Детектив и политика 1991 №6(16)

Проснувшись в первый день Рождества еще затемно, Вики побежал в холл к телефону, чтобы застать Барри до отъезда и рассказать все в подробностях о вчерашнем вечере.

Вики нервничал и глотал слова, а Барри, смеясь, успокаивал его:

— Видишь, а ты не верил, говорил, что он никогда ничего не забывает и ни от чего не отказывается. Камердинер и Зайбт были правы. Если он не упомянул ни обо мне, ни о часах, то и в Турцию тебя отпустит. Кажется, все обошлось.

— Он молчит, — почти шептал Вики, — но это еще ничего не значит. У него теперь только оттингенское убийство в голове. Да, вот еще что… Я из холла говорю. Ты слышишь меня? Приходится тихо… Знаешь, я вчера и позавчера принимал один очень сильный порошок… От него такое чувство, будто устал, но зато все как в тумане, все спокойно и ничего не страшно…

Чувствовалось, что Барри на другом конце провода посерьезнел.

— Я не знаю, как называется лекарство. — Вики заговорил еще тише: — Мама принимала, когда заболела, на коробке только буква "Р". Мне они здорово помогали, иначе я не выдержал бы. Наверное, еще приму, мне как-то опять не по себе.

— Лучше выспись как следует, — ответил Барри дрогнувшим голосом, — если тебе нужно успокоительное; лучше с кем-нибудь посоветуйся. Не принимай больше этих порошков. Ладно, я вернусь, разберемся. — И продолжал оживленно: — Мы раньше девяти не поедем, мать с сестрой не соберутся. Надо было и тебе с нами. Все вокруг катались бы на лыжах, а мы им назло так просто бродили бы… Что я там делать один буду, ума не приложу. Но второго января утром вернусь как пить дать. И сразу же позвоню…

Барри уехал, и Вики остался на два дня один. Все складывалось неплохо, дома были лишь камердинер и Бетти, советник почти не показывался. Всю неделю он уезжал еще до света в служебном "шевроле" и возвращался поздно ночью. Где бывал и что делал, домашних в известность не ставил. Знали только, что в один из вечеров он присутствовал на приеме в иранском посольстве, а за день до Нового года был в опере, видно, не сумел отвертеться. Вики связывал покой в доме с отсутствием отца. У него, наверное, просто нет времени для разговора с Вики. Но нет, если бы хотел повидаться с ним и как-то наказать, нашел бы время. Вики иногда делился этими мыслями с камердинером.

— Не могу объяснить себе, — сказал он однажды камердинеру, когда тот, переделав все дела, пришел к нему посидеть, — отчего это он так внезапно изменился? Почему ничего не говорит о часах и о Барри? Или голова у него так забита Оттингеном, что он позабыл?

— Может быть, и так, — ответил камердинер с бесстрастным выражением лица. — Я сам думаю об этом с праздника, на котором тут не был. Предположим, он так занят, что все забыл. Когда, скажем, скрипач готовится к концерту, он не станет отвлекаться на разбитое окно. Но, сдается мне, дело не в этом. — Камердинер, сохраняя величественную неподвижность, покачал одной лишь головой и, заметив, как Вики насторожился, сказал с улыбкой: — Рассуждая логически, он мог бы по занятости отложить все на потом, если бы не назначил срока. Но он назначил вам срок. Поставил ультиматум. До 24 декабря. А дата для господина советника значит много. Он не мог забыть. И не в занятости дело.

— А в чем? Вы думаете, он уступил? Подумал и уступил?

— Думаю, да. Все дело в санкциях. Я говорил уже вам, что он не может применить никаких санкций. Из дому вас не выгонит, из-за огласки. Не может установить попечительский надзор — это же его семья, он напрочь испортил бы себе тем самым репутацию. Причем надзор по закону можно назначить только до восемнадцати лет. Одно остается — мы с вами такой вариант еще не учитывали и не обговаривали — лишить вас наследства.

Вики расхохотался; усмехнулся, медленно вставая, и камердинер.

