Последний раз раздался вздох, Сергея окатило еще одной волной тепловатого воздуха, и все исчезло.

* * *

…Он стоял в больничном коридоре, у ног его лежал три свечных огарка, и не знал, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны у него не получилось то, что он хотел. Но сказать, что у него вообще ничего не вышло, тоже было нельзя. Сергей обнаружил, что все еще стоит на коленях, и подумал, что, наверное, представляет собой нелепое зрелище со стороны: растрепанный, перепачканный мелом, в белом халате поверх черной кожаной куртки. Он усмехнулся при этой мысли.

Неужели ему не все равно?

Да и кто его сейчас видит?

Рядом никого не было. Он знал это. Он чувствовал это.

Словно видел сквозь стены. Не было тут рядом никого.

Сергей встал с колен и почувствовал невероятную усталость. Словно мешки грузил, или как бывало, после целой ночи работы над курсовой. Сделав несколько шагов, он вынужден был опереться на стену. Ноги не держали его. Они подгибались и дико болели при каждом шаге. Все тело налилось свинцом. Молодой человек начал задыхаться. Голова закружилась, и он потерял сознание.

Когда он пришел в себя и посмотрел на часы, было уже около шести. Для больницы это время подъема. По коридорам шаркали шаги медперсонала. Сергей понял, что ему надо убираться отсюда. Он встал и проверил свое состояние. Усталость еще слегка чувствовалась, но двигаться можно было вполне свободно. Во всяком случае, при похмелье, он чувствует себя гораздо хуже.

Уход из больницы был больше похож на бегство. На ходу, снимая халат, Сергей быстро шел по лабиринту больничных коридоров, безошибочным чутьем стремясь к выходу. По дороге он сталкивался с кем-то, но не обращал внимания, и шел дальше, не извиняясь. Ему казалось, что если он останется лишнюю минуту в этом здании, то с ним случится что-нибудь очень нехорошее.

Только на улице он вздохнул и почувствовал облегчение.

Впервые в голове возникли сомнения по поводу прошедшей ночи. Было ли это или нет, он не мог точно сказать. Слишком все было нереально. Слишком много фильмов ужасов посмотрел он за последние годы, когда в жизнь бурным потоком ворвалось видео. Все эти спецэффекты могли засесть в голове и при подобных обстоятельствах они могли просто всплыть в воспаленном сознании.

Сергей подумал, в который уже раз, что сходит с ума. Но потом он вспомнил, то состояние, в котором он был, когда творил заклинание. От воспоминания ему стало так хорошо, что сразу все плохие мысли улетучились сами собой. Он снова почувствовал всесилие супермена, которому чужды сомнения, страхи и прочие людские слабости…

ЧЕТВЕРТОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

1

Маша лежала на кровати, повернувшись лицом к стене, и кусала губы от боли. Только что ей сделали укол, да так больно, что она даже вскрикнула.

– Чего орешь? – даже не грубо, а скорее равнодушно, словно удивляясь, сказала сестра.

Маша не стала отвечать, и чуть не плача поплелась в палату. Здесь было тихо. Она встретила сочувственный взгляд Лосевой и охнула, когда неосторожно легла прямо на то место, куда только что сделали укол. Теперь она лежала и молчала. Ей было до того тошно, а теперь вот еще этот укол, хоть плачь. Настроение было хуже некуда. Она с нетерпением ждала, когда явится муж, но того все не было. Маша начала волноваться. До чего ей было тоскливо и страшно, представить было трудно.

И не ей одной. Вся палата страдала вместе с ней. Даже шумная Танька Лосева, и та лежала на спине и смотрела в потолок злым взглядом. В этом же положении были и все остальные женщины. Только одна сидела у окна, на коленях у нее лежала Библия, и она бормотала молитвы, быстро, так что даже слов разобрать нельзя было. Всем было так тошно, что ее даже не обрывали. Ни у кого не было сил и желания на это. Творимые в тяжелой тишине молитвы еще больше омрачали настроение палаты, но опять же всех это устраивало. Казалось, что страдание облегчало душу и вселяло надежду.

