Малыш

— Как обычно, — пожал плечами Лом. — Мы в ваши разборки не лезем, каждый сам за себя. Таков порядок, сам знаешь. Но от «дикого» точно прикроем!

— Утешил, брательник! — иронически поблагодарил Глаз. — Защитник, ежкин кот!

Бандиты снова заржали. Разговор с Глазом доставлял им истинное наслаждение — с кем еще можно так от души повеселиться? Сидеть-то в засаде скучно — ни пивка попить, ни в картишки перекинуться…

— Кстати, кто это с тобой? — обратил на меня внимание Лом. — Я чего-то раньше этого пацаненка с тобой не видел. Ты всегда один ходил…

— Помощник мой, — просто пояснил Глаз, — нанял, чтобы кое в чем мне пособил.

— Больно он хилый, — скривился Лом, — много на себе из города не вынесет…

— Ничего, зато он в любую дыру протиснется, — заступился за меня Глаз, — куда даже кошка не пролезет. А это главное…

— Верно, может, — оценил мои параметры Лом. — Пожалуй, он и в крысиную нору влезет. Впрочем, о чем это я? Ведь вы крысы и есть!

И довольно заржал. Глаз скривился от глупой шутки, но промолчал. Я вообще сделал вид, что меня это не касается. Пусть считают, что я маленький и глупый, так лучше. Потом посмотрим, кто умнее…

Глаз поболтал с Ломом еще минут пять, затем попрощался и медленно пошел через полуразрушенный мост. И я за ним.

* * *

— А что это Лом к тебе с таким подколами? — поинтересовался я, когда мы перебрались через реку и очутились уже в Старом городе. — Он же тебе брат… Так?

— Троюродный, — подтвердил Глаз, — паршивая овца в нашем стаде. У нас в семье все всегда охотниками были, в Старый город за добычей ходили. И мой отец, и братья-кузены, и я тоже. Традицию, можно сказать, продолжил. А вот Дик, Лом то есть, не захотел — в бандиты пошел, в услужение к господину Линю. Меня с собой звал — мол, там лучше, и денег больше, и уважения. И все веселее, чем по развалинам бегать да радиацию хватать. Уговаривал, в банду переманивал, только я наотрез отказался. Не по душе мне это дело, не люблю я людей мучить, а тем более убивать. Только в крайнем случае… А Дику это дело всегда нравилось — он еще мелким пацаном в школе верховодить стал, хилых да слабых обижал, себя показывал. Потом подрос и чуть в тюрьму не угодил — за то, что со взрослыми парнями подрался. Они его слегка проучить решили, чтобы не слишком выступал, а тот за нож и одного пырнул. К счастью, неглубоко, ничего серьезного. Дика из школы выперли, работать он не захотел. Отец пробовал брать его с собой за добычей, но ему это не понравилось — возни много, а прибыли — копейки. Тогда у нас трудные времена были, еле-еле сводили концы с концами. Дик и подался в бандиты, где жизнь казалась легче и веселей. И прижился — вошел в банду, хорошо себя зарекомендовал — и как боец, и как командир. Потом его повысили — назначили смотрящим над южными районами. Отличная должность, солидная, прибыльная, и спокойная — можно особо не напрягаться, только бойцами руководить. Но Дик любит сам во всяких острых делах участвовать — лично ловит «диких» и казнит. Нравится ему в людей стрелять…

Глаз замолчал и задумался. У каждого, как говорится, свой скелет в шкафу.

— Дик, в принципе, нормальный парень, и ко мне всегда хорошо относился, — продолжил он через некоторое время, — мы с ним раньше даже дружили — до того, как он в банду ушел. Но он считает меня неудачником — ведь я столько лет в город хожу, а все никак не разбогатею. Нищим меня, конечно, не назовешь, кое-что за душой имеется, но так, чтобы денег навалом… Нет такого, и уже, скорее всего, не будет. Если, конечно, наше дело с тобой, Малыш, не выгорит… А получится — возьму все, что накопил, и рвану отсюда подальше, в теплые края…

— А почему ты с «кротами» не работаешь? — поинтересовался я. — Там заработок надежнее…

— Я по жизни одиночка, — пояснил Глаз, — всегда только на себя надеюсь. На себя и на свой дар. Да, «кроты» больше находят, но и расходов у них больше — на снаряжение, людей, пищу. Так что на руки каждому не так уж много выходит. К тому же они, как правило, в грязных местах копаются, где радиация большая. И хватают дозы… А я еще пожить хочу, посмотреть, что будет. Кроме того, не люблю делиться…

— Деньги очень любишь? — не совсем корректно поинтересовался я.

— Кто ж их не любит? — ухмыльнулся Глаз. — Люблю, но не в том смысле, как ты подумал. Я не жадный, Малыш, просто хочу своей головой думать. А не так, чтобы другие мне говорили, сколько я заработал, и отстегивать некую сумму. У меня все честно — сколько потопаешь, столько и полопаешь. Нашел хорошую вещь — в прибыли, нет — в пролете. Бывает и густо, и пусто — то прет, то неделями ни одной находки. Зато вольная жизнь мне по нутру — сам себе начальник, сам и подчиненный.

Я больше не стал мучить Глаза расспросами, тем более что нужно было внимательно смотреть под ноги — мы вошли в город, и с обеих сторон потянулись разрушенные кварталы. По сути, одни сплошные руины…

Улица, по которой мы двигались, была завалена кусками бетона и кирпича, а вдоль обочин стояли проржавевшие остовы автомобилей, вросшие колесами в землю. Пахло старым, мертвым железом и какой-то плесенью. На бывших тротуарах хорошо сохранились лишь фонарные столбы с обрывками проводов…

На них сидели и противно каркали вороны, иных птиц не было, даже вездесущих воробьев и голубей. Скорее всего, их давно съели местные кошки — я заметил в развалинах два-три быстро промелькнувшие тени. Кошки, крысы и вороны — вот обитатели этих мест. И еще люди, которые иногда заходят в поисках добычи.

Здесь, на окраине, ничего интересного не было, все давно выгребли, поэтому мы направлялись к центру. Туда, где нас ждала большая добыча или большая неудача.

* * *

Здания (точнее то, что от них осталось) становились все выше, улицы — шире, значит, мы приближались к цели. Я с интересом оглядывался по сторонам — никогда прежде не бывал в Старом городе. Вот мы миновали довольно дорогую виллу, окруженную сильно заросшим садом, — сразу видно, что принадлежала она богачу.

Такие участки в центре города раньше стоили, я знал, немало, значит, ее хозяин был очень богат. Смог купить большой кусок земли, разбить сад и построить дом, который даже сейчас (через столько лет после войны!) выглядел весьма солидно. Конечно, крыша давно обрушилась, вместо окон зияли черные дыры, а стены поросли мхом, но прекрасная лепнина и роскошная парадная лестница неплохо сохранились.

— Зайдем? — кивнул я на виллу. — Вдруг что-нибудь отыщется?

— Нет, — покачал головой Глаз, — ничего нет, проверено не раз. Мебель сожгли еще во время войны, топить было нечем, а обстановку потом разграбили. Все вынесли…

— А сейф? — спросил я. — В таких домах обязательно должен быть сейф. В нем обычно хранились украшения и ценные бумаги. Вдруг он уцелел?

— Верно, — подтвердил Глаз, — был сейф. Только его уже нашли и вскрыли. «Кроты» не дураки, стены простукали, полы вскрыли, даже землю в саду перекопали. Они целой бригадой действуют и за пару дней дом по дощечкам разбирают. Люстры, шторы, зеркала, деревянные панели, даже паркет — все снимают и выносят, одни голые стены оставляют. А если находят сейф — вскрывают динамитом.

— Но там же ценные бумаги и деньги, — удивился я, — сгорят!

— Это раньше они были ценные, — наставительно произнес Глаз, — а сейчас это просто бумаги. Только на растопку и годятся. Ювелирке ничего от небольшого взрыва не будет, это же металл, деньгам тоже — они, как правило, бывают в плотный целлофан запаяны. Если даже обгорят слегка — не страшно, их и так возьмут. В сейфах иногда оружие находят, вот это большая удача. Часы, опять же, кое-какие антикварные вещи. Но на старинные вазы и картины покупателей почти нет — кому нужно это барахло! А вот если удается найти запас спиртного — считай, счастье. За хороший алкоголь торговцы готовы немалые деньги платить, все равно окупится. У старых вин, говорят, особый вкус и аромат… Не знаю, не пробовал — я лично предпочитаю что-нибудь попроще: пиво или самогонку. У старого Тима, кстати, есть весьма приличное бухло, пить можно. Вернемся, надо будет обязательно к нему заглянуть, отметить это дело. Если, конечно, будет что отмечать…

За разговорами мы не заметили, как стало смеркаться. Скоро ночь, самое опасное время. Значит, пора искать ночлег.

Глаз, остановился, внимательно осмотрелся, потом сказал:

— Где-то здесь должен быть вход… Кажется, вон там. Пошли, Малыш, немного осталось. Скоро поужинаем и отдохнем. И поспим, стало быть…

Мы сделали еще два поворота, миновали несколько кварталов и наконец очутились на площади. Ее окружали высотные здания. Точнее, раньше они были высотные, а теперь от них остались лишь большие груды мусора и торчащие бетонные остовы, страшные, похожие на скелеты огромных, уродливых чудовищ. Жуткое это место — до сих пор от него так и веяло смертью. Я такие вещи хорошо чувствую…

— Площадь Согласия, — показал Глаз, — одна из главных в городе. Была такой раньше… Здесь находились дорогие офисы, много людей работало. А как кинули бомбу — всех и уничтожило. Никто не уцелел…

Он зябко передернул плечами — тоже, очевидно, почувствовал боль и страдания, которыми был пропитан буквально каждый камень в этих местах.

— Сколько людей заживо сгорели! Жуть! А иные с верхних этажей сами прыгали, на чудо надеялись. Да куда там! Говорят, потом еще долго над площадью запах обугленной плоти витал. А по ночам здесь якобы слышатся стоны — это плачут души убитых. Такие вот дела… Я стараюсь здесь ночью не бывать, да и днем пореже заглядывать…

Глаз замолчал и долго смотрел на руины, словно искал кого-то. Может, здесь погиб кто-то из его близких? Прадед, дед? Я расспрашивать не стал, просто стоял и тоже глядел. В такие минуты человека лучше не беспокоить…

Наконец Глаз очнулся и произнес:

— Хоть место и поганое, но нам его никак не миновать. Туда! — кивнул он на одно из разрушенных зданий.

Мы пошли через площадь. Меня не покидало ощущение, что за нами наблюдают, Глаз тоже нервно оглядывался.

— Живо, бегом! — приказал он, припускаясь к ближайшим руинам.

Я постарался не отставать. Мы спрятались среди бетонных развалин и осмотрелись. Вроде бы тихо. Через несколько минут Глаз успокоился и произнес:

— Наверное, показалось. А может, и нет… Ладно, потом выясним. Пошли!

Мы двинулись дальше, стараясь держаться вблизи разрушенных стен — чтобы в любой момент юркнуть в щелку и затаиться. Типичная тактика «крыс». Наконец наша цель была достигнута — мы пробрались внутрь одного из бывших небоскребов. В полутемном фойе среди завалов еще сохранились остатки каких-то павильонов и торговых киосков. Разумеется, давным-давно разграбленных.

— Здесь вход в подземку, — пояснил Глаз. — Раньше в этом здании важное министерство находилось, чиновники из кабинетов сразу на платформу спускались. Очень удобно! Несколько минут — и ты уже в поезде, еще полчаса — и в пригороде, в своем коттедже. Все продумано, отлажено… И защита у этого места хорошая была — смотри, какие перекрытия!

Я поднял голову — действительно, бетонные балки поражали своей толщиной и прочностью, все было сделано солидно, на века. Потому и уцелело, выдержало взрыв.

А верхние этажи сложились, словно карточный домик. Их же делали из легких панелей, с большими панорамными окнами, мода была такая. И люди, сидевшие в офисах, сгорели заживо, мгновенно превратившись в пылающие факелы, а потом были погребены под рухнувшими этажами… Где-то до сих пор лежат тысячи скелетов. Останки погибших так никто и не предал земле… Но думать об этом не хотелось.

Глава пятая

Подземка

Вниз на станцию вела полуразрушенная лестница, по которой приходилось спускаться очень осторожно — чтобы не провалиться. Глаз достал небольшую керосиновую лампу, зажег и стал освещать дорогу.

— Не опасно? — кивнул я на огонь. — Издалека видно…

— Нет, — покачал головой Глаз, — в подземке мало кто бывает. «Кротам» здесь делать нечего, а «крыс» я всех знаю. И мало кто из них рискнет спуститься в подземку в этом месте — здесь целая система туннелей, считай, настоящий лабиринт. Основные пути, запасные, технические, аварийные, разные платформы, развилки, пересадочные станции, отстойники, тупики… Если нет хорошей карты, то лучше и не соваться. Зайдешь — и все, пропал…

— А у тебя есть карта? — поинтересовался я.

— Конечно, — кивнул Глаз, — самая лучшая! Таких всего две было — у меня и у Стива. Все линии, все станции, все тупички и веточки обозначены.

— А кто это — Стив?

— Напарник мой, — тяжело вздохнул Глаз, — бывший. Раньше вместе за добычей ходили, дружили, планы строили… Но три года назад его убили. Случайно напоролись на «диких», попали под обстрел. Я успел укрыться, а вот он… Искал потом долго, но ни вещей, ни тела его — ничего не обнаружил. Даже похоронить было нечего…

Глаз нахмурился и дальше продолжать не стал. Видно, воспоминания о Стиве до сих пор доставляли ему сильную боль.

Наконец мы вышли на станцию. С обеих сторон длинной темной платформы тянулись ржавые рельсы — в сторону центра и на окраину. Глаз выбрал правый путь, к центру.

Мы вошли в мрачный, узкий туннель. Низкие бетонные своды давили на голову, а под ногами противно хлюпала вода. Я чувствовал себя очень неуютно — никогда прежде мне не доводилось бывать в столь неприятном месте. Липкая темнота обступала со всех стоном, казалось, в глубине туннеля скрывается кто-то жуткий и очень опасный…

Поймите меня правильно: я не трус и не боюсь людей. Но здесь, в этом месте, я почувствовал нечто такое… Словами это передать нельзя.

Какой-то первобытный страх поднялся у меня из низа живота и залил холодом грудь. Нестерпимо захотелось наружу, к солнцу, к высокому небу и облакам. Или хотя бы к ночному небу и звездам. Все лучше, чем почти физически чувствовать, как давят на голову низкие каменные своды…

— Туннели специально такими строили, — пояснил Глаз, — чтобы вагоны почти вплотную к стенкам проходили. Система безопасности — если даже кто-то сумел пробраться в туннель, в обход всех постов и охранников на платформах, то его точно размажет несущимся поездом. Быстрая и верная смерть.

— А как люди в вагонах сидели? — спросил я. — Ведь они, наверное, тоже низкими были? Неудобно…

— На специальных диванчиках, полулежа. Вполне комфортно. Мягкие кожаные подушки, журнальные столики… Вот дойдем до одной станции, сам увидишь, там несколько вагонов сохранилось. Впрочем, долго париться в них не надо было — поезда скоростные, шли почти без остановок. И только для своих — никакой толчеи, давки, потных, липких тел. Не то, что в городском транспорте! Ездить в подземке считалось особой привилегией, это был как бы знак принадлежности к высшей касте. Можно сидеть, читать книгу или газету. Говорят, что даже большие телевизоры стояли — для чиновников высшего ранга. Кино показывали, новости, рекламу… Весело, в общем. На работу и домой — полчаса времени, все рассчитано до минуты. Чтобы, значит, занятый государственный человек зря своего времени не терял… И еще одна особенность: около каждой подземной станции были особые магазины — тоже только для своих, вход в них — строго по пропускам. По специальным электронным карточкам, пластиковым таким, с электронными чипами, на них все данные были записаны — что за человек, где живет, кем работает, какой состав семьи и прочее. В общем, полное досье на каждого…

Я кивнул — читал об этом. Такие карточки имели лишь полицейские, чиновники, военные и ученые. Карточки давали немалые блага — и при покупке товаров, и при получении услуг…

— Так вот, — продолжил Глаз, — вылезет пассажир из поезда — и сразу в магазин. И за пять минут по своей карточке набирал всего, что нужно. Ему даже деньги носить с собой не приходилось — автомат все сам списывал со счета. Сунет карточку в специальную щель, прижмет к стеклянному окошечку палец — и готово. Зеленый огонек загорится — значит, владелец опознан, операция прошла. Очень удобно! А главное, можно не опасаться за деньги — карточку не имело смысла красть. Ведь надо было еще и палец прикладывать, чтоб опознали… А без этого карточка — кусок пластика, ни на что не годный. Кстати, цены в этих магазинах были ниже тех, чем в обычных точках, а товары — лучше. Так что и в этом выгода была…

— Слушай, — спросил я, — а откуда ты все это знаешь? Тебя же в это время еще и в планах не было?

— От деда, — усмехнулся Глаз, — он много чего мне рассказывал. Любил меня, из всех внуков почему-то выделял. Уж не знаю, за что… Дед со мной много говорил — про свою прежнюю жизнь. Он, оказывается, до войны служил в одном из этих особых магазинов, причем не простым продавцом, а помощником управляющего. Наша семья ни в чем и не нуждалась, не то, что сейчас… Служащим разрешалось кое-что для себя покупать, тоже по особой цене. Чтобы, значит, не воровали. Умно! А когда началась война, вся эта халява сразу и накрылась…

— А из-за чего война началась? — спросил я. — Кто на кого напал? И почему?

— Понятия не имею, — пожал плечами Глаз, — дед не говорил. Или, может, я не запомнил — слишком маленький был. Знаю только одно: народу поубивали — уйма. Десятки миллионов! И у нас, и с той стороны… А те, кто выжил, разбежались и попрятались. Кому-то удалось схорониться, кому-то нет, но в целом человечество выжило. Слава Богу, до всеобщего истребления дело не дошло. Говорят, за морем даже города нетронутые остались…

— Мир заключили?

— Наверное, — протянул Глаз, — не знаю. Официально не объявляли, просто прекратили боевые действия, и все. Думаю, скорее всего, воевать некому стало — все друг друга поубивали. Так им и надо, воякам! Всю жизнь хорошую поломали!

Глаз зло сплюнул и замысловато выругался. Он вообще прекрасно умел ругаться, длинно и непонятно, даже на иностранных языках. Скажет что-нибудь такое, все сидят, думают — а что это значит? Его за это очень уважали — красиво и заумно говорить, а тем более ругаться, у нас не умели. Большинство пользовалось всего тремя-четырьмя известными выражениями. Желтый Глаз на их фоне выглядел профессором филологии.

Кстати, это тоже была одна из его загадок — где и когда он научился говорить на иностранных языках? Да так хорошо? Ведь Глаз, судя по собственным словам, нигде не бывал. Он неоднократно повторял, что никуда дальше Старого города не ездил и в чужих краях не бывал. Оказывается, врал. Интересное дело…

* * *

Мы миновали очередную станцию и остановились.

— Здесь заночуем, — объявил Глаз. — У меня схрон имеется.

Глаз прошел в конец платформы и отпер едва приметную дверь. За ней открылась небольшая комната — очевидно, бывшая подсобка.

— Заходи, — пригласил Глаз, — чувствуй себя, как дома.

Потом задвинул щеколду и тщательно забил старой ветошью все щели.

— Ничего не видно, ничего не слышно, — пояснил Глаз, — можно спать спокойно. Нас здесь никто не найдет, не достанет…

Несмотря на небольшие размеры, комната оказалась довольно уютной и даже с мебелью — старый, облезлый стол, несколько сидений (очевидно, выдранных из вагонов), матрасы с какими-то тряпками. Воздух был сухим и свежим — рядом, судя по всему, находилась вентиляционная шахта.

— Крыс здесь нет, — пояснил Глаз, — я имею в виду — настоящих. Дверь плотно запирается, а на вентиляции — решетки. Им сюда не попасть. Поэтому можно не беспокоиться за продукты…

Я скинул рюкзак и снял ботинки — ноги от долгой ходьбы гудели. Пройтись по прохладному бетонному полу было приятно.

— На, пей, — кинул мне флягу Глаз, — можешь умыться над ведром. А потом и сходить в него, если нужно. Я завтра вылью…

Я вымыл руки и сполоснул лицо — хорошо освежиться после долгого блуждания по развалинам. И потом пописал.

— Можно огонь разжечь, — кивнул Глаз на небольшую печку в углу, — вытяжка хорошая, дым сразу наружу выходит. Раньше инженеры умные были, все ловко продумывали. Видишь эти решетки? Вентиляционные трубы. По ним, кстати, если что, и уйти можно.

Глаз распаковал рюкзак, достал несколько сухих поленьев и развел огонь. Затем поставил небольшой металлический чайничек, обнаружившийся здесь же. Было заметно, что это место им обжито, он бывал здесь не раз. И даже не два…

Через некоторое время я наслаждался горячим чаем и поджаренными хлебцами. Таков был мой скромный ужин. Глаз добавил себе еще немного вяленого мяса — он большой, ему еды требуется больше…

После ужина мы немного поболтали и решили спать. Керосин в лампе следовало экономить, да и устали мы очень. Глаз честно разделил тряпки на две кучки, на одной устроился сам, а вторую передал мне. Можно сказать, свою первую ночь в подземке я провел достаточно комфортно — на матрасе, в тепле и сухости. Что, конечно, весьма обнадеживало. Вот бы и дальше нам так везло!

* * *

Глаз растолкал меня рано утром:

— Вставай, Малыш, пора!

Конечно, понятие «утро» тут было условное — в подземке всегда ночь, но Глаз, видно, определял время по своим внутренним часам. Это тоже была одна из его особенностей.

Я поднялся, наскоро умылся (Глаз плеснул немного воды из фляги) и собрал свои вещи. Много времени сборы не заняли — мы спали одетыми и все необходимое держали под рукой. Через пять минут я был полностью готов.

Глаз подошел к двери, собираясь ее открыть, но вдруг что-то его насторожило. Он подал мне знак молчать, а сам осторожно приложил к створке ухо. Потом шепотом сообщил:

— Там засада, нас ждут. Один или двое, судя по всему, «дикие»… Придется уходить через шахту.

Он осторожно снял решетку с вентиляции, посветил лампой и махнул рукой — за мной. После чего исчез в отверстии. Я последовал за ним. Нам пришлось долго ползти по холодным металлическим трубам, прежде чем впереди показался легкий свет. Это оказалась узкая шахта, ведущая на поверхность. Здесь же имелась небольшая площадка, на которой мы и расположились. Короткий привал.