Детектив и политика 1991 №6(16)

Первой в гостиную вошла генеральша, сияя брильянтами и кружевами, за ней — госпожа Ваня, столь тихая и невзрачная, что ее будто и не было вовсе. За ними — комиссар Ваня и полковник Зайбт, как всегда сияющий, точно наряженная елка. Заключали шествие советник, со всегдашним своим холодным выражением лица, и Вики. Елка мерцала свечами, ветви ее прогибались от шоколадных фигурок, стеклянных шаров и серебристых гирлянд, на ковре под елкой лежали свертки и пакеты, а на верхушке, почти под потолком, горела большая золотая звезда.

Гости и хозяева при звуках музыки из приемника обменялись подарками, раскрыли коробки, пакеты и свертки и поблагодарили друг друга. Вики точно со стороны слышал свой голос. Он вежливо поблагодарил комиссара с женой, генеральшу и экономку (она тоже купила галстуки), только камердинер, который не присутствовал, не услышал благодарности за книгу о путешествиях. Вики был доволен, что никто не обращает внимания на его странное состояние. У елки на столиках стояли подносы с бутербродами — красная и черная икра, вазы с печеньем и пирожными, которых не ела госпожа Ваня, торт из мороженого, вино, кофе, коньяк, сок…

Вики взял стакан ледяной воды и мороженое — самое подходящее при этой его усталости и затуманенной голове — и с каменным спокойствием ждал, что советник вот-вот заговорит о часах, которые сияют на его руке, и о Барри. Ничуть не бывало, советник стал рассуждать… о рождественском печенье…

— …но тут случилась незадача. Когда печенье стояло в духовке, на две минуты выключили электричество, произошло что-то в сети — по-видимому, перегрузка. Бетти не заметила, и печенье пеклось на две минуты меньше… Вообще-то особой разницы нет, но мы так и не свыклись с электрическими лампочками, зажигаем на елке свечи — жена-покойница говаривала, что технический прогресс и поэзия несовместимы.

Советник плеснул себе коньяку и продолжал развлекать гостей:

— Однажды Камилла вымыла рюмки щелоком, по ошибке, разумеется, хрусталь немыслимо сверкал, но отдавал мылом, только коньяк можно было из них пить. Потом еле отмыла рюмки под струей.

Такими вот мелкими домашними происшествиями он, по своему обыкновению, забавлял гостей. Камердинер, будь он здесь, сказал бы, что у господина советника своеобразная манера балагурить. Вики же она казалась просто глупой. Госпожа Мейербах решила вставить свое слово:

— Я, конечно, всегда чем могу помогу. Почистить овощи… горох вылущить. Бетти трудно управиться, хотя у нее на подхвате Камилла.

Генеральша давала понять, что и хотела бы помочь на кухне, да вот не успела.

— Столько труда и хлопот стоит вся эта варка, готовка, такой роскошный стол — это вам не шутка!.. — воскликнула госпожа Ваня, выражая таким образом свое восхищение приемом. — А подарки какие прекрасные — хоть в витрину выставляй… — Госпожа Ваня имела в виду чашки, которые получила от советника.

Полковник Зайбт выпил вина и стал вспоминать Студенческий союз.

— Помню Рождество в замке Бук, — весело обратился он к Хойману и госпоже Мейербах, — местный помещик прислал нам с лакеем молочного поросенка. И помещичья дочка пришла. Из наших были Ценгер, Гётц и Дессеффи.

— Ну да, тот самый Дессеффи, который поджег сенной сарай, считая, что я отбиваю у него девицу, — подхватил советник.

Зайбт засмеялся, выпил еще вина и стал вспоминать о Мейербахе, о том, как он получил генеральский чин, о его работе председателем Союза, о его прекрасном характере.

— Вообще он возглавлял его еще в бытность свою майором, — любезно уточнила вдова генерала, — он вас очень любил, возлагал на всех большие надежды. А протез ему настолько не мешал, что с ним ему было даже сподручнее, чем с рукой…

Тут прозвучало имя Бернарда Растера.

— Муж частенько вспоминал Растера. — При этих словах Вики вскинул голову и стал прислушиваться к рассказу генеральши. — Весь его незаурядный облик. Господин Растер прислал мне в подарок барельеф — пираты берут корабль на абордаж — и обещал зайти после Нового года.

"Если его не посадят", — усмехнулся Вики и впервые за вечер вступил в разговор.

— Бернард Растер, — собственный голос Вики тоже слышал как сквозь туманную пелену, — сумел спустя тысячу лет доказать, что папа Климент II был убит, отравлен в городе Бамберге, об этом все газеты писали…

— В "Экспрессе" что-то было, — сухо, с каменным лицом отозвался советник, — но никто не доказал, что папа был убит. Комиссия установила, что он умер от отравления свинцом.