Потому что это было страдание другого!

То, что во всегда шумной и полной разговоров и смеха палате поселилась дикая тоска, имело под собой весьма вескую причину. Вчера днем на УЗИ выяснилось, что у одной из беременных погиб плод. Это случилось на третьем месяце, и женщину сегодня утром вычистили и привезли в палату на каталке. Когда она через три часа пришла в себя после наркоза, то с ней случился сильнейший припадок. Она рыдала так громко, что было слышно наверно во всех отделениях. Естественно, что на остальных беременных этот случай не оказал ободряющего воздействия. Женщины лишний раз вспомнили, что дети имеют свойство умирать, еще не родившись, и тревога, которая и так не покидала их ни на час со дня зачатия, усилилась десятикратно. Ко всему прочему все были сильно злы на врачей. Женщины были уверены, что главная вина лежит на них.

В последние десятилетия врачи выделились в отдельную касту. Их государственный статус и твердые позиции в медицинском образовании привели к тому, что лет двадцать-пятнадцать назад в здравоохранение пошел мощный поток так называемых блатных, среди которых большинство шло на медицинские факультеты не по призванию и не по таланту, а из-за престижа профессии врача и по родственным связям. В результате за полтора десятилетия отечественная медицина совершенно обесцветилась. Бездарности в белых халатах заполонили больницы и поликлиники по всей стране. Старая гвардия постепенно вымирала, ей на смену приходила новая, чей принцип был лечить только тех, кто платит. Конечно, платить принято было не деньгами, а подарками и услугами. В советское время врачи жили хорошо. Они были нужными и полезными людьми. И хотя в народе говорили, что врачи не лечат, а калечат, это мало кого волновало. Номенклатурные работники лечились в специальных лечебных заведениях, куда простым смертным было не попасть, а для тех, кому не хватало мест в партстационарах, существовали специальные палаты на двоих. Для остального населения палаты были шести и десятиместные, что конечно было большим достижением по сравнению с сороковыми и пятидесятыми годами. В то время, как населению со всех сторон внушалось партией и правительством, что надо строить общество, основанное на равенстве. О равенстве и братстве сразу можно было забыть, стоило только оказаться в больнице или в поликлинике, где люди в белых халатах вели себя словно древнеегипетские жрецы. Рабочий или служащий, которых могли уволить за опоздание или отлучение с рабочего места, видели, как их участковые приходили в восемь-двадцать, а то и тридцать, когда в расписании ясно стояло, что прием должен начаться в восемь ноль-ноль, или запросто покидали кабинет, перед которым волновалась очередь из тридцати человек, чтобы поболтать по телефону или решить какие-нибудь другие личные дела. А на тех, кто ждал приема, в лучшем случае взглянут быстрым равнодушным взглядом. И ничего тут не сделаешь. Между населением и медициной стремительно росла пропасть. И те и другие стали относиться друг к другу с неприязнью. Эта неприязнь превратилась почти в ненависть, когда наступили новые времена. Как ни странно, врачи пострадали первыми и наиболее сильно. Слишком много их развелось сереньких и убогоньких. Нищее общество уже не в состоянии стало содержать эту армию офицеров чаши со змеей. Те, кто поумнее и поталантливее нашли себя в частной медицине, но те, кто остался на службе у государства влачили жалкое существование. Видя это, люди, что настрадались в свое время в очередях, и не перестают страдать, и никогда не перестанут, а это практически все, или почти все, искренне радовались и нисколько не сочувствовали. Они злорадно потирали руки, когда слышали по радио или с экранов телевизоров, что врачи в очередной раз протестуют, что им не повышают зарплату, а те жалкие подачки еще и месяцами задерживают. Врачи надеялись на государство и молили его о помощи. Но государство совершенно про них забыло. Ассигнования прекратились, по всей стране стали сокращаться рабочие места, а врачи быстро заняли в стране первое место по безработице, сокращались также койко-места в больницах. Больные стали, говоря гоголевским языком, выздоравливать как мухи, потому что бесплатная медицина осталась только на бумаге да в памяти народной. Хотя, по правде говоря, ее никогда и не было. Был миф. А тот, кто по наивности шел к врачам на халяву, в надежде излечиться бесплатно, имел на это мало шансов. Так было заведено еще в то славное благословенное время, когда не надо было думать о завтрашнем дне. Если при больном не было хотя бы коробки конфет, ему даже не говорили, какие надо пить лекарства, чтобы не протянуть ноги. С коробкой конфет ему назовут название лекарств, а когда к конфетам прибавится бутылка коньяка, то будет отдельная палата и хорошее отношение. Таким образом, можно сделать вывод, что врачи первыми в стране советов стали жить по-капиталистически. А когда капитализм грянул на всех остальных, то врачи оказались в очень тяжелом положении и естественно повысили планку требований к пациентам. Те, кто это понимал и принимал, могли надеяться на счастливый исход.

