Пригласительный билет

— Прошу, — сказал скандалисту Синявин, указав на дверь. Дебошир заупрямился. Тогда Синявин показал ему «северное сияние», да с таким мастерством, что стоявшие за его спиной и не заметили, когда он его сотворил.

Стукалов даже не успел икнуть, как уже оказался на улице. Это уже сделали назначенные Синявиным помощники ответственного распорядителя.

— Вальс! — снова дал указание баянистам ответственный распорядитель.

После бала, провожая Варю, Костя у самых дверей женского общежития вдруг сказал ей:

— У вас, Варя, глаза, как северное сияние…

Услышав последние два слова, Варя испуганно отпрянула. Но тут же сообразила, что в данном случае эти слова имеют совсем другое значение.

И не ошиблась. Одним словом, великое дело — доверие.

ПОЭМА

Мой коллега, Викторина Станиславовна, по виду не весьма симпатичная, но энергичная и решительная, обратилась ко мне:

— Вы хорошо знаете композитора Богородского?

— Приблизительно. В каком, аспекте он интересует вас?

— Решила выйти за него замуж.

— Он знает об этом?

— Даже не подозревает.

Я знал, что Викторина полгода назад развелась с мужем, заводским инженером.

— Почему вы намерены стать женой Богородского? — осторожно осведомился я.

— Хочу быть женой композитора.

Я знал, что Богородский далеко-далеко не Хачатурян, по характеру человек безвольный, бездеятельный и время от времени сочиняет заурядные песенки, спортивные марши, вальсы.

— Викторина, по-моему, это не то, что вам хочется. Вряд ли, позвольте заметить, вас устроит его ежемесячный гонорар, — довольно бесцеремонно сказал я, зная о некоторых взглядах и чаяниях своего коллеги.

— Пусть вас это не тревожит.

— Что ж, Богородский тихий, порядочный, скромный, — добавил я.

— Благодарю вас. Вполне удовлетворена вашим отзывом.

Опытный охотник расставил капканы, и композитор попался, бракосочетался с целеустремленной Викториной.

На свадебном ужине рядом с царицей-повелительницей Викториной жался плененный Богородский, словно его привели сюда под усиленным конвоем.

Единственный человек, кому дано было право в любое время посещать квартиру новобрачных, был я. Викторина возложила на меня обязанность играть с мужем в шахматы и прослушивать его новые произведения.

Богородский содержался словно под домашним арестом. Его постоянное место было у рояля. Прикованный композитор работал… С утра до вечера. Ежедневно.

Сперва он, как и раньше, писал невыразительные песенки, вальсы, торжественные марши… Сперва вид у него был по-прежнему невеселый, безразличный…

Постепенно его замкнутая, подконтрольная жизнь довела до отчаяния, вместо бодреньких песенок и маршей он стал писать грустные баллады, в которых явно слышалась тоска непонятого сердца, мечтательность, стремление к свободе.

Баллады обратили на себя внимание коллег Николая Богородского. Следующая ступень отчаяния вызвала к жизни ноктюрн, в нем уже звучала страстность, предвестник большого чувства, кстати, замеченный музыковедами.

— Что ты успел сегодня, Коленька? — ежедневно неумолимо спрашивала Викторина супруга, возвращаясь с работы.

Коленька добросовестно докладывал. В свободные вечера я прослушивал творческий отчет композитора-затворника. Нас угощали коньяком, вином. И разрешали прогулку по бульвару.

— Я столько работаю! — жаловался мне Богородский.

— Что поделаешь, — сочувствовал я ему, — такова наша участь.

— Если я не покончу с собой, то напишу что-либо значительное.

— Лучше второе, — советовал я.

Через год — Викторина устроила — Богородскому заказали ораторию для хора, солистов и оркестра. Дирижер перед самой премьерой поссорился с дирекцией концертной организации. И тогда Викторина добилась: дирижировал ораторией сам композитор.

За пюпитром стоял не угнетенный супруг Викторины, а гордый сокол, готовый вспорхнуть, чтобы ощутить радость полета.

— Оказывается, он более дирижер, чем композитор, — единодушно решили знатоки.

Еще через год воспрянувший Богородский написал симфоническую поэму «Эльбрус» и снова сам дирижировал оркестром.

Поэма достойно прославила Богородского как композитора и дирижера.

И он развелся с Викториной.

И НАСТАЛ ДЕНЬ

Великолепный синяк на левой скуле, отлично рассеченная губа, роскошно изорванный ворот рубашки успешно подчеркивали победоносный, счастливый вид Антона Филимонова, шагавшего домой.

Осчастливили Антона кулаки родного дяди, Ивана Порфирьевича, колотившие племянника в течение двух минут. Ровно. Антон, принимая удары дяди, торжествующе приговаривал: «Бей! Бей! Я тебя морально не так ударил». Притом улыбался. Надо заметить, ехидно. Ядовито.

И верно, моральный удар, нанесенный племянником родному дяде, был куда более чувствительным, чем его кулаки. Об этом и говорить нечего. (Вообще, близкие родственники мастера наносить моральные удары, в особенности племянники. Конечно, если этого хотят. Но это между прочим.)

Ровно два года Антон Филимонов мечтал об этих двух счастливых минутах.

Произошло это в позапрошлом году в день рождения тети Маруси, супруги дяди Ивана. Антон в тот день был физически изгнан в присутствии гостей. Прямо из-за стола.

— Вон! — прогремел Иван Порфирьевич и простер неумолимую длань в сторону дверей. — Вон из моего дома!

А дом у дяди Ивана был отменный. Хоть и деревянный. Стеньг крепостные, под шифером, сараи и пристройки фундаментальные, под железом, сад обширный, пасека завидная, одну корову дядя содержал в своем дворе, другую (неучтенную) — во дворе свояченицы, вдовы лесника. Свиньи Ивана Порфирьевича паслись в лесу, в нехоженых местах, где густо росли дубы.

В шестидесятых годах нашего времени дядя Иван отлично вел свои частные дела: прибыльно торговал свининой, медом, овощами, фруктами, молочными продуктами. И сам выглядел неплохо — пятидесятилетний крепыш с завидным ровным румянцем на тугих щеках при маленьких сереньких глазках из-под кустистых бровей.

Охраняли дядю справки двух родов. Одни свидетельствовали, что Иван Порфирьевич — заготовитель дальнего райпотребсоюза, уполномоченный неведомого южного колхоза по заготовке леса, собиратель лечебных трав для организаций здравоохранения. Другие — что у дяди радикулит, гипертония, сердечный недуг и язва желудка.

Необходимое примечание: ни одна справка (обоих родов) не соответствовала действительности, о чем доподлинно было, известно племяннику Антону, члену сельсовета, электромеханику лесопункта. Не раз похвальные попытки сельского Совета опровергнуть эти справки, как это бывает, оказывались тщетными.

Сознательному Антону также доподлинно было известно, что тетя Маруся и ее младшая сестра, старая дева 38 лет, артистически торгуют на районном базаре, куда их и свинину, и мед, и овощи, и масло, и творог, и прочее доставляет на грузовой машине другой племянник, тоже Антон, шофер районной автобазы, на рассвете каждого базарного дня.

И всем — дяде, тете, старой деве и несознательному шоферу — недурно живется при справках двух видов.

И надо было Антону, члену сельсовета, электромеханику лесопункта, за праздничным столом такое сказать:

— Ты, дядя Иван, настоящий лесной фермер, капиталист… И вообще кулак. Торгуешь и наживаешься за счет трудящихся.

Дядя Иван хотел было сманеврировать, налил племяннику Антону крупногабаритную рюмку и, насупившись, предложил:

— Ладно, ладно. Тут не сельсовет. Давай выпьем.

Но племянник, в ком не угасало общественное сознание, мало того, пояснил:

— Ты, дядя Иван, пошел в своего отца. Рассказывают, он тоже был жадным кулаком. Но ничего, настанет день…

Племянника прервала ершистая тетя Маруся, более решительная, чем дядя Иван.

— Помолчи, дурак!

А так как Антон все же не умолкал, то, наконец, раздался грозный, повелительный возглас дяди Ивана:

— Вон!

Изобличенный Иван Порфирьевич в пылу самолично вытолкал племянника из дома. При гостях. Под их пьяный смех. В позапрошлом году. И вот сегодня, в день рождения тети Маруси, член сельсовета, электромеханик лесопункта, намеренно отправился к дяде Ивану незваным гостем, чтобы нанести ему моральный удар с явным расчетом на успех.

Стол уже был накрыт в ожидании гостей. Конечно, Иван Порфирьевич не ждал морального удара со стороны Антона, который явился в его дом нежданно.

Но раз явился, дядя усадил племянника за стол. Но нежданный гость, даже не пригубив из крупногабаритной рюмки, приступил к сокрушающей информации.

— Тебе, Иван Порфирьевич, известно, что рядом с нашим селом начинает строиться большой лесохимический комбинат в порядке большой химии? — полуофициально спросил Антон.

— Как же… Известно. Дело хорошее. Государственное. Приветствую.

Дядя Иван имел в виду личную поставку рабочим будущего лесохимкомбината мясо-молочных продуктов, а также овощей. В порядке частной инициативы.

— Правильно. Такое строительство следует приветствовать. Так вот, мне, как члену сельсовета, поручено опросить граждан, кто как пожелает… Например, на месте твоего дома, Иван Порфирьевич, будет построен комбинатский автогараж на шестьдесят грузовых машин…

— Ладно, ладно… Брось шутить. Давай выпьем.

— Кроме шуток, дядя. План утвержден.

— Что, другого места нету?

— Тут вопрос водоснабжения комбината. Через твой двор пройдут трубы водопровода.

— А дом мой? А сад?

— Перенесут на другую сторону реки.

— Вы что?

— Не «вы что», а интересы государства.

— Как это «на другую сторону»? Там же низина, мокрота…

— Тогда, если пожелаешь, тебе предоставят хорошую квартиру в новом доме, с газом, ванной, балконом… А сам будешь работать на комбинате.

— Так я же болею. Кто этого не знает.

— Ладно, ладно… Люди знают, как ты на рассвете грузишь мешки картофеля на машину и в лесу тайком косишь траву для своих коров. И лес рубишь и дрова пилишь для своего дома.

— Нет на это моего согласия. И не будет!

— Как желаешь, дядя Иван. Только впритык к твоему двору все равно построят гараж, так что саду твоему не цвести, пчелам не летать, чистым воздухом тебе не дышать, покоя не видать: самосвалы круглые сутки спать не дадут.

— Вот за чем ты пожаловал, дорогой племянник?!

— Ага, — усмехнулся Антон. Ядовито. Ехидно.

Тут подслушивавшая тетя Маруся подала голос уже с порога:

— Мерзотник! Пришел обрадовать? Не посчитался с днем моего ангела.

— Он нарочно сегодня пришел! — возвестил дядя Иван. — Припомнить за то, что я выгнал его.

А дальше случилось то, что случается в такой неприятной для именинницы обстановке. Более решительная тетя Маруся приказала:

— Выгони его, Иван!

И без того распаленный безвыходным положением — так или иначе «лесная ферма» рухнет, — Иван Порфирьевич, не имея под рукой ни обреза, ни железных вил или другого оружия, двинул по скуле племянника кулаком, а затем торопливо стал колотить Антона как попало. В течение двух минут. Ровно.

И лишь тогда, когда прижатый к стене Антон, очевидно, не рассчитав, сильно толкнул дядю ногой в живот, а тот полетел на стол и рухнул вместе с ним на пол в сопровождении закусок и бутылок, печальному вестнику удалось выскочить в прихожую. Переводя дух, он уже оттуда крикнул:

— С днем ангела, тетя! Привет от лесохимкомбината.

Изгнанный (вторично) электромеханик уже не стал слушать, как запричитала тетя, завизжала ее сестра, старая дева, поднимавшие повергнутого Ивана Порфирьевича.

Покинув владения дяди, Антон Филимонов браво шагал по улице, все же огорченный. Он явно сожалел, что в сумерках никто не заметит его синяков, изорванную рубашку и не услышит вопросы любопытных: «Кто это тебя так?..» И ему не придется испытать полного удовольствия — поведать встречным, как он обрадовал родного дядю строительством мощного лесохимкомбината в районе их села.

Я ЖЕ ГОВОРИЛ ВАМ…

Это был удивительный день! Все хотели быть красивыми.

Три недели назад в селе Большие Березы столичная киногруппа снимала фильм «Песни весны». Заведующий сельским клубом Мартын Слива не отходил от режиссера и оператора. Шутка сказать, не каждый же день в Большие Березы приезжают мастера кино! Фильм снимали на берегу речки Синюхи на фоне в самом деле великолепных высоких берез. Сто раз в день с берега слышалось: «Я требую правду! Не позируйте. Зритель не поверит вам. Больше правды!»