— Я ведь говорил вам, — закончил камердинер на ходу, неся к двери неподвижную свою корпуленцию, — если не послушаетесь, ничего вам не будет. Он может только лишить вас наследства. Думаю, он перегнул и сам понимает это. Теперь оставит вас в покое, будет молчать и в конце концов отпустит в Турцию. Впрочем, возможно; я и ошибаюсь. — И, взявшись за дверную ручку, добавил: — Он молчит — и вы молчите. Не усугубляйте ситуацию и постарайтесь к девяти возвращаться домой…

Вики проводил рождественские каникулы по большей части в своей комнате, принимал порошки понемногу — ведь отца дома не было, — изредка ненадолго выходил в город, глазел на витрины, заходил в собор полюбоваться на вифлеемские ясли.

Магазины были еще празднично украшены — везде хвоя, серебряная мишура, неоновые лампы. Только органной музыки, как перед сочельником, больше не было, ни колокольного звона, ни детских хоров… Вики ждал возвращения Барри, он получил от него две открытки. Первую — вид курортного городка с заснеженными вершинами на заднем плане — подписал один Барри. На второй, с горным пейзажем, снятым со смотровой площадки, стояло на обороте много подписей: Греты, супругов Пирэ и даже прославленного актера Гольбаха. На Вики дохнуло снегом, морозным воздухом и роскошью зимнего курорта.

А Вики все каникулы один, даже с одноклассниками не встречался. Ему, правда, звонил Рихтер, сосед по парте, Гофман тоже звонил, как договорились. Гофман спрашивал, когда пойдут по кабакам, и у Вики не хватило смелости признаться, что он отказался от поисков. Отговорился отъездом в деревню и обещал все рассказать после каникул. Рихтер спрашивал, пойдет ли Вики с ним на Новый год в варьете — "будет тот танцор и еще много чего потрясного, аншлаг обеспечен".

Вики никуда не хотелось, он сослался на то же самое — его неожиданно посылают в деревню, "заодно заеду в соседний город к брату, он меня приглашал".

Иногда Вики оставался в доме совершенно один, отлучались и камердинер, и Бетти — камердинер брал выходной, а Бетти прочесывала магазины. Вики бродил по комнатам, как смотритель по пустому замку.

"В общем-то я живу неплохо, — раздумывал он, — по крайней мере лучше, чем всякие там бедолаги, безработные или те, кто едва сводит концы с концами, но никакого сравнения с жизнью Пирэ. Отец — шеф криминальной полиции всей страны, а живет как человек средней руки".

Вики входил в кабинет, рассматривал гигантские книжные шкафы, библиотека принадлежала по большей части покойной матери… Рассматривал ящики, украшенные резьбой, которые почему-то назывались сейфами, он больше не открывал ящиков, не доставал папок, чтобы ознакомиться с новыми материалами дела. Он даже сам себе удивлялся, странное равнодушие овладело им. Он потихоньку принимал порошки и кое-как держался. Темный огромный кабинет больше не привлекал его, что тут делать? Эта комната больше ничего не значит для него, вычеркнута из его жизни раз и навсегда. Заходил он и в соседнюю комнату, останавливался перед витриной с пистолетами. Тоже неинтересно. Точно превозмогая скуку, рассматривал в музее давно вышедшую из употребления вещь. "Здесь я недавно стрелял, — думал он, поглядывая на картину охоты, — но он не узнал и никогда не узнает, даже не заметил, что картина висит ниже. Нет, больше не стану стрелять, никогда… — А выходя из оружейной, говорил себе: — Даже если узнает, мне все равно, — пусть хоть застрелит меня за это…"

Походил по столовой и гостиной с елкой. На ветках висели шоколадные фигурки, стеклянные шары, серебряный дождь, недогоревшие свечи и отгоревшие бенгальские огни. Бетти еще не убрала их, только собиралась. Здесь, у елки, ему снова вспоминался отцовский ультиматум и нынешнее его молчание, слова камердинера о том, что отец никак не может его наказать, разве что лишит наследства. "В конце концов он оставит вас в покое и отпустит в Турцию".

Вики вернулся к себе умиротворенный, полюбовался часами, подошел к умывальнику, пересчитал порошки. Они неуклонно убывают, но немного еще есть. Что-то подсказывало, что расходовать лекарство нужно экономно.

