Все, что произошло в отеле

Светлана Петровна рассказала бы, как плакала тогда, сидя на Лилиной кровати, как просила прощения – за себя, за то, что поддалась чувствам. За все. И пообещала, поклялась сохранить отель. Не дать дому рухнуть. А ведь это был их дом, настоящий, выстроенный по кирпичику. И теперь главный кирпич, заложенный в основание, сама Лиля, будет выдернут. Рухнет весь фундамент.

– Я не смогу, у меня не получится, – плакала Светлана.

– Получится, не сомневайся, – успокаивала Лиля.

Вот ради этих слов, данного обещания Светлана Петровна и работала здесь. Ради этого гоняла горничных, пыталась ввести новшества, следила за порядком. Но в ней не было Лилиной харизмы, Лилиной власти. Она все еще оставалась лишь старшей горничной. Да, ее уважали, даже боялись. Но она так и не стала тем кирпичом, который можно было бы вернуть в фундамент. Она могла лишь латать дыры. Делать косметический ремонт, хотя требовался капитальный.

– Так, а где сейчас этот ваш Сережа? – спросила мама. Деликатность ей в принципе была не свойственна. А уж промолчать вообще не приходило в голову. Что на уме, то и на языке. Или как вариант – что в руке, то и в голове. Мама могла запустить в кого-нибудь скалкой, ударить сковородкой. Странно, что никого из своих ухажеров она не пырнула ножом или не ввинтила кому-нибудь из них штопор в ребра. Сейчас, когда притихла даже Настя, мама потянулась за бутылкой и налила себе остатки шампанского, никому не предложив.

– Сережа умер, – ответила тихо старшая горничная.

– Как это? – возмутилась мама. Она явно не ожидала такого финала. – Он же в четвертый раз женился!

– Да, и через полгода умер.

– Кошмар какой. – Настя утирала покатившуюся слезу. – А от чего умер?

– От новой счастливой жизни, которой не смог соответствовать, – горько пошутила Светлана Петровна. – Молодая жена, почти на двадцать лет моложе, сами понимаете… требует усилий. А Сережа хотел покоя. Вот и умер.

– Во время секса? Прямо на брачном ложе? От остановки сердца? – Настя точно воспринимала историю как сериал.

– Почему? В больнице умер. Инфаркт. На работе сердце прихватило. Он в нашем поселке ремонты всем делал. Свою фирму организовал, раскрутился, квартиру купил, – ответила Светлана Петровна. – Но не мальчик уже. Да и спал плохо – гипертония, плюс диабет. Вот сердце и не выдержало.

– Ужас какой, – заметила мама.

– Я ему говорила, чтобы поберег себя. Он еще на бессонницу жаловался. Спал плохо. Когда пил таблетки, жена возмущалась, что храпит. Если уходил в другую комнату, истерики закатывала, мол, не хочет ее. Молодая, дурная, что с нее взять? – пожала плечами Светлана Петровна. – Из родных мы вдвоем Сережу провожали – я и Ваня. Анжела на пять минут появилась, гвоздики на гроб бросила и ускакала. Но хорошо все было – друзья пришли. Сережа ведь здесь родился и вырос. Школу местную окончил. Всех знал, и его все знали. Даже последние алкоголики на похороны пришли. Не на поминки, чтобы бухнуть задарма, а на похороны. Трезвые как стекло стояли. Сережа хорошим был. Только слабым. Куда поведут, туда и идет. Ну и налево часто ходил…

– Так, я опять запуталась. – Настя будто собиралась пересказать краткое содержание предыдущих серий. – Сережа, получается, у нас хозяин, который уже умер, его сын работает в ментовке, пока его хрен знает какая по счету мачеха управляет отелем, пристраивая сюда своих протеже. А вы работаете здесь в память о первой жене своего бывшего мужа и главной хозяйке отеля, сто лет назад нанявшей вас официанткой, и подчиняетесь второй бывшей жене, которую считаете полной дурой. Вы же как третья жена ничего не получили от замужества, поэтому остались старшей горничной. И вы же ухаживали за первой женой, хоронили ее, потом бывшего мужа… И вас, типа, ничего не смущает. Вы норм и в ресурсе?

– Ну приблизительно так, – согласилась Светлана Петровна. Настя собиралась использовать крепкое слово, но ограничилась нейтральным «офигеть». – Не надо судить людей, пока сами не прожили их жизнь, – избыточно литературно заметила Светлана Петровна.

– Так, это все… очень эпично, – вмешалась мама. Иногда она использовала лексику, которая вынуждала возвращаться в реальность. На слове «эпично» я, видимо, вздрогнула, пошевелилась на стуле или издала еще какие-то звуки.

