Пригласительный билет

Надя смеялась. От души. Я это чувствовал. Но… пришла беда и, как всегда, нежданно. Мы встретили подруг Нади, и они гуляли вдоль берега. Надя познакомила меня с ними. И чтобы, очевидно, сразу завязать разговор, она сообщила им:

— Саша рассказывал мне содержание смешной кинокомедии «Девушка из совхоза».

Девушки тут же стали упрашивать меня повторить свой рассказ. И тут я почувствовал, что героем комедии становлюсь я. Разве я мог повторить то, что нафантазировал, чтобы занять Надю? Разве я мог запомнить сюжет моего импровизированного сценария?

— Пожалуйста, расскажите, — настаивали девушки.

— Саша очень хорошо рассказывает, — рекламировала мою фантазию Наденька.

Я попытался переменить тему.

— Смотрите, — сказал я, — белочка на дереве…

Маленькая курносенькая девочка простодушно заметила:

— Белочку нам показывает… — И чуть тише добавила: — Какой-то ненормальный.

Зато другая, взрослая девушка совсем ошарашила меня:

— Ах! Вчера на станции я видела афишу: в железнодорожном клубе идет «Девушка из совхоза». Пойдемте посмотрим.

— Пошли, — решили все.

Я посмотрел на реку: а не броситься ли мне с обрыва в набежавшую волну? Представляете себе, Надя и ее подруги пройдут туда и обратно десять километров, посмотрят унылый фильм и, несомненно, скажут Наде: «Какой же твой Саша…» Нет, они не скажут «фантазер», а что-то более разительное.

Я посмотрел на часы.

— Как раз и проводим вас к поезду, — сказала чуткая Надя.

Меня это устраивало. Как только придем на станцию, сразу сяду в поезд и укачу. И прощай Березка в цвету, враль всюду не в чести.

Двинулись в сторону станции. На полпути, извольте радоваться, нас настиг дождь. Как в кинофильме. Проверьте: в девяти из десяти фильмов в самый драматический момент идет дождь.

Девушки догадались и захватили прозрачные накидки; они сняли туфли, спрятали их под накидки и, смеясь, босиком шагали по проселочной дороге. Две из них, накрывшись одной накидкой, другую, соломенного цвета, куцую, уступили мне. Я сдуру, чтобы не отставать от компании, тоже снял туфли и закатал брюки. Но накидка никак не защищала меня от проливного дождя. Я ее набросил на голову и тем самым сузил кругозор, я видел лишь то, к чему прикасались мои ноги. Оказывается, я шел по краю кювета, наполненного глинистой жижей, и, конечно, съехал в него. Съехал в сидячем положении. Выбрался из кювета красивый… И опять курносенькая злая девочка заметила:

— Какой-то недотепа, все идут по дороге, а его в канаву тянет. Кавалер!

Я хохотал вместе со всеми. Как вы понимаете, мне было смешно. Очень!

«Так тебе и надо. Не фантазируй», — занимался я поздней самокритикой.

Пришли на станцию. Дождь, конечно, немедленно перестал. Девушки вымыли ноги под краном и надели сухие туфли, я же свои полуботинки основательно искупал в канаве. Я даже не мог присесть на скамью.

А ведь я хотел как лучше… Ведь я старался прославлять наше киноискусство, ратовал за настоящую кинокомедию.

Кое-как надев туфли, я отвел Наденьку в сторонку и покаялся, что придумал свою кинокомедию. Наденька посмотрела на меня чистыми, ясными глазами и улыбнулась:

— Не сердитесь… И я позавчера смотрела «Девушку из совхоза». Ничего в ней смешного нет. Но мне нравилось, как вы рассказываете.

— Но что скажут ваши подруги?!

— Пусть сперва посмотрят. А мы погуляем. Мне просто хотелось проводить вас в компании.

Вот когда я почувствовал себя подлинным героем… настоящей кинокомедии. Благодаря милой, чудесной Наденьке, девушки из совхоза, которая, очевидно, незнакома нашим сценаристам и кинорежиссерам.

Говорят, что они даже не намерены знакомиться с ней. Но это, вероятно, только слухи.

РАССКАЗ ЧЕЛОВЕКА С ЮМОРОМ

Я человек не без юмора, в этом, я надеюсь, вы не сомневаетесь. И демократичный. Не терплю угодничества, а тем более заушательства. И абсолютно терпим к критике. Это мои основные достоинства. Говорю откровенно, ибо скромность тоже имеет предел. Не так ли?

Это о себе. Теперь о другом.

Сижу вечерком дома. Через десять минут включу телевизор. Смотреть, собственно говоря, нечего, но и делать нечего и тем более читать…

В столовую входят двое: мой младший сын, Витя, и его ровесник, друг и приятель Вити, шестилетний Коля, прямо скажем, удивительный мальчик, обладатель потрясающей памяти. Прочтите ему один раз любую сказку, он вам повторит ее точь-в-точь, со всеми подробностями, не перепутав ни одного имени.

Друзья пришли смотреть телепередачи. Коля важно уселся в кресло, Витя пока мечется по квартире, чего-то не найдет. Скорее всего — самого себя… Смешно? Правда?

Коля, воспитанный мальчик, чтобы не дать мне скучать, сообщает:

— Говорят, что вы, Николай Гаврилович, индюк.

— Кто сказал? — удивился я.

— Все говорят.

— Где ты слышал?

— Мы смотрели у Бориса Павловича по телевизору «Верные друзья». Это старый фильм, вы, наверное, видели его… И там есть такой индюк. Одним словом, барин, как вы.

Смешно? Правда? Я, конечно, рассмеялся. Мало ли кто говорит. Но все же интересно: кто сказал? Меня, безусловно, определение некоего Бориса Павловича не трогает, но все-таки занятно.

— Уже время, можно включать, — заметил Коля.

Включаю. И, как бы невзначай, спрашиваю:

— В какой квартире ты смотрел «Верные друзья»?

— У Бориса Павловича.

— Это он сказал, что я барин?

— Пожалуйста, не мешайте, — отмахивается Коля.

Появляется мой Витя. При нем, вы понимаете, неудобно допытываться. Коля может еще и не такое сообщить… Но кто этот Борис Павлович? Мучительно припоминаю, кто же он. И жены, как назло, нет дома. Вечно ее нет, когда она чрезвычайно необходима. Одна надежда, сейчас окончится мультипликационный фильм, на экране появится что-то нудное, и я снова обращусь к Коле. Просто любопытно, значительное ли лицо этот Борис Павлович и откуда ему известно, что я индюк.

Телевизор верен себе: на экране то, что требовалось, какое-то лицо говорит что-то тягучее.

— Коленька, где работает Борис Павлович? — осторожно начинаю я.

— Странно… В вашем институте.

— И живет в нашем подъезде?

— Да. Все говорят, что вы не замечаете людей. Идете к своей машине и выглядите, как индюк.

Коля выговаривает каждое слово четко, ясно. Не иначе будущий Игорь Ильинский, та же обличительная сила в голосе. Но… скоро вернется жена, и я все узнаю. Надо успокоиться. Подумаешь, какой-то Борис Павлович! Хотя… может, и не «какой-то». Но глава НИИ — я, так что никакой Борис Павлович не страшен. Смешно, правда?

Да, но как он может при детях так говорить о взрослом? Это в самом деле возмутительно. Я принципиально возмущаюсь. Официальным тоном обращаюсь к Вите:

— Ты знаешь Бориса Павловича, он живет в нашем подъезде?

— Не знаю, папа.

Тоже мне орел, ничего не замечает. А Коля молчит, он слушает, ему непременно надо запомнить, о чем бормочет какой-то дядя.

Кем же работает в НИИ злополучный Борис Павлович? В институте порядочно сотрудников. Вообще я человек демократичный, многих сотрудников знаю в лицо, но почему не припомню такого… Бориса Павловича? Смешно, правда? Конечно, я рассмеялся.

Снова спрашиваю Колю, осторожно, не назойливо:

— Коленька, голубчик, кем работает Борис Павлович?

— Разве вы не слышали? Его же объявляли.

— Кого?

— Бориса Павловича. Это же он говорит о новой электротехнике. Посмотрите.

Я повернулся к экрану. Верно. Научный сотрудник, заведующий экспериментальной лабораторией моего НИИ, Борис Павлович Иванов. Это он на экране.

Я человек с юмором и абсолютно терпим к критике, но почему-то в эти минуты не глядел на экран. Очевидно, что-то другое занимало меня. Я, конечно, рассмеялся.

Смешно, правда?

ПОЧЕМУ?

Я сопровождал будущую молодую чету, моего двоюродного брата Алешу Снегина и его Верочку, за неделю до их свадьбы. Ехали мы теплоходом вниз по Оке. Алексею предстояло вступить в права наследника, скончалась его одинокая тетка — бывший сельский врач и вдова лесничего, завещавшая ему дом на высоком берегу, сад и прочее домашнее и усадебное имущество. Сопровождал их по дурости, от нечего делать. Правда, Алеша решил стать домовладельцем после свадьбы, но Верочка настояла:

— Поедем сейчас. И Митя пусть с нами едет.

Мне никак не хотелось тащиться по реке, чтобы обозревать теткин дом, яблоневый сад и будоражить в себе чувства частного собственника, которые, несомненно, дремлют в душе даже архисовременника. Может быть, я не прав, но не в этом дело.

Собственно говоря, я уступил просьбе Верочки, чистого, голубоглазого современного ангела, застенчивого, скромного, которому отказать в чем-либо не хватает сил и мужества.

«Нет, пора и мне влюбиться в такую же душевную Верочку и жениться», — мечталось мне, глядя на них, воркующих у плетеного фальшборта.

Приехали. Наследственный дом заслонил пышный сад, огороженный аккуратным зеленым штакетником. Открыли калитку и единодушно умилились: чуть в стороне увидели старинный колодец со скрипучим воротом. Сруб колодца окаймлен был белым плоским камнем, а над колодцем склонилась нежная ива, достойная кисти художника-реалиста.

— Какая прелесть! — восхитилась Верочка. Глаза ее голубые, чистые, ангельские, клянусь, увлажнились от восторга.

Мы с Алексеем безмолвно, молитвенно молчали, нас захватили лирические чувства Верочки.

Скрипнула калитка, и показался мальчик-подросток с ведром. Кивнув нам, паренек надел на цепь ведро и пустил ворот.

— У вас нет своего колодца? — спросила его Верочка.

— Есть. А для самовара все берут воду здесь, — ответил паренек.

— Как это все? Странно. Алеша, по-моему, это надо прекратить, — сказала Верочка.

Мы рассмеялись, нас развеселила шутка голубоглазого ангела.

— Я вовсе не шучу. Мы в августе будем здесь отдыхать. Зачем же нам постоянно слышать этот скрип…

— Вот в августе и запретим, — улыбаясь, сказал Алеша.

— Нет. Запретить надо сейчас, — настаивала Верочка.

Алексей пошел по дорожке навстречу высокому старику в рыжих лыжных брюках, а Верочка обратилась ко мне:

— Как вы, Митя, считаете, я права?

— Безусловно! — с подлой интонацией в голосе согласился я.

Алексей познакомил нас со стариком — Тимофеем Ивановичем, который тут же поспешил в дом.

— Кто это? — спросила Верочка настороженно и строго.

— Это старый друг, школьный товарищ покойной тетки; он и жена его живут здесь много лет, как ее друзья. Тимофей Иванович развел этот сад, ремонтировал дом и вообще…

— Чувствует себя хозяином? Да?

— В какой-то мере, конечно, — уже вяло, тускло ответил Алексей.

— И еще долго они будут проживать в нашем доме?

— Верочка… Как ты можешь так… — мямлил сконфуженный Алеша, краснея и не решаясь взглянуть на меня.

Я, чувствуя его состояние, в душе возмущался вместе с ним.

Из дома торопливо вышла радушная старушка, жена Тимофея Ивановича, и устремилась к нам, оживленная, приветливая.