Каникулы подходили к концу. В последний день перед Новым годом разразилась метель… После полудня хлопья валили так густо, что на улицы вышли десятки снегоочистительных машин, прохожие раскрывали зонты. Когда стало немного тише, Вики принял очередной порошок и собрался пройтись по набережной.

Навстречу попадались оживленные прохожие, а то и целые компании, все готовились к вечеру. А что, если встретится Гофман или Рихтер, которого он, пожалуй, даже любит; может, все-таки стоило пойти с ним в варьете?

Вики на всякий случай придумал оправдание, отчего это он раньше срока вернулся от брата. Но никого из них он не встретил. Пошел в кинотеатр на Королевской площади, на шестичасовой сеанс, не зная, какой фильм показывают. Народу собралось немного, но билеты еще продавали. Рядом с ним в зале сидели пожилые люди, дама справа ела апельсин. Шла веселая комедия о зеленщице, выигравшей машину.

А в первый день Нового года, раньше, чем планировалось, возвратился Барри и сразу же позвонил.

Они встретились к вечеру в небольшом кафе на улице Келиха.

Барри пришел в короткой коричневой дубленке, в белом спортивном свитере и розовой рубашке без галстука, скрепленной у ворота зажимом. От него пахло морозом и еще каким-то слабым, приятным молочным запахом. В гардеробе Барри вытер влажные волосы платком и признался:

— Не вытерпел, наши завтра приедут.

За столиком с розовой лампой Барри стал докладывать:

— Я рассказал Гольбаху о сценах в вашем доме и о том, что ты принимаешь успокоительные порошки с буквой "Р", и вот что ответил мне наш прославленный артист. Он посоветовал тебе обратиться к врачу и ни в коем случае не ходить к маковому полю. Он считает, что все из-за конфликта с отцом и что на тебя плохо действует среда, где только и говорят об убийствах, расследованиях. Тебе лучше как-то отключиться от этого. Для твоего отца это профессия, как для Гольбаха актерство, а кто-то должен и вскрытия производить. Он еще сказал, что у каждого свои трудности, даже у чемпиона мира по боксу бывают неприятности. А ты со временем успокоишься — выберешь себе жизненную цель, и все встанет на свои места. Ему, взрослому, легко так рассуждать, — засмеялся Барри. — Но все, что он сказал до этого, правильно. Главное, Вики, сегодня Новый год, давай пить шампанское. — Он подозвал официанта и заказал шампанского и сигарет.

— Спасибо, Барри, за открытки. На той, второй, сам Гольбах подписался?

Барри кивнул.

— Ну да. Он заочно очень хорошо к тебе относится. Полгода он будет сниматься сразу в двух фильмах, один фильм уже запустили, называется "Проводник в раю", комедия. А в театре выступит после каникул в двух главных ролях. В "Гамлете" и "Вишневом саде". Пригласил нас на премьеры. Он очень много играет. На лыжах ходил только по часу в день, а так просто прогуливался, играл в бильярд, учил роли. Вообще он очень общительный. Если хочешь, Вики, я отведу тебя к доктору Талброку, он друг нашей семьи, к нему ходят и здешние турки, приятели отца, даже господин Маглайлия однажды обращался, когда заболел воспалением тройничного нерва. Доктора Талброка приглашает и турецкий посол. Никто ничего не узнает, доктор умеет хранить тайны, и визит будет отнесен на наш семейный счет.

Официант принес сигареты, спички, бокалы и шампанское. Осторожно вытащил пробку, налил и… Вики вспомнил Рождество.

— У нас все спокойно с Рождества, он молчит, ни слова о тебе, о подарках, похоже, отступил по всей линии фронта. Будь здоров, Барри! — Вики с улыбкой поднял свой бокал.

— С Новым годом! Пусть все будет хорошо! — кивнул Барри.

— Желаю во здравии дожить до следующего, как сказала госпожа Мейербах, — засмеялся Вики.

Они выпили, закурили.