– Ой, надо позавтракать. Тася, сходи принеси завтрак на всех. Скажи, что нас здесь много и старшая горничная разрешила. Вы ведь разрешаете? – обратилась мама к Светлане Петровне.

– Мне сырники, – тут же сделала заказ Настя.

– А мне кашу, только если будет манная, не надо. И положи еще варенье. Без варенья ее есть невозможно. Если будет совсем сладкая, не бери. И фрукты возьми, – командовала мама.

– Для Леши – булочки и колбасную нарезку. Он любит бутерброды. И омлета две порции, – воодушевилась Настя, – и сыр еще. Надо же чем-то закусывать.

– Мне двойной эспрессо, – продолжила мама.

– А мне чай травяной, Леше – капучино.

– И как я все это донесу? – поинтересовалась я.

– Галя, ты как раз вовремя, помоги Тасе с завтраком, – велела Светлана Петровна.

Бедная Галя только вошла. В руках у нее была «просрочка» из номеров. Несла она немного – пару шоколадок, пакет орешков, так что ее появление было встречено без энтузиазма.

Следующие полчаса мы с Галей бегали, выполняя заказы: еще кофе, еще чай, еще фрукты и сыр. Кашу унесите, принесите десерт. Круассаны не берите, они позавчерашние. Сосиски тоже не надо – их варили в понедельник, а уже четверг. Просто переваривают несвежие и перемешивают со свежими.

– У вас тут, между прочим, человек пропал! А во дворе есть камеры видеонаблюдения. Может, для начала посмотреть записи? – уточнила вежливо я, устав бегать за кофе-чаем.

– Камеры уже три недели не работают. Ждем специалистов, по гарантии. Дело-то дорогое, – отмахнулась старшая горничная, щедро намазывая на булку сливочное масло.

– Народ! У нас гости! Заходите! – На пороге номера появился Леша. – Вот, все в сборе, как я вам и говорил. Полный террариум змей. Хоть гремучие, хоть удавы.

– Мася! А я тебе омлет и колбасную нарезку взяла. Вот еще капучино, – ласково заворковала Настя.

– Вообще-то это я принесла, – буркнула Галя.

– Разве это не входит в ваши обязанности? – тут же встала в позу разгневанного клиента Настя и принялась за мужа: – Так, подожди, это ты меня змеей сейчас назвал? Ты что, пьяный, что ли? Утро вообще-то!

– Вы и сами не очень-то трезвая, – заметила Галя. Ей очень понравился Леша. И она никак не могла понять, как такой хороший и красивый парень мог жениться на этой дурище? Если бы еще внешность была какая-то выдающаяся. А так уже вся переколотая. Пошлая блондиночка. И ладно бы добрая. Есть ведь дуры, но добрые. Так нет же. Эта еще злобная, противная, дорвавшаяся до хорошей жизни. Хамка. Сама небось из деревни Кукуево, а ведет себя так, будто с серебряной ложкой во рту родилась.

– У вас тут как вообще с клиентами разговаривают? – завопила возмущенно Настя.

– Обычно так не разговаривают, но ситуация… сами понимаете, неоднозначная, – ответила вежливо Светлана Петровна. Если бы она умела читать Галины мысли, то полностью с ней согласилась бы. Настя – та еще штучка. Последняя жена Сережи тоже была такой – никаких мозгов, зато запросы о-го-го. Ни спасибо, ни до свидания. И все им должны.

– Так, давайте сейчас все замолчим и сосредоточимся. – Иван говорил строго. Все тут же замолчали. – Меня зовут Иван Сергеевич Отрадный. Я следователь по этому делу. Пострадавшая приходила в отделение полиции и предупреждала, что ей поступают угрозы. Подробностей не сообщила, но достаточно ясно дала понять, что угроза исходит от постояльцев и сотрудников этого отеля. У меня есть ее показания. – Иван похлопал по папке с делом.

– Как от сотрудников? Такого не может быть, – ахнула Светлана Петровна.

– От постояльцев? Она что, звезда какая-то, чтобы мы ее хотели убить? Это она нам всем угрожала! – хмыкнула Настя.

– То есть нет тела, нет дела, получается? Человек к вам пришел, сообщил об угрозах, а вы и пальцем не пошевелили? Теперь же обвиняете всех нас в убийстве! – возмутилась мама.

– Я пока никого ни в чем не обвиняю, – терпеливо ответил Иван. – И попрошу вас воздержаться от голословных обвинений в адрес полиции. Пальцем, как вы выражаетесь, мы пошевелили. Именно поэтому я здесь.

– Ванечка, я сама собиралась тебе звонить! Но трое суток еще не прошло. Она позавчера пропала. Ведь в розыск не подают, пока трое суток не прошло, да? – Светлана Петровна подошла к старшему следователю, хотела его обнять, но тот отстранился.

– Так она пропала? А это что на ковре? Кровь? – Иван аккуратно переступил пятно, осматривая номер.

– Там еще телефон ее, но он запаролен, мы его не трогали. Только Настя и Светлана Петровна, – доложилась Галя.

– А можно посмотреть, что она там написала? В этих показаниях? – вдруг заволновалась мама.

– Не положено, – отрезал Иван.

– То есть на ковре все-таки кровь? Убийство произошло в этом номере? Где мы сейчас сидим? – тихо прошептала Галя, после чего снова завопила. Она и в детстве умела кричать так, что сбегался не просто весь дом, а еще из соседних приходили. В те годы она танцевала в ансамбле народного танца и только ей доверяли вскрики «ииих» и «аааах». Хороводный шаг Галя толком не смогла освоить, но в «Калинке-малинке» и «Вот за что люблю Ивана» кричала так громко и пронзительно, что весь зал вздрагивал и те, кто решил вздремнуть, просыпались.

– Что? Что случилось? – В номер ворвались Наташа и Славик. Славик тут же наступил на вроде как кровавый след. Галя, тыча пальцем в Славика, завизжала еще сильнее. Славик замер на месте.

– Хватит! – отрезал Иван, перекрикивая визг горничной.

– Вызывали? – вежливо уточнила у Светланы Петровны администратор Наташа.

– Ага, пару часов назад, – ответила та, решив строго поговорить с Наташей после того, как все это закончится.

– Теперь, кажется, все в сборе. – Следователь Иван сверился с бумажками в своей папке.

– Толика нет, – заметила Галя.

– Толик. Официант, – кивнул Иван.

– Только его сейчас бесполезно искать. То есть искать известно где, но вызывать бесполезно, – сказала Наташа.

– И где же он? – уточнил Иван.

– Так в фургоне. Уложили мы его… Светлана Петровна, надо бы ему на несколько дней замену найти. Лицо у него… В общем, я бы не стала его выпускать в зал, – объяснила Наташа.

– Так и найди ему замену, – прикрикнула Светлана Петровна, – ты у нас администратор. И Толика ты, между прочим, привела.

– А что с ним? – уточнил Иван.

– Ну нос, кажется, сломан. Отоспится – отправим его в травмпункт. Получил красиво. Прям аккуратно, – ответил Славик. – Тот, кто бил, знал, что делает. А я чё, в крови стою? Бли-и-и-ин…

– Это не кровь, – успокоила его Светлана Петровна. – Пока экспертиза не подтвердила, это может быть что угодно. Да, Ваня?

– Да, – кивнул старший следователь.

– Не, это точно кровища, – заметил Славик, разглядывая собственные кроссовки. Что я, кровищу от кетчупа не отличу?

– Это может быть арбуз, – заметила Светлана Петровна. – Давайте не будем делать поспешных выводов.

– Ну да. Еще скажите – дыня, – хохотнул Славик. – Кровь это. Слушайте, можно я пойду отмоюсь, а?

Все это время я сидела в кресле и писала заметки в телефоне, снова став бессловесной тумбочкой. Я единственная знала, что произошло на самом деле, но мне было интересно, как поведут себя остальные. Считайте, что наблюдала за персонажами. Да, возможно, это выглядит издевательски. Но если меня никто не считает за человека, то почему я не могу считать всех остальных героями романа, например? Мне просто любопытно, в какой момент каждый из них покажет истинное лицо, – так, кажется, пишут в классических произведениях? Нет, лицо мне было неинтересно, а вот до какой степени идиотизма они смогут дойти, даже очень.

Я написала Нике:

«Что делаешь? У нас тут якобы убийство».

«Сижу в огороде. В картошке вроде связь ловится. Рассказывай».

Я быстро описала ситуацию – кто кому кем приходится. Кто как себя ведет. И в какой стадии находится расследование.

«Про камеры надо у водилы спросить. И у охранника. Они всегда знают, какие работают», – ответила Ника.

Все-таки моя подруга была гением. Сидя в огороде, она подала ту единственную здравую идею, которая не пришла в голову остальным.

«Ты гений», – написала я.

«Ты ведь все знаешь?» – спросила Ника.

«Да», – ответила я.

«Не рассказывай! Хочу сама разгадать. Первой!» – ответила Ника.

Все-таки она тоже была по-своему ненормальной. Ну какой подросток не захочет сразу узнать, кто убийца? Или не убийца.

Откровенно говоря, я тоже не знала, кто убийца. Но лишь потому, что убийства не было. Я, во всяком случае, была в этом уверена. Но ведь могла ошибаться. Или просто хотела сохранить интригу для подруги. Подростки – мы такие. Непредсказуемые. Так что вы, взрослые, сами решайте, что мы знаем, а чего нет. Что видели, а что придумали. Лучшие выдумщики точно подростки. Если бы мы взялись за детектив, Конан Дойл нервно курил бы свою трубку в стороне.

– Светлана Петровна, камеры на парковке работают? Мне надо посмотреть записи, – сказал Иван.

– Что? – Старшая горничная была в растерянности. – Ваня, почему ты меня так называешь? Я же тебе не чужая…

– Светлана Петровна, давайте не сейчас, – сдержанно попросил Иван.

– Ванечка, я сделала все возможное, больше, чем могла… Я тебя всегда любила как родного сына. Если я в чем-то виновата, прости меня. Я уже не знаю, куда идти, чтобы грехи свои замолить. Хоть ты меня прости. Ради матери и отца. – Светлана Петровна горько расплакалась. Про «не сейчас» она уже не слышала. Про соблюдение субординации, правила поведения для персонала отеля, которые сама же и разработала, тоже не думала. Плевать на них хотела. Перед ней сидел ребенок, Ванечка, и она просила у него прощения. За все, что сделала и не сделала в этой жизни. А он, родной, любимый, тот, кому она стригла ногти, расчесывала волосы, подкладывала в школьный рюкзак то яблоко, то деньги, называл ее Светланой Петровной. Держался отстраненно, будто чужой. И это было невыносимо. Больнее всего того, что она уже пережила.

Именно Светлана Петровна убедила своего мужа отправить Ваню учиться в Москву – сначала в школу милиции, потом в институт, безусловно, желая тому лучшей судьбы. Сергей согласился – все звучало очень разумно. Лиля тогда уже болела, не спорила. На споры сил не хватало. Ваня не хотел уезжать от больной матери, от отца, от очередной мачехи, которую вдруг если не полюбил, то сильно к ней привязался. И уж точно не презирал, как вторую жену отца. Светлана Петровна, которую он называл тетей Светой, всегда была к нему добра и ласкова. Ваня чувствовал, что она искренне любит его отца, заботится о нем, беспокоится. Они много времени проводили вместе, втроем, – ездили на дикие пляжи, гуляли в дюнах. Отец тоже стал ласковым, даже нежным. Они опять ездили на рыбалку, как когда-то в детстве. Отец вспомнил детскую забаву: когда они уезжали на пляж, всегда искали янтарь. Ваня в детстве мог часами бродить по кромке моря и собирать янтарь – совсем крошку, но иногда попадались и крупные камни. Уже повзрослев, он видел, как отец заранее высыпает в воду янтарную крошку. И потом предлагает поискать. Тетя Света тоже включалась в игру. Отец смеялся. Говорил, что эти двое выловят янтарь за себя и за того парня, еще и новые залежи откроют. Они мерились, кто собрал больше. Тетя Света рисовала картины и выкладывала часть янтарем – землю, крону дерева… Ей нужны были мелкие камни. Они всегда менялись: тетя Света отдавала Ване крупные, а он ей – мелочь. Тетя Света кормила его завтраками, стирала и гладила школьные рубашки. Анжела – предыдущая жена отца – видеть пасынка не хотела. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Может, потому что сама не могла родить ребенка. Но тетя Света тоже не могла… Мать же давно перестала интересоваться жизнью бывшего мужа, да и сына, откровенно говоря, тоже. Она погрузилась в болезнь, сидела часами в этом самом отеле на берегу залива и смотрела на чаек, уток и лебедей. Прикормила кота, приблудного, голодного, грязного и блохастого. Назвала Рыжим. Тот кот умер раньше хозяйки, но следующий, которого Светлана Петровна подобрала около магазина, уже не малыш, а котенок-подросток, вел себя точно так же, как Рыжий. Ложился на специально установленные для Лили качели, никогда не мурчал и терпеть не мог сосиски. Иногда соглашался на сырники. Накормить его могла только Лиля. Из рук. Брала с салфетки сырник, разламывала на кусочки и выкладывала перед носом Рыжего. Тот с земли не ел, сначала цеплял всегда лапой, неохотно, будто делал одолжение. Светлана Петровна никому не говорила, что выделила из отельного бюджета статью расходов на кошачьи консервы и прочие вкусности, которые хранились у охранника дяди Гены. Он же и кормил старого Рыжего и нового, а сырники и сосиски – так, баловство. Гена – одноклассник Сережи, ближайший друг детства… Отсидел по малолетке, потом еще раз. Сережа его нанял охранником еще в те времена, когда охрана не требовалась – все друг друга знали, все выросли вместе. Гена не переставал благодарить старого друга. Ну какие преступления в их поселке? Окно в магазине разбили? Так это Никитка опять напился и пошел за добавкой, а Светка – продавщица и бывшая жена, так уж получилось, – отказалась продавать. Вот Никитка и залупил камнем в окно. Кирпич ночью с участка скоммуниздили, так это Женька. С детства такой был. Ничего с собой поделать не мог. Если что-то плохо лежит – надо брать. Но таскал по мелочам. Потом каялся и отдавал украденное. Может, болезнь у человека такая…

Дядя Гена работал и сейчас. В тюрьме он переболел тяжелым гриппом, давшим осложнения на уши. С годами совсем оглох. Слышал, если только орать ему прямо в ухо. Он оказался хранителем отеля – помогал вывести Лилю в сад, он же попросил установить качели, чтобы она могла сидеть и смотреть на птиц. Он же каждое утро занимался цветником, разбитым в центре двора. Кормил Рыжих – первого и второго. Выставлял для детей поднос с салатом, морковкой, яблоками, чтобы кормили уток и чаек. Но те все равно таскали хлеб. А утки с чайками воротили клювы от салатных листьев и яблок, устраивая драки за хлебные крошки. Лиле нравилось смотреть, как дети кормят птиц, как те слетаются. Нравилось наблюдать за Рыжим, который охотился на уток, оказавшихся сообразительнее и выпрыгивавших за просыпавшейся на постамент едой. Ей нравились гадкие утята – молодые серые лебеди, которые приплывали подкормиться. Их родители – красивые белые лебеди – норовили ухватить лишний кусок хлеба. Лиля возмущалась – как можно воровать еду из-под носа у собственных детей? Ладно, пусть не собственных, но все же детей.

Дети брали на завтраке булки, съедали едва четверть, остальное несли уткам. Пусть лучше им, чем выбрасывать. Дети бросали хлеб чайкам – те были наглее, шустрее. Утки крякали от возмущения. Чайки галдели, выхватывая еду в полете. Лебеди не отличались ни характером, ни сообразительностью.

Дядя Гена, чтобы порадовать Лилю, засадил цветник так, чтобы одни цветы еще не успевали отцвести, а другие уже пробивались бутонами. Он оказался умелым садовником. А о том, чего не знал, читал, доставал семена и саженцы. Этот отель славился не только прекрасным видом на залив, но и цветником, который никогда не отцветал, будто заколдованный.

Единственное фото Лили во время болезни, почти перед самой смертью, сделала Светлана Петровна. Лиля сидела на качелях и смотрела на цветник. Она вдруг стала такой же красивой, как в молодости: выразительные скулы, огромные глаза, слегка припухшие губы – то, чем Лиля гордилась, то, что отмечали все ее кавалеры, вдруг проступило необычайно ярко и четко. Это фото Сережа, как рассказывала Светлана Петровна, всегда носил в кошельке.

«А этот дядя Гена где?» – написала мне Ника.

«Сидит в будке рядом с воротами. Кормит Рыжего. Может, это уже новый Рыжий, не знаю. Но сосиски он точно не жрет. И кусочки сырника сначала цепляет лапой», – ответила я.

«У них была любовь. У него точно», – заметила моя умная подруга.

«У кого? У Рыжего?» – не поняла я.

«У вашего дяди Гены и Лили! Возможно, безответная. Но если кто-то что-то знает, точно ваш дядя Гена».

«Он ничего не слышит».

«Зато видит. Сама знаешь, когда у людей отказывает один орган восприятия, другие развиваются и становятся острее, чтобы заменить недостающий. Так что ваш охранник точно все видел. И именно он – главный свидетель».

«Ты гений!» – ответила я.

«Моя мама как-то сделала стрим, мол, как быть, если дочь не красавица, но умница. На моем примере, естественно. То есть если ребенку, то есть мне, недостает внешних данных, я буду их компенсировать развитием мозга. Это в ее стиле».

«Не помню этого стрима».

«Конечно, не помнишь. Потому что я, как в банальном анекдоте про обезьяну, спросила у мамы, сама она умница или красавица. И она не смогла решить. Стрим я ей сорвала. Кстати, как твоя?»

Мама в тот момент находилась в образе, произнося монолог с театральным заламыванием рук: