Сергей удивленно поднял брови.

– А несчастная собака? – продолжал отец. – Ты думаешь, что все так просто? Она сдохла в тот же вечер. Ты разбил ей все внутренности. И здорово, я скажу, у тебя получилось.

– Даже если она сдохла, это не считается!

Считается! А, впрочем, хорошо, оставим кошек и собак в покое. Будем считать, что в свое время в детстве ты не успел поиздеваться над животными и теперь наверстываешь. А кондукторша?

– Какая кондукторша? – Сергей почувствовал себя неуютно.

– Почему-то до сегодняшнего дня он не вспоминал про нее. Ты же убил ее.

– Это неправда!

– А только что кого ты поил кровью?

У Сергея всегда была очень плохая память на лица. Но теперь он все прекрасно вспомнил. Одна из женщин, которые пили кровь, как собаки действительно была кондукторшей. Той самой.

– Она умерла, и ее даже не успели довезти до больницы. Сильнейший инсульт. Даже у того, кто тебя завербовал, никогда это не получалось так быстро и с такой силой. Ты способный ученик!

– Ты все врешь! – Сергей облизал пересохшие губы.

– Нисколько. И ты сам это прекрасно знаешь. Так что не притворяйся. Это дело тебе знакомо и даже нравится. Помнишь сумасшедшую из психбольницы? У нее была шизофрения легкой степени, теперь она полностью невменяема. Врачи отказались от нее. Идиотизм. Душа в ней умерла навсегда. Этого бы не было, если бы ты не посмотрел на нее. Или ты опять мне не веришь?

– Нет! – Сергей закрыл глаза руками. Он чуть не плакал.

– Да не расстраивайся так, – отец вдруг стал виновато оправдываться. – Это все ерунда. У тебя ведь есть враги, недоброжелатели? Ты их только приведешь, а остальное тебя не коснется.

Сергей ускорил шаги и пошел быстрее. Он хотел как можно скорее уйти от всего этого. Голос отца прозвучал уже у него за спиной.

– Зато ты увидишь чудесное зрелище. Гибель твоего врага! Ты ведь всегда мечтал увидеть это!

Сергей хотел ему что-то сказать, хотя в голове не было никаких мыслей, и оглянулся. Отца за ним уже не было, и ничего уже не было. Коридор перестал быть бесконечным. Наоборот, Сергей увидел его конец. Коридор как бы закрывался за ним, он выгонял его. И Сергей не выдержал, он испугался, что сейчас его поглотит эта ужасная серая стена. Он побежал.

Когда он снова оказался в Больнице Скорой помощи, то треугольник исчез сразу, как только он оглянулся на него. Сергея всего трясло. Он подумал, что сейчас упадет так же, как и в прошлый раз. Но он не упал. Силы не оставили его. Он вполне мог передвигаться. Свечи на полу уже погасли. Они валялись на полу, словно кто-то пнул их ногой. Он поднял их и растерянно рассовал по карманам.

Надо было убираться поскорее. Сергей больше ни минуты не хотел оставаться в этом проклятом месте.

И как всегда, он покинул Больницу Скорой помощи никем незамеченный. По дороге домой он думал о том, что с ним произошло. Голова его была легкой, словно он очень хорошо отдохнул. Надо же, магия уже начинает наполнять его силой. Но зато совесть его была не такой спокойной: как тело. Он думал о двух женщинах, которых он, сам того не желая, погубил, и ему было стыдно. Правда, Сергей все еще не верил в то, что ему только что сказал отец.

Было темно. Мороз усилился, и снег приятно скрипел под ногами. Небо было чистым и с него на землю смотрели бесчисленные звезды. Деревья все были в снежных шапках и освещаемые ярким светом луны представляли собой чудный ночной пейзаж, достойный кисти Куинджи. Особенно красиво искрился снег. Сергей шел и любовался им. Его душой постепенно овладевали покой и безмятежность. Он уже подходил к своему дому, как остановился, задумался на минуту и сам себя спросил:

– А кого же это, интересно, я могу считать своим врагом?

6

Зоя Чуковская, медсестра детского отделения в эту ночь заснула в коридоре на кушетке только под утро. Дежурство накануне было таким тяжелым, что она просто не выдержала и еле добралась до ординаторской. Но там уже находилась ее напарница Люся, прошлым летом кончившая медучилище, и Зоя была уверена, что эта нахалка уже успела сама занять единственную кушетку и давно спит, потому что страшная лентяйка и безответственная девчонка. А спорить и ругаться с ней, у Зои не было никакой охоты. Проснувшись, она поглядела на часы, и увидела, что пора готовиться к утреннему обходу. Кроме градусников у нее было три укола, и она даже одного не доверит сделать этой Люське.

Зоя встала с кушетки, поправила на себе халат, пригладила рукой растрепавшиеся во время сна волосы и солдатским уверенным шагом направилась в сторону ординаторской. Когда она вошла в кабинет то оттого, что увидела, краска стыда сразу растеклась по ее лицу.

Прямо на кушетке в какой-то ужасной проститутской позе Люська трахалась со своим любовником Олегом, который хотя и не был милиционером, носил форму, потому что работал в военизированной охране какого-то там завода. Оба они были полураздетые, от чего выглядели еще более омерзительными, чем, если бы они были совсем голые.

Увидев Зою, они смутились и закопошились, как два навозных жука, которых обнаружили в картофельной ботве. А Зоя и не собиралась уходить, она презрительно передернула плечами и направилась в уголок, где лежали градусники, шприцы, прочие мелочи и инструменты. Тут она встала спиной к любовникам и не видела, с какой ненавистью смотрит на нее напарница. Она честно занимается своим делом и никому не позволит помешать ей.

Пришлось молодым людям собрать манатки и ретироваться.

Продолжать начатое дело не было ни какой возможности. Смущенные они стали спешно одеваться. На лицо Олега Люся старалась не смотреть, столько в нем было неудовлетворенности. «Ну, стерва, эта Зойка!» Люся никогда ей этого не забудет и при первом же случае отомстит. Девчонка готова была зашипеть от злости, но не делала этого, потому что знала, что доставит этим Зое еще большее удовольствие.

А та демонстративно подошла к железному шкафу с лекарствами открыла его ключом, который из медсестер доверяли только ей, и стала шуршать коробками. Она специально делала это громко и, хотя не видела напарницу и ее приятеля, была уверена, что это им не нравиться. Но она и не видела также, что Олег уже успел одеться и стоит у нее за спиной. Он был высокого роста, малый достаточно плечистый и обладал отличным и острым, даже чересчур острым зрением. Его глаза бегали по коробкам и пачкам с лекарствами и были полны глубокого интереса. Но Зоя этого не видела. Не заметила любопытства своего любимого и Люся. Она тоже оделась и подбежала к приятелю.

– Пойдем, Олежек, я тебя провожу, – воркующим голосом произнесла она и увлекла его из ординаторской.

– Что это за выдра? – спросил Олег, когда был уже у выхода из отделения.

– А, это Зойка! – махнула рукой Люся. – Она у нас старая дева. И злая как Баба Яга. Вреднющая! Ужас. Дети ее как огня боятся. А мне постоянно приходится с ней дежурить. Ладно, не обращай внимания. Она всегда такая.

Но Олег уже забыл про вреднющую Зою. Он уходил, а перед глазами у него стояли названия лекарств, которые он увидел в белом железном шкафу со стеклами закрытыми изнутри занавесками:

«Кодеин», «Фентанил», «Эстоцин», и даже «Морфин».

А Зоя уже собиралась идти по палатам, чтобы ставить градусники, как вошла Люся. Девушка не выдержала и зло сказала:

– Обязательно надо было заходить? Да? Мы же уже кончали.

«О, Боже! – подумала про себя Зоя. – Как они все сейчас выражаются». Она никогда не привыкнет к этому скотству, к этому зоопарку, к этому, как говорит ее подруга Надя, животному миру тундры. А этот Олег? Он же все это время даже шапки не снял. Он был в ней, когда она даже только вошла. И от этой шапки так несло потом, что вся ординаторская, ею просто провоняла.

Но говорить всего этого она не стала. И хотя все ее чувства были оскорблены, она спокойным голосом ответила:

– Дорогая моя, здесь не бордель, а больница. Детское отделение.

– Бе-Бе-Бе! – передразнила ее Люся. – Завидно стало? Тогда завидуй молча! Самой, небось, тридцать лет скоро, а ее ни один мужик не трахнул. Конечно, кто такую трахнет? Только слепой!

Зоя вздрогнула. Это уж слишком! Она вовсе не уродина. Конечно не такая смазливая, как Люся, но, во всяком случае, интереснее ее. На это она даже не стала отвечать. Много чести.

Она повернулась, взяла стакан с градусниками и сказала за спину:

– Я в левое крыло. Ты в правое. Не забудь. А то опять перепутаешь.

Слова ее прозвучали как приказ. Люся даже губки закусила и хотела топнуть ножкой. Нет, ей никогда не победить Зою. Какая-то сила стоит за ней.

Было уже полседьмого. Зоя заходила в палаты и безжалостно включала свет.

– Подъем! – громко объявляла она и совала в горячие детские подмышки термометры. Дети смотрели на нее заспанными непонимающими глазами, но затем в них появлялся смысл, а за ним и страх. Они боялись Зою. И ей это было приятно.

Через десять минут она вошла в третью палату, и в руке у нее был шприц. Она подошла к кровати у окна, на которой лежал десятилетний Славик Игнашов, и велела ему встать. Мальчик посмотрел на нее затравленным взглядом и встал рядом с кроватью. Тут же на него уставились пять пар глаз. В палатах лежали по болезням, поэтому здесь были и девочки и мальчики разного возраста.

– Снимай штаны! – не глядя на ребенка, якобы занятая шприцом, и голосом, не принимающим никаких возражений, приказала сестра.

Мальчик покорно спустил почти до колен трусики и замер. Ему было очень и очень стыдно. Особенно оттого, что на него смотрит Оля Воронцова. И хотя она делает вид, что смотрит в книгу, а не на него, как все остальные, он знал: она все видит. Однако ослушаться Зою мальчик не смел. Эту сестру он боялся. И страх был сильнее стыда. Среди детей о ней ходили такие страшные рассказы, что любое неповиновение ей грозило страшной карой. На наказания она была скора и изобретательна. Ей ничего не стоило, например, раздеть ребенка догола, при чем даже двенадцатилетнего и провести его по всем палатам, и заставить в каждой из них рассказать, что он натворил. А еще она могла сделать очень больной укол. Или запишет каждый вечер на клизму, и тогда придется сидеть на горшке с малышами и почти у всех на глазах избавляться от того, что в него вольют. Нет, лучше минута унижения, чем потом расплата на неделю.

Уколы Зоя делала великолепно. Иголка вошла так хорошо, что мальчик даже не вздрогнул. Да и материал хороший. Попа мягкая и достаточно упругая. Это совсем не то, что делать уколы старикам, у которых сплошные спайки, да шрамы.

– Все, – медсестра вынула иглу и окинула палату строгим взором. Дети, привставшие со своих коек, тут же плюхнулись обратно на подушки. – Можешь ложиться.

Славик тут же нырнул в свою постель под одеяло. Одной рукой он прижимал ватку со спиртом к пострадавшему месту, другой торопливо пытался надеть трусы. От того, что он делал это одной рукой, получалось у него плохо. К тому же он торопился, а это еще больше тормозило дело.

Зоя посмотрела на него и, удовлетворенно положив руки в карманы, вышла из палаты. Ей надо было сделать то же самое еще в двух палатах. После ее ухода здесь еще долго сохранялась гнетущая тишина. Ребята делали вид, что ничего не произошло. Им всем тоже было немного неловко за Славика.

* * *

Зоя кончила обход и вернулась в процедурную. Она была удовлетворена проделанной работой. Ни в одной палате не было даже попытки неповиновения. Даже мысли. Она это видела, и чувствовала, как силы и уверенность снова возвращаются к ней после утренней стычки с Люськой. Жизнь снова была в кулаке, и Зоя не собиралась разжимать его. Все они у нее вот где. И так будет всегда.

В процедурной было пусто. Люська еще не вернулась. Она была не просто неопытной, а копушей по природе. Такие здесь надолго не задерживаются. Зоя их уже почти десяток пережила. Кто не хочет повиноваться ей, здесь не останется. Это ее вотчина.

Зоя подошла к раковине и стала мыть руки под тоненькой струей холодной воды. Она мыла руки наверно раз пятьдесят в день, а то и чаще.

За спиной послышался тихий шорох.

– Гаврилова? Уже все сделала? – строго спросила Зоя.

Ответа не последовало. Впрочем, Зоя и не ждала его. Люська гордая и слишком много из себя строит. Достроится. Дождется.

Зоя повернулась с намерением сказать еще что-то колкое, но это была не Люська. Лицо сестры окаменело, она тут же стала строгой и недоступной, какой была всегда в общении с детьми. И тут же по привычке сделала замечание:

– Вересов, что ты тут делаешь? Что у тебя за вид? А ну марш в палату!

Она сказала это и тут же охнула и сделала шаг назад и уперлась спиной в раковину.

Около мусорной корзины, что была в углу, рядом с весами и ростомером стоял мальчик лет семи, большеглазый и коротко стриженый. На Зою он не смотрел и стоял к ней боком. Из одежды на нем были только майка и трусы, какие-то полуразвалившиеся и грязные. И он был босой. Он очень внимательно рассматривал весы и ростомер и задумчиво ковырял в носу указательным пальцем левой руки, а правой теребил полу майки. Затем взгляд его остановился на мусорной корзине. Он перестал ковыряться в носу, почесал правой пяткой левую ногу и подошел к ней. Затем, даже не оглянувшись, деловито начал в нее мочиться. Делал он это долго и громко. Очень скоро из корзины полилось. Лужа быстро растеклась по темно-зеленому кафелю, залила ноги мальчика и продолжала стремительно расти.

А Зоя стояла и смотрела на все это, не в силах сдвинуться с места. Ваня Вересов сикал в пластмассовую плетеную корзину для мусора, и она не могла ничего сделать. Ситуация впервые в жизни вышла у нее из-под контроля.

Вересов из четвертой палаты, пожалуй, был самым крепким орешком из всех мальчиков и девочек, с которыми она имела дело. Что-то в нем было такое, чего она никак не могла понять. И это в нем не ломалось. Во всех оно ломалось. Рано или поздно ломалось. А в Ване Вересове нет. Этот мальчик вообще странно относился к окружающему его миру. Как-то несерьезно. Словно смеялся над ним. Также несерьезно относился он и к Зое. И это выводило ее из себя. Те наказания, которых другие дети боялись как огня, он принимал безропотно с философским терпением и христианским смирением. Когда она его раздевала и водила по палатам, он нисколько не стеснялся и покорно рассказывал о том, что натворил. Сколько угодно стоял в углу, ходил на клизмы и лишь сжимал зубы, когда она делала ему пребольнущий укол. И никогда в глазах у него не было страха перед ней, перед Зоей Чуковской. Последней его проделкой была игра в футбол в процедурной. В тот день детей привели на измерение веса и роста. Было утро, и этим занималась другая сестра. И вот ей понадобилось отлучиться за чем-то, и кто-то из мальчишек случайно задел мусорную корзину. Она упала и покатилась под ноги другим ребятам. Кто-то из них пнул ее. Затем это же сделал еще кто-то. Так все и началось. И тут же кончилось, потому что в комнату вошла Зоя. Как назло в этот момент корзина была у Вересова. Зою он не увидел, и продолжать напинывать ее. И тут у Зои нервы не выдержали, она схватила мальчика за ухо, с яростью его немного потаскала, затем пригнула его вниз. Под рукой у нее ничего не оказалось, и она отшлепала Ваню просто ладонью. Била долго и больно. На глазах у полутора десятка детей, которые молча стояли и смотрели на все это. Затем она заставила Ваню поставить корзину на место, после чего не удержалась и напоследок влепила ему громкую пощечину.

И тут впервые Ваня расплакался. Тихо, без громких рыданий, только затряслись его щуплые плечи.

Это было два месяца назад. И вот теперь он, как ни в чем не бывало, стоял перед Зоей и мочился в ту самую корзину. Тугая желтая струя била не переставая. Лужа продолжала расти и, наконец, достигла ног медсестры. Зоя почувствовала, как горячая и едкая моча заливает ей ноги.

«Господи! Да когда же этот пацан кончит ссать? Так же не бывает!»

Как только она так подумала, Ваня перестал сикать, стряхнул со своего маленького инструмента последние капли и повернулся к ней.

– Что тебе надо? – сухими губами прошептала Зоя.

Ваня не ответил. На губах у него появилась легкая усмешка. Он по щиколотку стоял в луже, которую налил. Двинул одной ногой и направил в сторону Зои волну. Ту словно обдало кипятком. Ноги подкосились, и она стала медленно оседать. Ваня посмотрел на Зою, молча погрозил пальцем и вышел из процедурной. Он шел медленно, с интересом гоня перед собой пенистые волны.

Зоя закрыла глаза. Ей стало плохо. В горле скопился тугой ком, мешающий дышать. С трудом она открыла глаза. Мальчишки не было. Все было по-прежнему. Так, как оно и должно быть. И Зоя перевела дух. Медленно встала на ноги. В груди бешено билось сердце.

Из крана все еще лилась вода. Зоя припала к струе и долго не могла напиться противной хлорной водой.

И снова она услышала за спиной шорох. Вздрогнула и резко повернулась, разбрызгав капли воды на халат.

Это была Оля Воронцова из четвертой палаты. Нормальная девочка. Ее ни разу не пришлось наказывать. Она была сама покорность. Только плакала после уколов. Она была в розовой фирменной пижаме с диснеевскими утятами и в малиновых пушистых шлепанцах на босу ногу. Робко уставилась на Зою.

– Чего тебе? – грубо спросила медсестра.

– Мне горло смазать, – почти шепотом, и чуть не дрожа от страха, выдавила из себя девочка.

– Опять пила холодную воду? Смотри, в следующий раз накажу!

Зоя опомнилась. Долг превыше всего. Без разговоров она взяла Олю за плечо и подвела к кушетке. Девочка села. Сестра быстро намотала на деревянную палочку вату, макнула ее в раствор Люголя, и смазала девочке горло.

– Можешь идти в палату.

– Спасибо, – все также тихо произнесла Оля.

Она даже не встала с кушетки, а как-то медленно сползла с нее и побрела из процедурной.

Зоя посмотрела ей вслед. Сжатые напряженно плечи, нерешительная щуплая детская фигурка, по стариковски шаркающие шаги, все это вдруг вновь наполнило ее спокойствием, решимостью и силой.

Все нормально. Все хорошо. Прочь весь вздор. Померещиться может всякое.

А Оля Воронцова только в коридоре смогла вздохнуть свободно и расправить плечи. Ужасная Зоя ее больше не видит. Страшный кошмар позади. Нет, когда-нибудь она точно не выдержит и от страха намочит штанишки. И все будут смеяться над ней. А Зоя накажет. Оля по глазам медсестры видит, что она хочет ее наказать и ждет только повода.

Коридор был темный. Лампочки еще не включились. Экономия света. В это время выходить из палат еще строго запрещено. Только в туалет. Но тот находится в самом конце коридора, и там свет есть. Он идет прямо из туалета, в котором нет ни одной двери. Их всех поснимали еще лет двадцать назад, когда еще дети не имели права стесняться друг друга. И до сих пор не повесили. А туалет общий. И там же рядом ее палата.

Оля ускорила шаг и тут же споткнулась и потеряла левый шлепанец. Хорошо, что не упала. Она стала искать его и нашла под кушеткой, мимо которой только что прошла. Пришлось встать на четвереньки и лезть под кушетку. Оля очень торопилась, потому что ужасно боялась, что из процедурной выйдет Зоя и увидит ее. Она схватила шлепанец, вынырнула из-под кушетки, даже головой слегка стукнулась и тут же на полу надела его.

– Не бойся, она тебя не увидит, – вдруг услышала она тихий голос.

Оля подняла голову и увидела, что прямо перед ней на кушетке сидит мальчик, по возрасту наверно первоклашка, не старше, качает босыми ногами и смотрит на нее большими светлыми глазами. На нем белая футболка с якорем и бледно-зеленые короткие трусики, немножко смешные и с рыбаками, удочками и поплавками. Обыкновенный мальчишка. Только вот она ни разу его не видела, хотя лежит в детском отделении почти месяц. Дольше всех.

– Ты, из какой палаты? – прошептала Оля.

– Из четвертой.

Такая грубая ложь возмутила Олю.

– Неправда! Я сама из четвертой и тебя не видела. Зачем ты врешь, мальчик?

– Я не вру. Это я раньше там лежал. А теперь нет.

– А что ты тут делаешь?

– Сижу.

– Ты наверно новенький! – наконец догадалась Оля. – А ну быстро иди в свою палату, а то досидишься. Выйдет Ужасная Зоя. Будет тебе. Давай вставай и иди! Как тебя зовут?

– Ваня.