— Пойми, Вики, я не собираюсь давить на тебя, но это в самом деле замечательный врач и наш общий друг. Ты там никого не встретишь, мы договоримся заранее. Он вообще-то редко кого принимает. Знаешь, что он мог бы сделать? Позвонить твоему отцу и сказать, что наше с тобой путешествие полезно для твоего здоровья, и попросить не запрещать его. Я уверен, даже на твоего отца это подействует. Доктор Талброк уважаемый ученый, доцент в неврологической клинике профессора Гранца…

Вики попыхивал сигаретой, отпивал шампанское, ему было покойно с Барри, лицо посветлело, серые глаза прояснились в улыбке. Он глядел на Барри, который весь светился розовым светом от настольной лампы, который так хорошо его, Вики, понимал.

— Слава Богу, я вернулся, — отвечал ему тоже улыбкой Барри, — больше не мог выдержать. Всю дорогу гнал "ягуар", и вот мы вместе.

— Все в порядке, Барри, — с признательностью отозвался Вики. — Остается только подождать, когда он отменит запрет на путешествие. А порошки я уже почти не принимаю.

Барри засунул руки в карманы, откинулся на спинку стула.

— Зачем ты вообще берешь эту гадость? Брось совсем! Ведь сам говоришь, что все налаживается.

В зал заглянули двое. Пожилой человек, похожий на машиниста, и женщина в намокшей старомодной шляпе — видно, на улице снова шел снег. Все места оказались заняты, и эти двое ушли.

— Не беспокойся, я почти не принимаю, но когда порошки кончатся и если мне снова станет плохо, я, пожалуй, схожу с тобой к врачу, а пока не надо.

Барри хотел было возразить, но Вики поднял бокал и чокнулся с ним. Заговорили о Турции.

Пока все шло хорошо, но Вики предвидел, что послезавтра, когда начнутся занятия, ему придется, как и на Рождество, снова перейти на порошки. Потому что первый день занятий — день особенный, многое может случиться. Такие мысли не оставляли его и когда они с Барри вышли на улицу. Голова приятно кружилась. На ближайшем углу они простились. Все с теми же мыслями Вики пришел домой, вполне, впрочем, спокойный, и сел писать письмо Марту. Изложил все, что случилось дома, описал рождественский вечер. Написал об отце, о его молчании, о том, как он неожиданно уступил — по крайней мере, так ему кажется.

Вот и конец каникулам, Вики чувствовал себя, несмотря ни на что, отдохнувшим, но, ясное дело, в первый день учебы без порошков ему не обойтись.

Он приготовил два пакетика на послезавтра.

XVI

Третьего января Вики проглотил у своего лимонножелтого умывальника отложенные порошки, взял сумку и пошел в гимназию. Разгоралось прекрасное зимнее утро. Солнечное, бесснежное. Слегка морозило, и все было пропитано голубой свежестью — и улицы, и небо. Потоки машин неслись по улицам почти в полной тишине, пешеходы тоже торопились. Государственная гимназия, носящая имя величайшего педагога, сверкала всеми своими до блеска отмытыми стеклами.

Зато у Вики, когда он входил в класс, глаза застилало туманом, хотя он был абсолютно спокоен. Не успел он снять дубленку, как его окружили. Третье убийство, преступник до сих пор неизвестен. Как продвигается следствие? Что думают в полиции?

Рихтер, сосед по парте, розовощекий, с низкой челкой, сразу налетел на него:

— Когда приехал, Вики? Жаль, что не пошел со мной в варьете!

Подошел тихий, невозмутимый Гофман. В руке у него был свежий номер еженедельника, издаваемого Гофманом-отцом.

— Не стоило тебе уезжать на каникулы, — сказал он, — надо было искать преступника, ходить по пивным на окраинах. А теперь что с твоим следствием?

Вики, стоящему в гуще толпы, показалось, что в классе темно, он отошел к стеклянной стене и ответил:

— Они напали на след. Подозревают преступника, бежавшего из брюссельской тюрьмы. Еще перед Рождеством объявлен общегосударственный розыск. А я бросил это дело, сейчас уже нет смысла. Одному мне убийцу не найти. Нигде, а на окраинах тем более. Потом тебе все объясню. — И он взял журнал у Рихтера, который уже листал его.

Зазвонил звонок, все расселись по местам. Вики с Рихтером разложили журнал на коленях, и у Вики вдруг бешено заколотилось сердце. Как тогда, когда он был у Растера, как дома, когда на вечере заговорили об Оттингене. Четверть журнала, исключая рекламу и объявления, была посвящена убийству.

В класс вошел историк, подойдя к белой доске, кивнул им и уселся за модерновый столик, заменяющий кафедру. И так как это был первый урок в новом году, заговорил на вольную тему. Сердцебиение не унималось, Вики плохо слышал учителя.

"Убийство в Оттингене, хотя миновало десять дней, остается окутанным тайной, — читал Вики, скользя взглядом по многочисленным фотографиям. — Похоже, что наряду с Кнеппбургом и Цорном Оттинген станет величайшей тайной нашего столетия".

На первой странице красовалась панорама Оттингена, горы и крепость на горизонте, замок, виноградники, каменный мост, монастырь, колокольня… Если не читать текста, можно было подумать, что под фотографией краеведческая статья. Снимок полицейского участка, то бишь комиссариата, старинный трехэтажный особняк на площади… казалось, журнал запечатлел мемориальный дом какого-нибудь прославленного местного уроженца. Фотографии разных людей.

Вики читал интервью с комиссаром Ваней:

"Преждевременно высказываться со всей определенностью, но у нас есть возможности найти преступника и отдать его в руки правосудия".

Дальше шла свадебная фотография четы Книппсенов — молоденькая женщина в фате, сам Книппсен в черном фраке с миртовой веточкой. И подпись: "Полные надежд и веры в будущее". Недавняя фотография Книппсена, степенного, насупленного директора винодельческого училища. Юрг тогда был еще жив. И самый последний снимок — семья Книппсенов с оставшимися детьми, мальчиком и девочкой.

Дальше реклама оттингенских вин: "Лучшее вино к сыру — "Оттингенский пурпур", всемирно известная марка". Красивая цветная реклама — бутылки оттингенского вина.

Вики читал дальше:

"Союз народных учителей требует от полиции ускорить поиски преступника. Все родители крайне обеспокоены". Госпожа Меркл из Габера: "Моей дочери двадцать лет, она выходит замуж, но я не решусь выпускать ее из дому без жениха". Господин Кортц: "Наша няня возит коляску только вокруг статуи св. Игнация, которую видно из окна".

Смешно, конечно, но Вики не улыбнулся, сердце колотилось, хотя воспринимал он все как в тумане — абсолютно спокойно.

"Улицы и окрестности Оттингена без детей, родители не отпускают их ни на шаг". "Комиссар Ваня сказал: преступник не убивает дважды в одном городе". Редактор: "Оттинген может успокоиться".

Склонившись голова к голове, Вики и Рихтер пробегали глазами текст. Рихтер, разровняв на коленях журнал, перешел к другой странице, а Вики рассматривал снимки.

Поляна за монастырем, лес — общий вид… Если не читать текста, можно подумать, что речь идет об охоте на зайцев и куропаток. Снимок опушки леса с черным кружком, обозначающим место преступления. Реклама: "Одежда для зимнего спорта в торговом доме "М-С", зайдите взглянуть!". "Пистолет калибра 6,35 с левосторонней нарезкой ствола". Под снимком текст: "Из такого пистолета стрелял неизвестный преступник. Орудие убийства не найдено, но в Оттингене нашли пулю и стреляную гильзу".

Вики читал, а сердце у него готово было выскочить из груди, глаза застилал туман, зато спокойствие не покидало его, вот только усталость наваливалась…

"Комиссар Ваня: "Мы не должны обольщаться этой находкой. Даже если бы в наших руках было оружие, это тоже не помогло бы задержать преступника".

Гофман приподнялся с задней парты и просунул между Вики и Рихтером голову. Рихтер перевернул страницу Еще снимки.

На одном — шестимесячный ребенок, на другом — восьмилетний, остальную часть страницы занимала цветная реклама: мальчик с ослепительной улыбкой, тюбики зубной пасты "Лавекс" и текст: "Новая зубная паста — Fresh breath, bright white teeth…"[2]

На следующей странице — "Последняя фотография четырнадцатилетнего Юрга Книппсена с ученического билета".

И хотя Вики видел уже этот снимок перед уроком, сердце его остановилось. Юрг был снят в белой рубашке с распахнутым воротом, он смеялся, смеялись губы, глаза, глядящие прямо в глаза читателя.

— Подумайте, — прошептал Гофман, — если бы он знал, что его ждет! Нет, ты погляди, Вики, какой парень, как смеется — и его убивают… А ты отказываешься искать преступника…

Журнал соскользнул с колен Вики, Рихтер не успел удержать, и журнал с шумом упал на пол.

Учитель просто не мог не отреагировать.

— Гофман, — воскликнул он, — прекратите болтать и сядьте на место. Хойман, Рихтер, чем это вы занимаетесь? К вашему сведению, мы говорим о Сократе.

Гофман послушно уселся, Рихтер отодвинулся от Вики, и учитель продолжал:

— Когда его вели на смерть, жена его, Ксантиппа, причитала: "Великие боги, его осудили несправедливо!" — на что Сократ сказал: "Радуйся, что это так. Хуже, если бы я был осужден справедливо".

На перемене Рихтер спросил обеспокоенно:

— Что с тобой? Расстроен, что тебе не удастся его найти?

— Да что там, он же сам отказался от поисков. Мы еще поговорим об этом. Но ты и правда бледный какой-то, и глаза мутные, вид у тебя неважный, — заметил Гофман.

— Заболел, слабо улыбнулся Вики. — Недавно у врача был, предлагают делать операцию. Щитовидка…

— Ну что ты, щитовидная железа здесь, — Рихтер показал на горло, — а у тебя никаких следов.

— Не обязательно, есть много болезней щитовидки, — засмеялся Вики и отошел к Седлицкому и Эльстнеру, вернее к журналу, который они читали. У них раскрыт был как раз следующий разворот. Там была фотография санок и подпись: "На этих санках преступник сидел в семь часов вечера рядом со своей жертвой. На сиденье обнаружено волокно от пальто убийцы". Комиссар Ваня: "Темно-зеленый плащ из искусственного шелка типа болоньи. В нашей стране, наверное, миллион таких плащей, их носят зимой с подстежкой. Преступник наверняка выбросил этот плащ…" Редактор: "Мы задаемся вопросом — может ли полиция защитить нас от призрака? Оградить от опасности?.."

И вдруг Вики, читавший через головы, вздрогнул: на следующей странице, после рекламы со снимком желтого пузырька "Ангенала" ("Берегитесь гриппа, ангины, простудных заболеваний…"), в глаза бросилось имя отца: "Главный советник криминальной полиции доктор Хойман: "Полиция обязана защитить жителей во всех городах и селениях. Что же нам делать? Объявить мобилизацию? Мы защитим их по-другому. Весь наш аппарат задействован в расследовании и поисках преступника".

Эльстнер перевернул страницу. Снова фотография мальчика, но не Юрга. Подпись: "Товарищ Юрга Книппсена Дадельбек, сын акушерки, последний, кто видел Юрга… На следующее утро Дадельбек был допрошен в Оттингене самим доктором Хойманом и сейчас находится в неврологической клинике…". Редактор: "Как вы полагаете, убийства будут продолжаться?" Хойман: "Вся полиция мобилизована с утра 23 декабря прошлого года. Собственно, даже с 20 ноября, после убийства в Цорне. Кое-кому из граждан не хватает выдержки". Редактор: "Вы уверены, что арестуете преступника?" Красочная реклама дорожных сумок, кофров, чемоданов. Ваня: "Я уже говорил. Уверены".

Пришел классный руководитель. У него и сегодня был последний урок. Он сделал запись в журнале, обвел глазами класс.

— Приветствую вас после каникул.

Учитель стоял на возвышении у белой доски, наступил полдень, и на ней играли солнечные лучи.

— Надеюсь, вы хорошо провели каникулы, отдохнули и со свежими силами приступите в новом году к занятиям. Мы будем рассматривать скорость, звук и множество других вещей…

Вики старался слушать внимательнее, чем на прошлых уроках, этот учитель совершенно особенный, ничуть не похожий на остальных, Вики предчувствовал, что он скажет что-то важное. Он снова расстелил на коленях журнал Гофмана. Рихтер временами наклонялся к нему, а классный руководитель действительно сказал нечто примечательное: