька заскучает, я ни с того ни с сего сказал:

— Между прочим, я вчера смотрел смешную кинокомедию «Девушка из совхоза».

Сказал просто так, чтобы не молчать. Неожиданно мое бездумное сообщение произвело на Надю непредвиденное впечатление, словно я сказал: «Знаете, вчера утром я слетал на Марс… Купался там, загорал. Марсианские пляжи просто чудесны».

— Неужели эта кинокомедия действительно смешная? — переспросила Наденька.

— Хохотал от души. Очень смешная, — повторил я, не предугадывая последствий.

Между тем вчера я имел несчастье смотреть эту «Девушку из совхоза» — скучнейший фильм, который приказом по киностудии числится комедией. Правда, иные чуткие зрители, зная, что на постановку фильма потрачены народные деньги, самоотверженно пытались смеяться. На них оглядывались, принимая их, очевидно, за родственников сценариста и режиссера.

— Расскажите, если вам нетрудно, содержание фильма, — попросила Наденька.

Я задумался. О чем рассказывать? В «Девушке из совхоза» было все, «как в жизни». Герои вели себя как положено, никаких отклонений от академических норм поведения они не демонстрировали и, естественно, никоим образом не попадали ни в смешное, ни в затруднительное положение. А когда персонаж комедии ведет себя как правоверный мусульманин, что же тут смешного? Если бы так вел себя цирковой клоун, он не был бы смешон. Кто это, кроме киностудий, не понимает. Героями кинокомедий не могут быть ни херувимы, ни серафимы.

Как я уже сказал, чтобы не молчать, мне пришлось на базе фильма «Девушка из совхоза» сочинять свой киносценарий. Скучного, «правильного» героя я наделил беспокойным характером, превратил его в веселого, находчивого, решительного парня и в соответствии с характером ставил его в смешное, нередко глупое положение. А, главное, мой герой, ничего не подозревая, содействовал счастью своего друга.

И героиню наградил я яркими чертами, глядя на Надю, и изображал ее деятельной, мечтательной и жизнерадостной.