— Это одно и то же, — засмеялся полковник Зайбт, — не совершил же он самоубийство!

— Если уж придерживаться фактов, — уточнил комиссар Ваня, — содержание свинца в останках, установленное через тысячу лет, не является неопровержимым доказательством убийства. Однако предположение весьма правдоподобное.

— Я читала об этом в "Свете", "Мониторе" и "Народной газете", — вставила госпожа Мейербах, — там все изложено подробнее, чем в "Экспрессе". Рим в то время воевал с императором Генрихом III, который вел себя весьма вероломно. Преемник Климента II Даманас тоже был отравлен, в следующем году.

Заговорили о библиотеках, и Вики показалось, что тему Растера замяли, но все же он был удовлетворен: сказал что хотел, небезрезультатно — отца не очень-то поддержали. Сквозь туман он видел, что советник недовольно насупился. И все ждал, когда же он заговорит о золотых часах, не заметить их у него на руке невозможно, и приготовился дать отпор. Но ничего подобного не потребовалось. К нему с улыбкой склонился комиссар Ваня.

— Вики, тебе осталось учиться всего полтора года. Ты уже решил, чем будешь заниматься?

Вики неожиданный вопрос застал врасплох, но не вывел его из состояния спокойствия, не рассеял туман. Он сразу представил себе летнюю поездку с Барри в Турцию, представил Измир и Стамбул и беспечно улыбнулся.

— Не знаю, закончу ли я вообще гимназию.

— Отчего же не закончить? — хмыкнул Зайбт. — Ясно, закончишь. Выучишься на юриста, как Март, или займешься криминалистикой, чтобы продолжить семейную традицию.

Хойман не мог не вмешаться.

— Для изучения права и криминалистики требуются особые способности, быстрая реакция и крепкие нервы, — медленно цедил он слова, глядя куда-то в сторону. — Служба в полиции мало отличается от военной.

— Можно и медициной заняться, тут уж нужна отзывчивость, — заметил полковник.

— Да, но и твердость, — уточнил Хойман, наливая вина.

— У Вики скорее всего… — задумчиво протянул Ваня, вглядываясь в его красивое бледное лицо, серые затуманенные глаза, — скорее всего склонность к искусству.

— Он никогда не любил рисовать, — возразил Хойман, — не играл ни на рояле, ни на гитаре, не пел — значит, нет способностей. Нужна ведь еще и подготовка.

Вики глядел на елку, на догорающие и уже догоревшие свечи и чувствовал в себе абсолютное спокойствие, будто и не о нем шла речь.

— Вики мог бы, скажем, стать актером, — высказала свое мнение и генеральша Мейербах.

После паузы, заполненной детскими голосами, хором поющими по радио колядки всех стран, заговорил Хойман. Слова его так резали слух, что Вики впору было встать и уйти, но он сидел все с тем же спокойствием, уставясь на гаснущие свечи. Хойман обрушился на молодежь:

— Они так распущены, совершенно не желают думать о будущем. — Взгляд его тоже проследовал к елке. — Заканчивают школу и понятия не имеют, что делать дальше. Самолеты, океанские лайнеры, компьютеры интересуют только рабочую молодежь, детей же имущих классов не интересует ничего. Разве что вечеринки, вино, джаз, фильмы, путешествия… Зачем им стараться — квартирами, машинами они обеспечены в семье уже с первого дня своего существования. Вот и растет преступность, употребление наркотиков. От пресыщенности одних и бедности других. От недостатка жизненных целей. От погони за новизной, а по существу — из-за отвращения к жизни. И куда же придет наше общество? К вырождению и распаду. Когда я учился… Да. Так вот: от пресыщенности и отсутствия жизненных целей молодежь превратилась в деструктивную стихию. Не знают, чем заняться, не умеют строить и созидать, потому только разрушают и уничтожают. Бросаются в оппозиционерство, экстремизм, увлекаются разными химерами. На демонстрации ездят, вырядившись в сверхмодные одежки, в "бьюиках" и "мерседесах", а подле очередной демонстрации протеста — неизвестно против чего — за углом их ждет личный шофер, чтобы отвезти на престижный пляж. Если вырождается молодежь, вырождается общество. — Советник говорил, обращаясь к погасшей елке. — Воспрепятствовать вырождению молодежи — значит спасти общество. Общественности стоит разобраться, где первичные и где вторичные причины деградации. Устранить первичные причины — дело политиков. Остальные обязаны устранить родители, школа и… мы.

Под звуки рождественских песен, распеваемых по радио детскими голосами, советник стал объяснять, что должно подлежать уголовному наказанию:

— Продажа алкогольных напитков и табака юношам и девушкам до восемнадцати лет, распространение всяких сомнительных фильмов, газет и журналов. А за продажу подросткам наркотиков — тюрьма со строгим режимом. — Хойман издал странный какой-то хохоток. — Кстати, знаете, какие в Турции предусмотрены за это сроки? От одного года до пожизненного заключения. В регистратуре каждого отеля висят соответствующие выписки из законов. Они применяются не только к туркам, но и к иностранцам.

И советник перечислил еще кой-какие меры, которые предупредили бы деградацию молодежи, а тем самым и общества. Договорил он, когда детские голоса по радио отзвучали. В комнате воцарилась удивительная тишина, гробовая, как подумал Вики, и в его затуманенной голове снова всплыли мысли о золотых часах, о Барри. Но их вскоре вытеснила зазвучавшая из приемника старинная музыка, а тут и полковник Зайбт заговорил:

— Свечи догорели, пора менять. Есть у вас еще? — Он подошел к елке, нагнулся и поднял с ковра коробку со свечами. — Да, — согласился он, — что-то предпринимать, конечно, нужно, а не то мы скатимся в пропасть. Наша золотая молодежь действительно не знает, куда себя деть. Но надо и меру знать. Мы, Виктор, если помнишь, тоже были молодыми. Запретить школьникам пить разбавленное вино? А что скажут в наших винодельческих краях? — Полковник стал менять свечи и неожиданно спросил: — Кстати, что в Оттингене?

У Вики бурно заколотилось сердце.

Он давно ждал разговора на эту тему. И считал, что уж кто-кто, а госпожа Мейербах не обойдет ее, ведь у нее внук. А то и сам советник заговорит — у него голова постоянно этим забита. И хотя Вики отказался от самостоятельного расследования и не ждал с нетерпением новых данных по делу, они стали не нужны, тем не менее сразу напрягся. Итак, тема была затронута, и затронул ее Зайбт.

Вики сидел и слушал спокойно, как в тумане, вот только сердце вдруг заколотилось. Госпожа Мейербах вздохнула, за нею вздохнула и госпожа Ваня, жена комиссара.

Затем заговорил Хойман:

— Ужасный случай, но это еще не все. Со вчерашнего утра среди жителей города нарастает уму непостижимая паника.

— Что же тут удивительного! — Госпожа Мейербах пожала плечами в брюссельских своих кружевах. — Родители в страхе. Я тоже, у меня ведь внук.

— Можно, конечно, понять, — с каменным лицом согласился Хойман, — но это уже перешло в истерию. И началась она после очень сухого сообщения, которое мы пропустили в печать. Я уже не говорю о том, что за вчерашний день нами получены сотни телеграмм от родительских комитетов со всех концов страны. Сверх того, нам присылают письма с угрозами, прямо-таки пышущие ненавистью. Один мельник с севера попрекает нас — мы-де, налогоплательщики, вас содержим. Вот как далеко зашло, — саркастически хмыкнул советник. — За два дня вы не нашли убийцу — за что жалованье получаете? Сухая информация в газете — и вот результат. Если бы не Рождество, представляю себе, что бы сегодня печатали газеты. Шабаш бы начался. А сегодня пришлось отдать полосы Рождеству Христову. Люди падки на сенсации, и журналисты соревнуются, кто больше им в этом потрафит. Фантазия их безгранична, и неизвестно, что они внушат читателям, если еще через два дня преступник не окажется за решеткой. Разразится катастрофа…

— Люди взбудоражены, — отозвался полковник, зажигая елочные свечи. — А как вообще-то обстоят дела? Напали на след?

— Следствие идет день и ночь, — отвечал Хойман, — у нас достаточно материалов — сообщений, протоколов допросов и бесед, много, конечно, несущественного, люди рассказывают и то, чего не знают, выдумывают, фантазия работает у них не хуже, чем у газетчиков. Особенно отличаются этим оттингенцы. Наперебой засыпают сведениями, кто кого видел 22 декабря. Какой-то неизвестный продавал на площади ветки омелы. В писчебумажный магазин пришел странный покупатель за фольгой. Почему он показался странным? Из-за пенсне, которое теперь никто не носит. Одна женщина видела возле собора цыганку, ровно в полдень. И мы обязаны все это записывать, ведь наперед неизвестно, что может сгодиться. Полиция на ногах уже двое суток, но это никого не волнует, судят по результатам. Вот мельник и написал: "За что вам только платят?.." — С брюзгливым видом советник обернулся к радиоприемнику — начиналась трансляция песнопений из Сикстинской капеллы.

Госпожа Мейербах резюмировала:

— Итак, с одной стороны, вас ругают, с другой — засыпают всякими небылицами. Но давайте вспомним о Книппсенах, их положение ужасно. Как представлю себе нынешнее их состояние… за два дня до Рождества убивают сына…

Госпожа Мейербах прижала руку к груди, к сверкающей броши на кружевах, и скорбно склонила голову, а госпожа Ваня вздохнула и подняла глаза на мужа.

— Жена Книппсена, — сказал комиссар, — со вчерашнего вечера находится в лечебнице нервных болезней в нашем городе. Сам Книппсен сегодня с детьми в Оттингене, в семье архивариуса. Думаю, соседи не оставят их в беде. В ту же клинику профессора Гранца направлен и сын акушерки Дадельбек — он последним, не считая преступника, разговаривал с убитым. Мальчик, вероятно, был очень привязан к бедному Юргу, несчастье совершенно его подкосило.

— Остальных детей тоже, — вставил Хойман, — но не до такой степени. Дадельбек самый из них впечатлительный, да еще последним с ним расстался. Эрвин, — окликнул он Зайбта, — когда зажжешь все свечи, посмотри, там еще должна быть коробка с бенгальскими огнями.

Пел хор Сикстинской капеллы. Генеральша озабоченно сказала:

— Вот господин полковник спросил вас, нашли ли вы какие следы. Если бы что-нибудь обнадеживающее попало в газеты, люди хоть немного бы успокоились… Хоть какой-нибудь результат…

— Ну что вы, разве их успокоишь… — махнул рукой Хойман, наблюдая, как полковник Зайбт прикрепляет к ветвям бенгальские огни. — Да мы и не имеем права давать журналистам преждевременную информацию. Газеты не раз оказывали нам медвежью услугу, публикуя предварительные данные по следствию. — Лицо советника стало холодным и жестким. — У нас на подозрении Стопек. Его мать из Кракова. Очень красивый, между прочим, город, мне дважды приходилось там бывать. Подозреваемый лишь родился в Кракове. Жил в других местах. Три года назад был осужден в Бельгии за соучастие в убийстве девушки шестнадцати лет. Его приговорили к десяти годам. И ему удалось то, что в настоящее время удается, может быть, одному из тысячи, — совершить побег…

— Неужели это вообще возможно? — удивилась госпожа Мейербах.

— Мало того, — развел руками Хойман, — он ухитрился замести следы и добраться сюда к нам. То ли с фальшивым паспортом, то ли без него, во всяком случае, ему удалось достать подложные документы, деньги и одежду, и он проживал в нашей стране под фамилией Брикциус. Подозрение, что Брикциус и Стопек одно лицо, к сожалению, появилось лишь в начале декабря. О нем проговорился кто-то из преступного мира. И только тогда стало ясно, что это тот человек, которого мы разыскиваем — кроме прочего, и в связи с детоубийством.

— Он уже сознался? — спросила генеральша.

Хойман переглянулся с Ваней и усмехнулся:

— Нет. Его ведь еще не поймали.

Полковник Зайбт уже развесил все бенгальские огни и теперь зажег один из них, прыснувший искрами.

Госпожа Ваня поглядела на торшер в углу и люстру, точно хотела погасить их, но не тронулась с места, ограничившись назывным предложением.

— Очень умный убийца, — сказала она, глядя на огонь.

Ваня, тоже засмотревшись на снопы искр, ответил:

— Ошибочно считать, что убийца разумнее нас, если мы его не задержали. Обычно такие преступники — весьма ограниченные люди. Их выручает не интеллект, а инстинкт, хитрость и коварство.

— Кроме того, им помогают другие, — добавил Хойман. — Не сам же он доставал бумаги, одежду, деньги — кто-то его всем этим снабдил. Брикциус — слабоумный психопат. Сведения из Бельгии и Польши доказывают, что он почти что сумасшедший.

— Кто же ему помогает и с какой стати? Кому он нужен такой? — удивилась госпожа Мейербах.

— Преступный мир — и скорее всего именно потому, что он таков, какой есть, — ответил советник.

Вошла экономка Бетти, и на столе появились высокие бокалы и шампанское в ведерке со льдом. Хойман поблагодарил кивком и составил бокалы в ряд.

— Значит, других подозреваемых нет, — улыбнулся Зайбт. — А что скажешь, Виктор, о наших пистолетах?

Хойман достал бутылку из ведерка и стал медленно вытаскивать пробку.

— За исключением нескольких, в том числе и того пистолета, который потерян в Египте, копенгагенского и твоего, все остальные в наших руках. Завтра, в первый день Рождества, мы вернем оружие владельцам. Не за что ухватиться.

Пробка выстрелила в потолок. Хойман твердой рукой, с каменным лицом разлил шампанское.

— Пройдут праздники, и во всех газетах начнется свистопляска. Через шесть часов после оттингенской находки мне звонил министр и спрашивал, не подключить ли Интерпол.

— Ничего удивительного, — отозвался Зайбт, — три убийства за четыре месяца, убийства детей. Но ты ведь сам сотрудник Интерпола…

— Он этого в расчет не принимает, — нахмурился советник. — Его-то ни при каких обстоятельствах не уволят, все на наших плечах. Министр понятия не имеет ни о криминалистике, ни о работе полиции, хоть и был прежде председателем суда.

Все подняли бокалы.

— Будем здоровы, — не очень весело провозгласила госпожа Мейербах.

— Будем здоровы, — повторил Ваня.

— И желаем вам поскорее задержать убийцу, — заключил полковник.

Догорели бенгальские огни, отзвучали хоры.

Вики улыбался, сердцебиение утихло, хотя усталость не проходила. Лицо его заливала бледность, туман вокруг сгущался, но спокойствие не покидало его.

Разговор об Оттингене показал, что отец встревожен. "Его не уволят", — сказал он о министре.

На елке горели новые свечи. По радио звучали старые американские "вечнозеленые" песни, а Вики косился на часы и думал: "Он уже сто раз мог заметить, что часы у меня. Отчего же он молчит? И о Барри не упомянул. Из-за гостей? Ждет, пока уйдут?.." Он оглядел сидящих за столом, задержал взгляд на Хоймане, на холодном, жестком его лице, на ледяных глазах, прикованных к пустым бокалам.

Вики видел всех в неверном свете свечей, туман сгущался. Ваня, его жена, генеральша, полковник, экономка — все напоминали скелеты медвежат, тонущие во мгле. Разговор оживился, но Вики почти не слушал, смотрел на часы и думал о Барри, о Грете и ее подарке. О том, что утром они уезжают на неделю в горы. О том, что в летние каникулы он вместе с ними поедет в Турцию.

Свечи еще не догорели, "вечнозеленые" песни еще не отзвучали, когда госпожа Ваня вдруг встала и своим тихим, бесцветным голосом проронила: "Ну что ж, пора потихоньку собираться". Хойман возразил, что еще рано, нет еще и двенадцати, будь здесь камердинер, непременно подумал бы: "Господин советник соблюдает приличия", тем не менее гости один за другим стали подниматься. Полковник погасил свечи, и все вышли в зал со свертками и пакетами. Вики прощался со всеми первым, ему хотелось поскорее уединиться в своей комнате. Прощаясь с генеральшей, стоявшей уже в черном своем пальто и ужасной мохнатой шляпе с бантом, он вспомнил кошку из карманной игры. А госпожа Ваня выглядела нездоровой и бледной, хоть и не ела уху…

Поймав на себе взгляд комиссара Вани, Вики улыбнулся ему, а полковник Зайбт, хлопнув Вики на прощание по плечу, проговорил:

— Хорошо тебе, каникулы, можешь спать хоть до двенадцати, а нам через три дня на службу.

У Вики в комнате было жарко, и он приоткрыл окно. Снова шел снег, крупные хлопья падали на гараж и дорожку, подмораживало.

Напротив, у Растера, освещены были все окна, там праздник продолжался, "а у нас кончился раньше времени", — сказал себе Вики.

Он закрыл окно, разделся и лёг. Лежал бледный и усталый, в глазах стоял туман, но на душе было покойно.

"Обошлось, — думал он в темноте, — никто ничего не заметил".

Он прислушался. Вот сейчас, когда гости уже разошлись, раздадутся шаги, и он войдет. Вики снял часы, положил на столик. Снова вслушался. Нет, шагов не слыхать. В ближайшем соборе зазвонили колокола. Из столовой или из гостиной, где стояла елка, слышалась музыка.

Вики улыбнулся, вздохнул с облегчением и заснул.

XV

Чудеса да и только — на вилле Хоймана время словно остановилось. После напряжения, конфликтов и потрясений наступил мир и покой. Не только в сочельник, но и в первый день Рождества советник не упомянул ни о часах, ни об отношениях с Барри, ничего не сказал он и на следующий день… Что же это, как не остановка времени? И Вики, и камердинеру, и экономке казалось, что произошло чудо. Неужели советник уступил? Неожиданно уступил после объявленного ультиматума?