В палате, где лежала Маша, собрались те, кто этого не понимал. Кто, как она, по молодости и по глупости, да еще и по бедности, а кто из принципа, все лежали здесь и полагались только на чудо. И вот одной из них не повезло. Чуда не произошло. Ребенок умер.

Несчастная мать, вернее теперь она уже и не была матерью, бессильно билась головой в подушку и проклинала врачей и больницу. Когда она немного притихла, сил на крики у нее уже не осталось, пришла старшая сестра и тихо велела ей перебираться в другую палату. Раз она больше не беременная, то теперь ее место в другой палате, а здесь ей больше делать нечего. Ведь это палата для беременных. Женщина снова забилась в истерике. Старшая сестра пожала плечами. Она ведь все делает правильно. Надо заботиться о моральном состоянии других женщин, которые пока еще беременны, и им нужен покой и положительные эмоции. А от такой истерички естественно, что они не получат положительных эмоций.

После тихого часа Лена, так звали пострадавшую, собрала вещички и покинула палату.

Женщины проводили ее молчанием. Когда за ней закрылась дверь, по палате пронесся вздох облегчения. Но легче стало только на мгновение. Тоска тут же снова скрутила их всех, потому что осталась мысль, что это же может произойти с каждой из них в любой час. И только от мысли, что хирургический нож может войти в тело и исторгнуть из него самое дорогое сейчас, повергало в ужас. Страшное слово «чистка» висело в воздухе, словно его выбили на мраморе. Те, кто собираются стать матерями, не знают слова страшнее. Страшнее и больнее.

Ко всему прочему все еще не было Жени. Маша готова была разрыдаться. Уже шесть часов, а его все нет. В голове стали появляться всякие ужасные картинки о том, что могло случиться с Женей. На них он попадал под машину, ввязывался в драку, сгорал в огне и тому подобное. От подобных мыслей живот сразу стал жестким внизу, а губы стали кривиться. Маша стала похожа на маленькую девочку, которая вот-вот расплачется.

– Машка! – вдруг зашептала со своей койки Танька Лосева. – Ну, че, ты, вообще? Сколько можно киснуть?

Она все-таки не могла долго быть грустной, эта Лосева.

– Чего тебе? – недовольно буркнула Маша.

– Пошли в буфет.

– Не могу. Вдруг Женя придет.

– Ну и что. Мы же быстро. Пошли, – продолжала соблазнять Танька Лосева, – там пироги сегодня свежие с картошкой и с мясом.

У Маши сразу потекли слюнки, и она обозвала себя обжорой.

Танька не унималась. Она видела, что Маша готова сдаться.

– У меня червонец, – хрустнула она синей бумажкой. – Возьмем соку. Слышь? Там сок есть, томатный. Надо же нам себя чем-нибудь приободрить. А то сдохнем тут. Ну, как, хочешь томатика?

Упоминание о томатном соке добило Машу.

– Пошли, только быстро!

И они пошли быстро, насколько это было возможно в их положении. Животы у обоих были уже приличные, и они напоминали жирных уток, которые, крякая и переваливаясь, спешат к корыту с зерном.

Буфет находился на первом этаже, и они дошли до него и нагло без очереди набрали себе еды. Никто не возмутился их поступком, и это повысило им настроение. Девушки даже развеселились.

– Здесь съедим, или пойдем в палату? – спросила Танька.

– Давай здесь, – немного смутившись, сказала Маша. Не могла же она открыто сказать, что в палате придется делиться с девчонками, а ей этого не хотелось. Маша не была жадной, но тут ведь и делиться было нечем.

Танька все поняла и хитро улыбнулась.

– Правильно, – одобрила она. – Тут и нам мало будет.

И они стали есть пирожки и запивать их томатным соком.

– Жаль, что соли нам с тобой нельзя, – с набитым ртом произнесла Лосева.

Маша кивнула. Ее рот был набит еще сильнее, и она только что-то непроизвольно промычала в ответ.

Они съели почти все, и тут Таня посмотрела за спину подруги и удивленно сказала:

– Там какой-то тип на нас смотрит. По-моему он ненормальный.

Маша оглянулась, и глаза ее раскрылись от ужаса. Она даже подавилась последним куском.

– Это он! – чуть не крикнула она, но голос ей отказал, и вместо крика вырвался какой-то писк.

Она сорвалась с места и выскочила из буфета. Ничего не понимающая Лосева поспешила за ней. Машин страх передался и ей. По дороге они не перемолвились ни словом, потому что заняты были тем, чтобы быстрее добраться до палаты, и при этом не упасть и не умереть от быстрого бега. Впрочем, бегом их передвижение назвать трудно. Все-таки они беременные женщины, а не спринтеры. Но старались они здорово и со стороны представляли забавнейшее зрелище. В палате они с облегчением плюхнулись на кровати и стали ловить воздух.

– Вы что с ума сошли? – понеслось им со всех сторон. Тоже хотите?

– Да что случилось-то? – Лосева отдышалась и обрела способность говорить. – Куда ты так ломанулась?

– Там был тот, помнишь, я тебе о нем рассказывала? Из моего сна.

Лосева знала историю про Машин сон и про страшного парня, которого она встретила чуть не сразу после того, как увидела сон, поэтому сразу вытаращила глаза и открыла рот.

– Он был в белом халате, но я его узнала. Такой противный и страшный.

– Ну не такой уж он и страшный, – не согласилась подруга. – Не красавец, конечно. Но смотрел он на тебя действительно странно. И очки у него… У моего дедушки такие были. Ой, я сать хочу! Набегалась с тобой.

Она вскочила с постели и побежала в туалет. Маша тут же забыла про нее и про очкарика из сна, потому что посмотрела на часы и увидела, что уже половина седьмого.

Жени все не было.

2

Таня Лосева сделала свое дело и только после этого вспомнила, что забыла туалетную бумагу. Она выругалась, посмотрела на стоящее рядом биде, подумала немного, но воспользоваться им все-таки не решилась. Слишком оно было грязное и загаженное. Со злости она плюнула в биде и натянула трусы. Встала, и сразу почувствовал дискомфорт. Таня хоть и была разбитной девицей, но отличалась чистоплотностью и брезгливостью. В туалете никого не было, и она решила подмыться у раковины умывальника. Не долго думая, она снова стянула трусы и начала осторожно подмываться, при этом она тихо повизгивала, потому что, как и полагается, вода была холодная. В другой раз Таня ни за что бы так не сделала. Но сегодня на нее прямо какая-то гусарская бравада напала. Она даже готова была принять холодный душ.

Кончив подмываться, Таня решила посмотреть, как поживает ее любимый животик. Она задрала халат и стала любоваться пузом. Ей это всегда доставляло огромное удовольствие. Живот был большой круглый и тугой, как барабан. Таня с нежностью погладила его левой рукой. Правая рука была ледяная от холодной воды, и она поддерживала ею халат.

Минуту наверно она любовалась собой, как вдруг взгляд ее упал на дверь, и она увидела, что дверь слегка приоткрыта, и на нее внимательно смотрят два странных глаза. Таня сначала даже не поняла, почему глаза ей показались странными, потом она разглядела, что смотрящий на нее был в очках. В очках с толстыми стеклами. Еще через долю секунды она разглядела лицо. И хотя лицо это было как-то странно перекошено и искажено какой-то судорогой, отчего оно было препротивным, она узнала его. Это был тот самый парень, которого они с Машей испугались в буфете. Но сейчас Таня не испугалась, а сильно разозлилась. Еще ей стало противно. Так противно, словно она наступила на свежую блевотину.

Подсматривающий увидел, что его заметили, и тут же скрылся. Таню это возмутило. Она резким движением натянула трусы и выскочила из туалета. По длинному полутемному коридору спешил очкарик в белом халате.

– Че, больной, что ли? – крикнула ему вслед Лосева. – Козел! Только попробуй тут еще появись! Яйца оторву! Маньяк!

На выражения она никогда не скупилась. Маньяк же ее не слушал, а продолжал постыдное бегство. Вскоре он скрылся. Только через какое-то время из дверей показались любопытные головы врачей и больных, привлеченные в коридор поднятым женщиной шумом. Возмущенная до глубины души Лосева вернулась в свою палату. Она просто кипела от негодования, и ее даже слегка трясло.

– Ой! – громко вздохнула она. – Кажется у меня в тонусе.

– Что случилось? – Перед ней возникло встревоженное лицо Маши Александровой.

– Сейчас расскажу. Только дайте мне воды.

Маша протянула ей стакан с водой. Но тут в палату вошла сестра и сказала, что к Александровой пришли. Маша ойкнула, извинилась и убежала. Лосева успокоилась. Ее стали осаждать вопросами. Сначала она хотела дождаться Машу, чтобы рассказать при ней, но по опыту знала, что та вернется очень не скоро, и Таня не выдержала и все рассказала палате. Так что Маша Александрова ее рассказа не слышала.

3

Женя Александров снова шел в Больницу Скорой помощи. Он уже смотреть на нее не мог без содрогания, но делать было нечего. В этом здании была его жена, и вытащить ее оттуда не было ни какой возможности. Что по сравнению с нею самые ужасные замки и тюрьмы? Тут нет решеток, колючей проволоки и часовых, но есть что-то такое, что держит Машу лучше, чем все вышеперечисленное вместе взятое.

Он шел быстро, потому что опаздывал. На часах уже было почти семь часов. Скоро прием окончится, и тогда все пропало. Так можно и не увидеться. От подобно предположения он даже вздрогнул.

Женя подошел к входу и замер. Сердце его тревожно забилось. Так было все время, и он ничего не мог с собой поделать. Женя приготовился к борьбе.

Но дверь была открыта, и около нее никого не было. Посетители свободно проникали в больницу, и их никто не пытался остановить. Женя облегченно вздохнул и вошел в больницу.

Легким оказалось не только начало. К великому его изумлению, никто из персонала не встретился ему на всем пути, а когда он дошел до гинекологического отделения, то встретил медсестру, которая его спросила, что ему нужно. Женя не растерялся и попросил вызвать Машу Александрову. Медсестра окинула его подозрительным, как у всех медсестер, взором, но пошла и Машу вызвала.

Женя нервно заходил по коридорчику, где ждал Машу. Он был уверен, что сейчас что-нибудь случится. Что-нибудь произойдет такое, что или Маша не придет, или его выгонят.

Но Маша пришла, и никто его не выгнал. Женя даже обалдел от такого счастья, но все-таки до конца расслабиться не смог. Он так привык к препятствиям и трудностям, что их отсутствие просто дезориентировало его. Даже, когда они спрятались в укромном местечке, то и тогда вокруг них были тишина и покой. Никто не мешал им. Один раз только прошла мимо уборщица, окинула их подозрительным взором, но ничего не сказала и прошла дальше.

– Что сегодня такое творится? – не выдержал и спросил Женя.

Маша не поняла его. Она так была счастлива, что не замечала ничего необычного. Ей казалось, что так и должно быть.

– Что творится? Ничего не творится. А вот почему ты пришел так поздно? Я вся извелась.

– На работе задержали. Сменщик опоздал, – ответил молодой муж. – Так что я сам чуть с ума не сошел. Ведь, если бы он не пришел, то я бы остался на вторые сутки, и вообще бы к тебе не смог прийти.

Оба помолчали и подумали о том, как это было бы ужасно.

– Но, слава богу, он пришел, и я сразу к тебе.

Маша заурчала от удовольствия и полезла обниматься. Она делала это смешно, потому что не могла поднять рук, боялась, что сойдут воды, и при этом оттягивала живот и спину назад. Попка ее при этом торчала как у похотливой кошки. Женя не выдержал и стал гладить эту попку. Урчание тут же превратилось в стон. Молодой человек тоже почувствовал сильнейший прилив крови и еле сдержался, чтобы не повалить жену на пол и тут же заняться любовью.

– Ой, не могу! – Маша чуть не закричала. – Женя, осторожней!

И она чуть не с силой отпрянула от него.

Женя дышал так, словно пробежал стометровку.

Маша виновато посмотрела на него и погладила мужа по щеке.

Женя схватил ее руку и стал ее целовать, у него это получилось прямо как в романах эпохи классического романтизма. Чувство вины и нежности переполняло Машу.

– Я тоже умираю. Каждая ночь без тебя, это мучение. Сегодня я даже во сне трахалась. – Маша хихикнула. – Представляешь, я трахалась с индейцами, вернее, только с одним индейцем. В общем, я будто была на острове, где живут туземцы. Все они естественно ходят голые, и я тоже будто одна из них. И вот настает время трахаться. Все индейцы разбиваются на пары и расходятся по джунглям, а мне не хватило индейца. Прикинь, я осталась одна. Так мне стало обидно. А самое главное, так хочется, прямо хоть умри на месте. Я чуть не заплакала. Но тут ко мне подходит один индеец и ведет меня под пальму. Мы ложимся и начинаем трахаться. Так хорошо, прямо как на самом деле. Я, главное, думаю, какая же я стерва. Я ведь должна с Женей трахаться, а не с индейцем.

Женя при этих словах буркнул что-то нечленораздельное. Он явно не был в восторге от рассказа жены. А Маша продолжала:

– Вот, значит, мы трахаемся с ним, и тут у него отлетает его пиписька. И она оказалась такой маленькой, маленькой, до смешного. И мне так жалко стало вдруг этого индейца, он смотрел на меня так виновато. Тогда я схватила эту пипиську и стала ему обратно ее приставлять. «Не бойся, – говорю, – у нас в городе есть профессор Карпов, так он ее тебе обратно пришьет». В конце концов, я ему ее сама приставила, а вот дальше уже ничего не было. Правда, дурацкий сон?

Женя не ответил. По его глазам Маша догадалась, что сморозила глупость. Она просто хотела развеселить его. Но Женя не казался веселым. Наоборот, он помрачнел и стал похож на грозовую тучу, которая готова разразиться громом. Маша даже испугалась.

– Что с тобой?

– А ты не догадываешься? – вопросом на вопрос ответил Женя.

Маша чистосердечно покачала головой.

– Нет.

Женя разозлился еще больше.