Слепец, страданьем вдохновенный. Вам строки чудные писал... Большинство лирических стихотворений Козлова являются переводами или подражаниями. Он вслед за Жуковским ввел в широкий читательский обиход целый ряд классических произведений английской, французской, итальянской, польской литератур. Дело, конечно, не ограничивается культурно-просветительской миссией Козлова. Важно, что такие стихотворения, как «Вечерний звон», «На погребение английского генерала сира Джона Мура», «Романс» («Есть тихая роща у быстрых ключей...»), «Добрая ночь», «Нас семеро» и некоторые другие, прочно вошли в основной фонд русской поэзии XIX века.
Академик Ф. И. Буслаев рассказывает в своих воспоминаниях, как он в юности зачитывался Козловым, а в «Вечернем звоне» «видел отличный образец звукоподражательной поэзии... Читая его наизусть, я не просто выговаривал слова, а как бы звонил ими, воображая себя сидящим на колокольне...»[62] Это признание Ф. И. Буслаева Очень характерно: оно свидетельствует о том, что целые поколения русских читателей сроднились с лучшими переводами Козлова; на них воспитывался эстетический вкус, в них нашли выражение изобразительная сила и богатство русского литературного языка. Вспомним, что юный Лермонтов и его сверстники по Московскому университету приобщались к поэзии Байрона через переводы Козлова («Невеста абидосская» и др.). Конечно, далеко не все равноценно в козловских переводах. Наряду с большими удачами у него было немало посредственных вещей.
Козлов разделял мнение Жуковского, что «переводчик в стихах — соперник» поэта, вследствие чего он часто привносил в переводимые им произведения оттенки собственных эмоций и мыслей, изменял их интонационно-ритмический строй и стихотворную форму. Так, например, в переводе «Крымских сонетов» Мицкевича Козлов нарушил строгую и отточенную форму сонета и тем не менее верно передал содержание и образную систему замечательных стихов Мицкевича. Аполлон Григорьев, с горячей похвалой отзывавшийся о переводческой деятельности Козлова, считал перевод «Крымских сонетов» чуть ли не образцовым. Сам Мицкевич в 1828 году писал своему другу — поэту Одынцу: «Почти во всех альманахах... фигурируют мои сонеты; они имеются уже в нескольких переводах. Один, как будто лучший, это Козлова (того, кто написал «Венецианскую ночь»)».[63]
Еще в 1825 году Пушкин с удивительной меткостью сказал, что Козлову не хватает «замашки н размашки в слоге». Это справедливо не только по отношению к его оригинальным, но и переводным произведениям. Козлову не удалось, например, передать в поэме «Невеста абидосская» и байроновском «Прости» огненную энергию английского подлинника, но, скажем, в «Обворожении» (из «Манфреда») или в «Отрывке из 4-й песни «Чайльд-Гарольда»» («Байрон в Колизее») русский стих отличается мужественностью интонаций, упругостью и напряженностью ритма, ораторским пафосом, напоминающим некоторые стилевые особенности лермонтовской поэтической речи.
Белинский ценил отдельные козловские переводы из Байрона, Мура, А. Шенье, Шекспира, Мицкевича, Бернса, Вордсворта. Он. писал, что ««Добрая ночь», «Обворожение» и некоторые другие напоминают своим достоинством образцовые переводы Жуковского»[64], a мы хорошо знаем, как Белинский высоко ставил Жуковского-переводчика.
В историческом процессе развития русской поэзии XIX века творчество Ивана Козлова, взятое в целом, сыграло заметную роль. Многое в нем не выдержало испытания временем, но лучшие произведения сохранили и поныне свою впечатляющую художественную силу. Такие стихотворения Козлова, как «Вечерний звон» и «Не бил барабан перед смутным полком...», прочно вошли в песенный репертуар целого ряда поколений.
И. Гликман
СТИХОТВОРЕНИЯ
К СВЕТЛАНЕ
Как вводишь радость ты с собой, То сердце будто рассмеется; В нем и а приветный голос твой Родное что-то отзовется; Подвластна грусть моя тебе, Ее ты услаждать умеешь; Но ты, Светлана, обо мне Ты слишком много сожалеешь. То правда, жизнь отравлена, Мое напрасно сердце билось, Мне рано отцвела весна, И солнце в полдень закатилось; Хотя неумолимый рак Обременил меня тоскою И мой беспарусный челнок Разбит свирепою волною; Хотя мне мрачность суждена И мне поля не зеленеют, Не серебрит поток луна И розы боле не алеют, — Но что же делать? В жизни сей Я не совсем всего лишился, И в пламенной груди моей Еще жар чувства сохранился. Пускай печаль крушит меня И слезы часто проливаю — Но, ах! не вовсе отжил я, Еще люблю, еще мечтаю, Моей жены, моих детей Душа умеет дознаваться, И мне не надобно очей, Чтоб ими сердцем любоваться. Когда ж мысль черная найдет И в будущем меня стращает, — Увы! что сердцу милых ждет? И что им рок приготовляет? Как (вспомню, что моих детей Судьба жестокая пустила По грозной прихоти морей Без кормчего и без ветрила, — Как за корабль бесценный мой Невольно чувства замирают! Туда я возношусь душой, Откуда звезды нам сияют: Да милосердый наш отец Вонмет несчастного моленье И за терновый мой венец Невинным даст благословенье! — И скоро исчезает страх, Молитва сердце согревает, И вдруг на радужных лучах» Надежда с верою слетает. И ты, и ты, ночная тень, Рассеешься, пройдут туманы, — И расцветет мой ясный день, День светлый, как душа Светланы. И в оный час, как у него Прощенья книга разогнется, — Быть может, благостью его, В ней имя и мое найдется, — И я соединю в одно Всё то, что столько сердцу мило, Все чувства вместе, чем оно Страдало, радовалось, жило. С какою сладостью тогда Мы насладимся счастьем вечным! И ты, Светлана, навсегда Там будешь другом мне сердечным! <1821> К А. И. ТУРГЕНЕВУ
Моим стихам смеешься ты, Тебя я забавляю И вздорные мои мечты От сердца посвящаю. Вот стансы, в коих толку нет: Вводи ты правду в белый свет, Гони порок в изгнанье, Быть добрым, милым продолжай, Надеждой будь Совета; Стихи мои хоть в печь бросай, Но другом будь поэта. <1821> НОЧЬ НА РЕКЕ
(Из Ламартина) Посвящается А. И. Тургеневу
And other day came back to me
With recollected music...
Lord Byron[65] Носимы бурею — в тумане край прибрежный — Мы в мрачность вечную стремимся навсегда И в океан веков наш якорь ненадежный Не бросим никогда! Река! и год один успел лишь миноваться, А та, с которой я здесь сиживал вдвоем, Уж боле не придет тобою любоваться На берегу крутом. Ты так же и тогда шумела под скалами, Волнами грозными плескала в берег сей, И ветер бушевал, и брызги жемчугами Летели прямо к ней. Припомни: раз мы с ней вечернею порою Здесь плыли; смолкло всё, и ветерок не дул, От весел лишь гребцов над звучною волною Носился ровный гул. Вдруг голос ангельский и берег, изумляя, И волны сонные заставил слух иметь, И милая моя, мне руку пожимая, В раздумье стала петь: «О время, не спеши! летишь ты, и с собою Мчишь радость жизни сей; Дай насладиться нам минутной красотою Любви прелестных дней. Несчастных много здесь, склонись на их моленья — Для них и пролетай, С их днями уноси сердец их огорченья; Счастливцев — забывай! Но жалобам моим ты мчишься, не внимая: Летит стрелою день; Помедлить ночь прошу, — денница ж золотая Ночную гонит тень. Ах! будем же любить: дни счастья скоротечны, Как дым их легкий след! Без пристани мы здесь, а время бесконечно Течет — и нас уж нет...» Минуты радости, где с милою мечтою, Как полная струя, нам счастие лилось, Что мчитесь вы от нас с такой же быстротою, Как дни тоски и слез? И вот уже для нас и след их исчезает, И нет уж их совсем, и нет их навсегда! Их время даст, возьмет, но ах! — не возвращает Нам больше никогда. О, вечность страшная, о, таинства творенья! Куда ж деваются минувши наши дни, И душ святой восторг, и сердца упоенья? — Воротятся ль они?.. Река, пещера, холм, и мрак в тени древесной, Которых рок щадит иль может оживлять! — Старайтесь ночь сию, старайся, мир прелестный, Во всем напоминать! Ревешь ли бурею или течешь лениво, — Пусть память всё об ней, река, в тебе живет, И в камнях, и в дубах, смотрящихся спесиво В лазури светлых вод! Вей ею, ветерок, украдкой пролетая; Волна, шуми о ней, плескайся в брегах; О ней грусти, луна, свой лик изображая В серебряных струях! Тростник ли стал роптать, иль вихорь завывает, Иль лег душистый пар над влажностью твоей, — Пусть сердцу всё, во всем, везде напоминает Любовь минувших дней! <1821> К ДРУГУ В<АСИЛИЮ> А<НДРЕЕВИЧУ>
Ж<УКОВСКОМУ> ПО ВОЗВРАЩЕНИИ ЕГО ИЗ ПУТЕШЕСТВИЯ
Опять ты здесь! опять судьбою Дано мне вместе быть с тобою! И взор хотя потухший мой Уж взоров друга не встречает, Но сердцу внятный голос твой Глубоко в душу проникает. О, долго в дальней стороне Ты зажился, наш путник милый! И сей разлуки год унылый, Мой друг, был черным годом мне! Но я любить не разучился, Друзей моих не забывал, От них нигде не отставал И часто мысленно носился С тобою выше облаков, В стране, где посреди снегов Весна роскошно зеленеет, Где виноград душистый рдеет, Дубровы мирные шумят, Луга красуются цветами И вековые льды горят Небесной радуги огнями. И часто, часто я с тобой Альпийских ветров слушал вой, И мрачных сосн суровый ропот, И тайный их полночный шепот; Смотрел, как с гор поток там бьет И грохот в рощах раздается; Здесь, рухнув, лавина падет, Чрез села страшный путь берет И лавой снежною несется. Но вид угрюмой красоты От сердца гонит прочь мечты — И нас в священный трепет вводит. Бывало, чаще в мысль приходит, Когда уж месяц над рекой, Что друг вечернею порой В раздумье по долинам бродит, Плывет по тихим озерам И, к синим их склонен струям, В часы сердечного мечтанья, Чужим передает волнам Родимых волн воспоминанья И дальних милых тех полей, Где он в беспечности своей Жизнь встретил, счастью доверяясь, Когда надежда, улыбаясь, Тропинкой призраков вела: Там он лелеял грусть и радость, И в вдохновеньях там цвела Его задумчивая младость. И кто ж весну свою забыл? Кто не живет воспоминаньем? И я его очарованьем Бываю менее уныл, Улыбку иногда встречаю И, весь в минувшем, забываю, Как в непреклонности своей Судьба карать меня умеет, — И память прежних светлых дней Тоской отрадною мне веет И я, мой друг, и я мечтал! Я видел сон любви и счастья, Я свято сердцем уповал, Что нет под небом им ненастья; С зарей, ты знаешь, юных дней, Пленен любимою мечтою, Стремился я за ней одною, И без нее мне белый свет Казался степью лишь пустою; С душой, наполненной огнем, Я волн и бурь не устрашился, — И в легком челноке моем Отважно по морю пустился. Меня манил надежды луч, И, как роза ни бунтовала, Мне из-за гневных, черных туч Звезда приветная сияла, — Что сердцу снилось, всё сбылось! Ах, для чего же, молодое, Мое ты счастье золотое, Так быстро, быстро пронеслось! Иль, видно, друг, сказать с тобою: Не у меня ему гостить! Так мы слыхали, что порою Случайно птичка залетит От южных островов прекрасных В страну дней мрачных и ненастных, Где дикий дол и темный лес Не зрели голубых небес, И там эфирною красою И пенья нежностью простою Угрюмый бор развеселит, Минутной негой подарит!.. Но край, где буря обитает, Ей не родная сторона, И, лишь залетная, она Мелькнет, прельстит и улетает. Пять раз зеленые поля Весна цветами обновляла, С тех пор как, друг, она меня В тенистых рощах не видала. Пять целых лет, в борьбе страстей, В страданьях, горем я томился, Окован злой судьбой моей, Во цвете лет уж я лишился Всего, что в мире нас манит, Всего, что радость нам сулит. Могу ли усыпать цветами Жизнь той, кем жизнь моя цвела, Которая в груди зажгла Пыл страстный райскими мечтами И в даль туманную со мной Шла радостно рука с рукой!.. Мой друг, простясь с очарованьем Душою быть семьи своей, Щитом, отрадой, упованьем Подруги милой и детей, Уже дружился я с тоскою, Забыл себя, стал ими жить, Умел их окружить собою, В одно мои все чувства слить, Любовью счастье заменить.,. Но что ж!.. и божий свет скрываться Вдруг тачал от моих очей! И я... я должен был расстаться С последней радостью моей. Напрасно для меня, напрасно И солнце мир животворит, И негой дышит месяц ясный И зыбь потоков серебрит! Не буду зреть полей зеленых, Лазури светлой чистых вод, Ни дня торжественных красот, Ни звезд, во тме ночной зажженных. Но, друг, тогда, как надо мной Рок свирепел и вечной мглой И безотрадными годами Мою он душу ужаснул, Я, день и ночь встречав слезами, На поле, рощи не взглянул, Забыл проститься с небесами: Ах, на жену и на детей Хотело сердце насмотреться!.. Хотел я, чтоб в душе моей Уже вовек не мог стереться Очам незримый образ их!.. «О! — думал я, — в бедах твоих Одно лишь счастье оставалось, Чтоб тех, кто сердцу милы, зреть, И сердце ими любовалось, И мог ты радости иметь. Смотри на них! уж наступает Тот грозный мрак, в котором ты Не узришь их!.. Детей черты, Ты знаешь, время изменяет, С годами новый вид дает; Страшись же: вид сей изменится, И будет образ их не тот, Который в сердце сохранится!» И я с отчаянной тоской На них стремил взор тусклый мой, На миг покинуть их боялся, К моей груди их прижимал, От горя думать забывал, Смотрел на них... но уж скрывался Мне милый вид в какой-то тме: Он исчезал, сливался с мглою, И то, что есть, казалось мне Давно минувшею мечтою. Угас, угас луч светлый дня, И сердце кровью обливалось, И всё в грядущем для меня Как бездна гибели являлось. Навеки окружен я тмой! Любовь, жизнь, счастье, всё — за мной! К нему же мне души волненье? К чему мне чувства жар святой? О радость! ты не жребий мой! Мне нет сердечных упоений; Я буду тлеть без услаждений!.. Так догорает, одинок, Забытый в поле огонек; Он никого не согревает, Ничьих не радует он глаз; Его в полночный путник час С каким-то страхом убегает. О друг! поверь, единый бог, В судьбах своих непостижимый, Лишь он, всесильный, мне помог Стерпеть удар сей нестерпимый! Уже я духом упадал, Уже в отчаяньи томился; Хотя роптать и не дерзал, Но, ах, и уповать страшился! Уже в печали дикой сей Мои все мысли затмевались: И жизнь и смерть в судьбе моей Равно ужасными казались. Но вдруг... хвала тебе, творец! Ты не забыл свое творенье! Ты видишь глубину сердец, Ты слышишь тайное моленье. Хвала тебе, мой страх исчез! Как ангел мирный, благодатный, Как вестник милости небес, Незримый, тайный, но понятный, Носилось что-то надо мной, Душа отрадный глас ловила — И вера огненной струей Страдальцу сердце оживила. Мне мниться стало, что и я Еще дышать любовью смею, Что тяжкой участью моею Он — мой отец, не судия — Дает мне способ с умиленьем Его о детях умолять И им купить моим терпеньем Его святую благодать! И с сей надеждою бесценной Мне сила крест нести дана; И с ней в душе моей смятенной Опять родилась тишина. Но как навек всего лишиться? Как мир прелестный позабыть? Как не желать, как не тужить? Живому с жизнью как проститься?.. Тогда в священной красоте Внезапно дружба мне предстала: Она так радостно сияла! В ее нашел я чистоте Утеху, нежность, сожаленье, И ею жизнь озарена. Ты правду нам сказал: она Второе наше провиденье! Светлана добрая твоя Мою судьбу переменила, Как ангел божий низлетя, Обитель горя посетила — И безутешного меня Отрадой первой подарила. Случалось ли когда, что вдруг, Невольной угнетен тоскою, Я слезы лил, — тогда, мой друг, Светлана плакала со мною; В надеждах веры устремлять Все чувства на детей искала, И чем мне сердце услаждать, Своим то сердцем отгадала; И вслед за ней явились мне Те добродетели святые, Всегда, везде ко всем благие, И лишь могущие одне Печаль и горести земные В блаженный превращать удел. А там с улыбкой прилетел И новый ангел-утешитель, И сердца милый ободритель, Прекрасный друг тоски моей: Небесной кротостью своей И силой нежных увещаний Она мне сладость в душу льет, Ласкает, радует, поет, — И рой моих воспоминаний, С цветами жизни молодой, Как в блеске радужных сияний, Летает снова надо мной. Еще, мой друг, два утешенья Остались мне: то легких снов И призраков ночных явленья, И вас, возвышенных певцов, Божественные песнопенья. Так, снов пленительный обман В замену истины мне дан; Он жизни памятью остался; О том, с чем я навек расстался, Правдивую дает мне весть; Опять мне кажет мир приветный, Разнообразный, разноцветный, Почти таким, каков он есть; Он мне любимое являет Мечтой отрадною своей И завесу с моих очей Волшебной силою снимает. Ах! удается часто мне Смотреть на божий свет во сне, Пленять мой жадный взор лесами, Рекою, нивами, полями И всей знакомой красотой Тех мест, где прежнею порой Я часто ею любовался! Как ты, мой друг, я не скитался В чужих далеких сторонах: Всё родина в моих мечтах. Однажды как-то я забылся Обманчивым, но сладким сном: И вдруг далеко очутился Один на берегу крутом, Там, у родной Москвы.[66] День знойный, Мне снилось, ярко догорал, И вечер пламенно спокойный Во всей красе своей блистал; Внизу Москва-река сверкала, Игриво рощу обтекала; В дали гористой под селом Был виден лес, желтели нивы, А близ Дербента,[67] над прудом Тенистые дремали ивы, И зеленело за рекой Девичье поле пред глазами, И монастырь белел святой С горящими, как жар, крестами; От стен к приманчивым струям Долинка ясная пестрела; Тут домик сельский; в липах там Часовня спрятаться хотела; На всех соседственных холмах Сады и дачи красовались И в ярких вечера огнях Струей багряной освещались; И зелень рощей и полян Сливалась с твердью голубою, И стлался золотой туман Над белокаменной Москвою. Не знаю, друг, но вряд ли где Подобный вид тебе являлся! Опять однажды, всё во сне, Я ночью по Неве катался, Между роскошных островов Летел прозрачною рекою; И вид красивых берегов, Дач, рощей, просек и садов, Осеребряемых луною, И озаренный божий храм, И царский дом, и мост чрез волны, Легко так брошенный, — всё там Пленяет взор. Но вздох невольный От сердца тяжко вылетал. Ты часто, милый край, видал Меня близ вод твоих струистых На изумрудных берегах, И в цветниках твоих душистых, И в темных рощах, и в садах: До поздней ночи там с тоскою Сижу, бывало, над Невою; И часто ранняя заря Меня в раздумье заставала. Но, ах, уж радость для меня Давно с зарей не расцветала! Еще ж случается, что я Сны боле но сердцу видаю: Я вижу вас, мои друзья, Мою жену, детей ласкаю. О, для чего ж в столь сладком сне Нельзя мне вечно позабыться! И для чего же должно мне Опять на горе пробудиться! Когда же я в себе самом, Как в бездне мрачной, погружаюсь, — Каким волшебным я щитом От черных дум обороняюсь! Я слышу дивный арфы звон, Любимцев муз внимаю пенье, Огнем небесным оживлен; Мне льется в душу вдохновенье, И сердце бьется, дух кипит, И новый мир мне предстоит; Я в нем живу, я в нем мечтаю, Почти блаженство в нем встречаю; Уж без страданья роковой Досуг в занятьях протекает; Беседа мудрых укрепляет Колеблемый рассудок мой; Дивит в писателях великих Рассказ деяний знаменитых; Иль нежной звучностью своей Лелеют арфы золотые Мятежный жар души моей И сердца тайны дорогие. О, счастлив тот, кто обнимать Душ возвышенных чувства, мненья Стремится с тем, чтоб поверять Свои сердечные движенья! Мы с ними чувствуем живей, Добрее, пламенней бываем, — Так Русь святая нам святей, Когда Карамзина читаем; Так пыл встревоженных страстей Твой гений услаждать умеет, И нам любовь небесным веет, Когда над Ниною твоей Невольно слезы наши льются, — И весело часы несутся! О друг, поэзия для всех Источник силы, ободренья, Животворительных утех И сладкого самозабвенья! Но для меня лишь в ней одной Цветет прекрасная природа! В ней мир разнообразный мой! В ней и веселье и свобода! Она лишь может разгонять Души угрюмое ненастье И сердцу сладко напевать Его утраченное счастье. Теперь ты зришь судьбу мою, Ты знаешь, что со мной сбылося; О, верь, отрадно в грудь твою Мое всё сердце излилося! Несносный страх душой остыть Всего ужасней мне казался, — И я стал пламенней любить, Чем боле чувствами стеснялся. Изведал я, что убивать Не могут грозные страданья, Пока мы будем сохранять Любви чистейшей упованья. И здесь ли, друг, всему конец? Взгляни... над нашими главами Есть небо с вечными звездами, А над звездами их творец! Февраль 1822(7) В АЛЬБОМ ***
Когда над сонною рекой В тумане месяц красный всходит И путник робкою стопой По сельскому кладбищу бродит, И если там случайно он Знакомца камень повстречает, — То, в думу тихо погружен, Бывалое воспоминает. Ах! так и ты, друг милый мой, В тот час, как грусть тебя коснется И взору, полному тоской, Мое здесь имя попадется, Ты мертвым уж считай меня. Чем жизнь цветет, мне миновалось; Лишь верь тому, что у тебя Мое здесь сердце всё осталось. Начало 1822 К ЭММЕ
(Из Шиллера) Туман далекий затмевает Былую радость навсегда, И только взор еще пленяет Одна прекрасная звезда; Но звезды прелестью своей — Лишь блеск один во тме ночей. Когда б ты в гробе охладела, Уснула непробудным оном, — Тобой тоска б моя владела, Жила бы в сердце ты моем; Но, ах! собою свет пленя, Ты в нем живешь не для меня! Иль сладость нежности сердечной, О Эмма! можно позабыть? Тому, что гибнет, что не вечно, О Эмма! как любовью быть? Ужель огонь ее святой Исчезнет, будто жар земной! Май 1822(?) ПЛЕННЫЙ ГРЕК В ТЕМНИЦЕ
Родина святая, Край прелестный мой! Всё тобой мечтая, Рвусь к тебе душой. Но, увы, в неволе Держат здесь меня, И на ратном поле Не сражаюсь я! День и ночь терзался Я судьбой твоей, В сердце отдавался Звук твоих цепей. Можно ль однородным Братьев позабыть? Ах, иль быть свободным, Иль совсем не быть! И с друзьями смело Гибельной грозой За святое дело Мы помчались в бой. Но, увы, в неволе Держат здесь меня, И на ратном ноле Не сражаюсь я! И в плену не знаю, Как война горит; Вести ожидаю — Мимо весть летит. Слух убийств несется, Страшной мести след; Кровь родная льется, А меня там нет! Ах, средь бури зреет Плод, свобода, твой! День твой ясный рдеет Пламенной зарей! Узник неизвестный, Пусть страдаю я, — Лишь бы, край прелестный, Вольным знать тебя! Первая половина 1822 НА РОЖДЕНИЕ АНДРЮШИ В<ОЕЙКОВА>
(16 ИЮЛЯ 1822) Господь тебя благослови, Младенец наш новорожденный! Цвети в его святой любви, Семье в отраду обреченный. Спи, спи, малютка наш родной, Спи, ангел божий над тобой! Да колыбель твою всегда Хранит он благостью своею, Надежды яркая звезда, Зажгися радостно над нею. Спи, спи, малютка наш родной, Спи, ангел божий над тобой! Своим на счастье расцветай, Невинный, милый и прелестный! Нас всех родными ты считай, Нам всем подарок ты небесный. Баю, малютка наш родной, Спи, ангел божий над тобой! И как цветок, краса полей, Родимый край собой пленяет, Так сердце матери твоей С тобою вместе расцветает. Баю, малютка наш родной, Спи, ангел божий над тобой! И светлые веселья дни, Младенец, к нам с тобой слетели, Толпой приветною они К твоей теснятся колыбели. Баю, малютка наш родной, Спи, ангел божий над тобой! И нежно в очередь тебя И дружба, и любовь качают, Тебе сон сладостный, дитя, Они с улыбкой напевают. Баю, младенец наш родной, Спи, ангел божий над тобой! Цвети, младенец наш, цвети! Расти играть и веселиться, И в жизнь прекрасную лети, Как к солнцу мотылек стремится. Баю, младенец наш родной, Спи, ангел божий над тобой! Июль 1822 ФЕЯ МОРГАНА К ОЛИВЬБРУ
Уж вечер был; я, в терем поспешая, Неслась одна эфирною страной; Там пленница грустила молодая, А друг ее страдал в земле чужой. Тебя тогда близ рощи я узрела, И на лице румянец запылал, Забыла я, куда, зачем летела, И ты один сердечной думой стал. Весны и роз царевною воздушной Предстала вдруг пред взором я твоим; В волненьи чувств, с надеждой простодушной Сказала я: «О витязь, будь моим!» Дала кольцо из радуги огнистой; Спустилась ночь; таинственной луной Осеребрен кругом был лес тенистый, И целый мир исчез для нас с тобой. Ах, в радостной обители Морганы В каких бы ты восторгах утопал! О, сколько б раз мой дом прозрачно-рдяный Эфирных игр веселостью блистал! Волшебных арф при звоне сладкострунном, В златых лучах румяныя зари, Являлись бы в пространстве мы подлунном И таяли б и в неге, и в любви. И в час, когда в полуночном молчанья Свой нежный свет льет месяц молодой, Слетали б мы, о друг, в его сияньи К томящимся любовною тоской. Иль в темну ночь над бурными волнами Мелькали б мы в блуждающих огнях, Горели бы приветными звездами, Рождая жизнь в встревоженных пловцах. Но праздностью твой пылкий дух скучает. Прелестный друг! скучаешь ты при мне. Вот шлем и меч: со вздохом уступает Тебя любовь и славе, и войне! Твоя везде! В тревоги боевые Помчусь и я подругою твоей. Я брошуся на стрелы роковые — И притуплю их грудию моей! Конец 1822 РОМАНС
Есть тихая роща у быстрых ключей; И днем там и ночью поет соловей; Там светлые воды приветно текут, Там алые розы, красуясь, цветут. В ту пору, как младость манила мечтать, В той роще любила я часто гулять; Любуясь цветами под тенью густой, Я слышала песни — и млела душой. Той рощи зеленой мне век не забыть! Места наслажденья, как вас не любить! Но с летом уж скоро и радость пройдет, И душу невольно раздумье берет: «Ах! в роще зеленой, у быстрых ключей, Всё так ли, как прежде, поет соловей? И алые розы осенней порой Цветут ли всё так же над светлой струей?» Нет, розы увяли, мутнее струя, И в роще не слышно теперь соловья! Когда же, красуясь, там розы цвели, Их часто срывали, венками плели; Блеск нежных листочков хотя помрачен, В росе ароматной их дух сохранен. И воздух свежится душистой росой; Весна миновала — а веет весной. Так памятью можно в минувшем нам жить И чувств упоенья в душе сохранить; Так веет отрадно и поздней порой Бывалая прелесть любви молодой! Не вовсе же радости время возьмет: Пусть младость увянет, но сердце цветет. И сладко мне помнить, как пел соловей, И розы, и рощу у быстрых ключей! <1823> СЕЛЬСКАЯ СИРОТКА
Элегия Рассталась я с тяжелым сном, Не встретясь с радостной мечтою; Я вместе с утренней зарею Была на холме луговом. Запела птичка там над свежими кустами; В душистой рощице привольно ей летать; Вдруг с кормом нежно к ней стремится... верно, мать — И залилася я слезами. Ах! мне не суждено, как птичке молодой, В тиши безвестной жить у матери родной. Дуб мирное гнездо от бури укрывает; Приветный ветерок его там колыхает; А я, бедняжка, что имею на земли? И колыбели я не знала; У храма сельского когда меня нашли, На камне голом я лежала. Покинутая здесь, далеко от своих, Не улыбалась я родимой ласке их. Скитаюся одна; везде чужие лицы; Слыву в деревне сиротой. Подружки лет моих, окружных сел девицы, Стыдятся звать меня сестрой. И люди добрые сиротку не пускают; На вечеринках их нет места мне одной; Со мною, бедной, не играют Вкруг яркого огня семенною игрой. Украдкой песням я приманчивым внимаю; И перед сладким сном, в ту пору, как детей Отец, благословя, прижмет к груди своей, Вечерний поцелуй я издали видаю. И тихо, тихо в храм святой Иду я с горькими слезами; Лишь он сиротке не чужой, Лишь он один передо мной Всегда с отверстыми дверями. И часто я ищу на камне роковом Следа сердечных слез, которые на нем, Быть может, мать моя роняла, Когда она меня в чужбине оставляла. Одна между кустов, в тени берез густых, Где спят покойники под свежею травою, Брожу я с тягостной тоскою; Мне плакать не о ком из них — И между мертвых и живых Везде, везде я сиротою. Уже пятнадцать раз весна В слезах сиротку здесь встречает; Цветок безрадостный, она От непогоды увядает. Родная, где же ты? Увидимся ль с тобой? Приди; я жду тебя всё так же сиротою — И всё на камне том, и всё у церкви той, Где я покинута тобою! <1823> МОЛОДОЙ ПЕВЕЦ
Ирландская мелодия На брань летит младой певец, Дней мирных бросил сладость; С ним меч отцовский — кладенец, С ним арфа — жизни радость. «О, песней звонких край родной, Отцов земля святая, Вот в дань тебе меч острый мой, Вот арфа золотая!» Певец пал жертвой грозных сеч; Но, век кончая юный, Бросает в волны острый меч И звонкие рвет струны. «Любовь, свободу, край родной, О струны, пел я с вами! Теперь как петь в стране вам той, Где раб звучит цепями?» <1823> ПРОСТИ
Элегия лорда Байрона(Перевод с английского) Была пора — они любили, Но их злодеи разлучили; А верность с правдой не в сердцах Живут теперь, но в небесах. Навек для них погибла радость: Терниста жизнь, без цвета младость, И мысль, что розно жизнь пройдет, Безумства яд им в душу льет. Но в жизни, им осиротелой, Уже обоим не сыскать, Чем можно б было опустелой Души страданья услаждать; Друг с другом розно, а тоскою Сердечны язвы всё хранят, — Так два расторгнутых грозою Утеса мрачные стоят; Их бездна с ревом разлучает, И гром разит и потрясает, — Но в них ни гром, ни вихрь, ни град, Ни летний зной, ни зимний хлад Следов того не истребили, Чем некогда друг другу были. Коллеридж. (Из поэмы. «Кристабель».) Прости! и если так судьбою Нам суждено, — навек прости! Пусть ты безжалостна — с тобою Вражды мне сердца не снести. Не может быть, чтоб повстречала Ты непреклонность чувства в том, На чьей груди ты засыпала Невозвратимо сладким оном! Когда б ты в ней насквозь узрела Все чувства сердца моего, Тогда бы, верно, пожалела, Что столько презрела его. Пусть свет улыбкой одобряет Теперь удар жестокий твой: Тебя хвалой он обижает, Чужою купленной бедой. Пускай я, очернен виною, Себя дал право обвинять; Но для чего ж убит рукою, Меня привыкшей обнимать? И верь, о, верь! пыл страсти нежной Лишь годы могут охлаждать; Но вдруг не в силах гнев мятежный От сердца сердце оторвать. Твое — то ж чувство сохраняет; Удел же мой — страдать, любить! И мысль бессмертная терзает, Что мы ие будем вместе жить. Печальный вопль над мертвецами С той думой страшной как сравнять? Мы оба живы, но вдовцами Уже нам день с тобой встречать. И в час, как нашу дочь ласкаешь, Любуясь лепетом речей, — Как об отце ей намекаешь? Ее отец в разлуке с ней. Когда ж твой взор малютка ловит, — Ее целуя, вспомяни О том, тебе кто счастья молит, Кто рай нашел в твоей любви. И если сходство в ней найдется С отцом, покинутым тобой, Твое вдруг сердце встрепенется, И трепет сердца — будет мой. Мои вины, быть может, знаешь, — Мое безумство можно ль знать? Надежды — ты же увлекаешь, С тобой увядшие летят. Ты потрясла моей душою; Презревший свет, дух гордый мой Тебе покорным был; с тобою Расставшись, расстаюсь с душой! Свершилось всё! слова напрасны, И нет напрасней слов моих, — Но в чувствах сердца мы не властны, И нет преград стремленью их. Прости ж, прости! Тебя лишенный, Всего, в чем думал счастье зреть, Истлевший сердцем, сокрушенный, Могу ль я больше умереть? <1823> К РАДОСТИ
О радость, радость, что же ты Нам скоро изменяешь И сердца милые мечты Так рано отнимаешь! Зачем, небесная, летишь Пернатою стрелою И в мраке бедствия горишь Далекою звездою! Зачем же прелестью своей Ты льешь очарованье И оставляешь... светлых дней Одно воспоминанье! Минувшее с твоей мечтой Как в душу ни теснится, Его бывалой красотой Душа не оживится. Дух пылкий ею увлечен, Дни счастья вспоминая; Тревожит сердца тяжкий сой, Тоски не услаждая. Так месяц светит над рекой, В струях ее играет. И блеск сребристо-золотой Над ними рассыпает; Река в сияньи пламя льет, Горит его лучами — И в море темное течет Холодными волнами. <1823> ДОБРАЯ НОЧЬ
«Прости, прости, мой край родной! Уж скрылся ты в волнах; Касатка вьется, ветр ночной Играет в парусах. Уж тонут огненны лучи В бездонной синеве... Мой край родной, прости, прости! Ночь добрая тебе! Проснется день; его краса Утешит божий свет; Увижу море, небеса, — А родины уж нет! Отцовский дом покинул я; Травой он зарастет; Собака верная моя Выть станет у ворот. Ко мне, ко мне, мой паж младой! Но ты дрожишь как лист? Иль страшен рев волны морокой? Иль ветра — буйный свист? Не плачь: корабль мой нов; плыву Уж я не в первый раз; И быстрый сокол на лету Не перегонит нас». — «Не буйный ветр страшит меня, Не шум угрюмых волн; Но не дивись, сир Чальд, что я Тоски сердечной полн: Прощаться грустно было мне С родимою, с отцом; Теперь надежда вся в тебе И в друге... неземном. Не скрыл отец тоски своей, Как стал благословлять; Но доля матери моей — День плакать, ночь не спать». — «Ты прав, ты прав, мой паж младой! Как сметь винить тебя? С твоей невинной простотой, Ах, плакал бы и я! Но вот и кормщик мой сидит, Весь полон черных дум. Иль буйный ветр тебя страшит? Иль моря грозный шум?» — «Сир Чальд, не робок я душой, Не умереть боюсь; Но я с детьми, но я с женой Впервые расстаюсь! Проснутся завтра на заре И дети и жена; Малютки спросят обо мне, И всплачется она!» — «Ты прав, ты прав! И как пенять, Мой добрый удалец! Тебе нельзя не горевать: И муж ты и отец! Но я... Ах, трудно верить мне Слезам прелестных глаз! Любовью новою оне Осушатся без нас. Лишь тем одним терзаюсь я, Не в силах то забыть, Что нет на свете у меня, О ком бы потужить! И вот на темных я волнах Один, один с тоской!.. И кто же, кто по мне в слезах Теперь в стране родной? Что ж рваться мне, жалеть кого? Я сердцем опустел, И без надежд, и без всего, Что помнить я хотел. О мой корабль! с тобой я рад Носиться по волнам; Лишь не плыви со мной назад К родимым берегам! Далеко на скалах, в степи Приют сыщу себе; А ты, о родина, прости! Ночь добрая тебе!» <1824> СОН НЕВЕСТЫ
Баллада Ветер выл, гроза ревела, Месяц крылся в облаках, И река, клубясь, шумела В омраченных берегах. И, встревожена тоскою, Эвелина слезы льет: «Ах, теперь грозой ночною Милый по морю плывет!» Долго бедная молилась Пред иконою святой; Робкой думою носилась Над пучиною морской. Бьет на башне час полночи, И внезапно тайный сон Ей смежил печальны очи, И замолк тяжелый стон. Спит она — но дух унылый И во сне тревожит страх: Всё корабль ей снится милый На бунтующих волнах; И казалось, что летает Тань знакомая над ней И как будто бы вещает: «О невеста, слез не лей!» Голос друга незабвенный... Сердце верное дрожит; Смотрит тихо: обрученный Перед ней жених стоит; В лике бледность гробовая, Мутен блеск его очей, И бежит струя морская Из развившихся кудрей. «О невеста, в край родимый Я летел к тебе с мечтой И бесценной, и любимой, И с пылающей душой; Но взревела надо мною Смертоносная волна: С нашей радостью земною Ты навек разлучена! Друг, страданье пронесется, Грозный мрак не навсегда, И над бездною зажжется Лучезарная звезда! О, не сетуй, что прекрасный Жизни цвет увял в слезах! Мы любили не напрасно: Будем вместе в небесах! Но — прости... уже алеет Вам румяная заря, Ветерок уж ранний веет, Веет он не для меня!» И со вздохом улетает Тень младая от очей, И с высот ей повторяет: «О невеста, слез не лей!» <1824> КИЕВ
О Киев-град, где с верою святою Зажглася жизнь в краю у нас родном, Где светлый крест с Печерскою главою Горит звездой на небе голубом, Где стелются зеленой пеленою Поля твои в раздолье золотом И Днепр-река, под древними стенами, Кипит, шумит пенистыми волнами! Как часто я душой к тебе летаю, О светлый град, по сердцу мне родной! Как часто я в мечтах мой взор пленяю Священною твоею красотой! У Лаврских стен земное забываю И над Днепром брожу во тме ночной: В очах моих всё русское прямое — Прекрасное, великое, святое. Уж месяц встал; Печерская сияет; Главы ее в волнах реки горят; Она душе века напоминает; Небесные там в подземелье спят; Над нею тень Владимира летает; Зубцы ее о славе говорят. Смотрю ли вдаль — везде мечта со мною, И милою всё дышит стариною. Там витязи сражались удалые, Могучие, за родину в полях; Красою здесь цвели княжны младые, Стыдливые, в высоких теремах, И пел Баян им битвы роковые, И тайный жар таился в их сердцах. Но полночь бьет, звук меди умирает; К минувшим дням еще день улетает. Где ж смелые, которые сражались, Чей острый меч как молния сверкал? Где та краса, которой все пленялись, Чей милый взгляд свободу отнимал? Где тот певец, чьим пеньем восхищались? Ах, вещий бог на всё мне отвечал! И ты один под башнями святыми Шумишь, о Днепр, волнами вековыми! <1824> ИРЛАНДСКАЯ МЕЛОДИЯ
Луч ясный играет на светлых водах, Но тма под сияньем и холод в волнах; Младые ланиты румянцем горят, Но черные думы дух юный мрачат. Есть думы о прежнем; их яд роковой Всю жизнь отравляет мертвящей тоской; Ничто не утешит, ничто не страшит, Не радует радость, печаль не крушит. На срубленной ветке так вянет листок; Напрасно в дубраве шумит ветерок И красное солнце льет радостный свет, — Листок зеленеет, а жизни в нем нет! <1824> К КНЯГИНЕ М. А. ГОЛИЦЫНОЙ
Ты видала, как играет Солнце раннею порой И лилея расцветает, Окропленная росой. Ты слыхала, как весною Соловей в ночи поет, Как с бесценною тоскою Он раздумье в душу льет. Под черемухой душистой Часто взор пленялся твой Блеском радуги огнистой Над прозрачною рекой. Так твое воспоминанье, Твой пленительный привет Для сердец очарованье И прекрасного завет. Но, с увядшею душою, Между радостных друзей Как предстану пред тобою С лирой томною моей? Хоть порой с мечтами младость И блестит в моих очах И поется мною радость На задумчивых струнах, — В поле так цветок мелькает Вместе с скошенной травой; Так свет лунный озаряет Хладный камень гробовой. Лишь желать, молить я смею: Да надежд прелестных рой Вьется вечно над твоею Светло-русой головой. В свете гостья молодая, Жизнью весело играй; Бурям издали внимая, Обо мне воспоминай! <1824> БЕЙРОН
А. С. Пушкину
But I have lived and have not lived in vain.[68]
Среди Альбиона туманных холмов, В долине, тиши обреченной, В наследственном замке, под тенью дубов, Певец возрастал вдохновенный. И царская кровь в вдохновенном текла,[69] И золота много судьбина дала; Но юноша, гордый, прелестный, Высокого сана светлее душой, Казну его знают вдова с сиротой, И звон его арфы чудесный. И в бурных порывах всех чувств молодых Всегда вольнолюбье дышало, И острое пламя страстей роковых В душе горделивой пылало. Встревожен дух юный; без горя печаль За призраком тайным влечет его вдаль — И волны под ним зашумели! Он арфу хватает дрожащей рукой, Он жмет ее к сердцу с угрюмой тоской, — Таинственно струны звенели. Скитался он долго в восточных краях И чудную славил природу; Под радостным небом в душистых лесах Он пел угнетенным свободу; Страданий любви исступленной певец, Он высказал сердцу все тайны сердец, Все буйных страстей упоенья; То радугой блещет, то в мраке ночном Сзывает он тени волшебным жезлом — И грозно-прелестны виденья. И время задумчиво в песнях текло; И дивные песни венчали Лучами бессмертья младое чело, — Но мрака с лица не согнали. Уныло он смотрит на свет и людей; Он бурно жизнь отжил весною своей, Надеждам он верить страшится; Дум тяжких, глубоких в нем видны черты; Кипучая бездна огня и мечты, Душа его с горем дружится. Но розы нежнее, свежее лилей Мальвины красы молодые, Пленительны взоры сапфирных очей И кудри ее золотые; Певец, изумленный, к ней сердцем летит, Любви непорочной звезда им горит, — Увядшей расцвел он душою; Но злоба шипела, дышала бедой, — И мгла, как ужасный покров гробовой, Простерлась над юной четою. Так светлые воды, красуясь, текут И ясность небес отражают; Но, встретя каменья, мутятся, ревут И шумно свой ток разделяют. Певец раздражился, но мстить не хотел, На рок непреклонный с презреньем смотрел; Но в горести дикой, надменной И в бешенстве страсти, в безумьи любви Мученьем, отрадой ему на земли — Лишь образ ее незабвенный! И снова он мчится по грозным волнам; Он бросил магнит путеводный, С убитой душой по лесам, по горам Скитаясь, как странник безродный. Он смотрит, он внемлет, как вихри свистят, Как молнии вьются, как громы гремят И с гулом в горах умирают. О вихри! о громы! скажите вы мне: В какой же высокой, безвестной стране Душевные бури стихают? С полночной луною беседует он, Минувшее горестно будит; Желаньем взволнован, тоской угнетен, Клянет, и прощает, и любит. «Безумцы искали меня погубить, Все мысли, все чувства мои очернить; Надежду, любовь отравили, И ту, кто была мне небесной мечтой, И радостью сердца, и жизни душой, — Неправдой со мной разлучили. И дочь не играла на сердце родном! И очи ее лишь узрели... О, спи за морями, спи ангельским сном В далекой твоей колыбели! Сердитые волны меж нами ревут, — Но стан и молитвы отца донесут... Свершится!.. Из ранней могилы Мой пепел поднимет свой глас неземной, И с вечной любовью над ней, над тобой Промчится мой призрак унылый!» Страдалец, утешься! — быть может, в ту Как грозная буря шумела, Над той колыбелью, где спит твоя дочь, Мальвина в раздумье сидела; Быть может, лампады при бледных лучах, Знакомого образа в милых чертах Искала с тоскою мятежной, — И, сходство заметя любимое в ней, Мальвина, вздыхая, младенца нежней Прижала к груди белоснежной! Но брань за свободу, за веру, за честь В Элладе его пламенеет, И слава воскресла, и вспыхнула месть, — Кровавое зарево рдеет. Он первый на звуки свободных мечей С казною, и ратью, и арфой своей Летит довершать избавленье; Он там, он поддержит (в борьбе роковой Великое дело великой душой — Святое Эллады спасенье. И меч обнажился, и арфа звучит, Пророчица дивной свободы; И пламень священный ярчее горит, Дружнее разят воеводы. О край песнопенья и доблестных дел, Мужей несравненных заветный предел — Эллада! Он в час твой кровавый Сливает свой жребий с твоею судьбой! Сияющий гений горит над тобой Звездой возрожденья и славы. Он там!.. он спасает!.. и смерть над певцом! И в блеске увянет цвет юный! И дел он прекрасных не будет творцом, И смолкли чудесные струны! И плач на Востоке... и весть пронеслась, Что даже в последний таинственный час Страдальцу былое мечталось: Что будто он видит родную страну, И сердце искало и дочь и жену, — И в небе с земным не рассталось! Между маем и июлем 1824 ВЕНЕЦИАНСКАЯ НОЧЬ
Фантазия П. А. Плетневу
Ночь весенняя дышала Светло-южною красой; Тихо Брента — протекала, Серебримая луной; Отражен волной огнистой Блеск прозрачных облаков, И восходит пар душистый От зеленых берегов. Свод лазурный, томный ропот Чуть дробимыя волны, Померанцев, миртов шепот И любовный свет луны, Упоенья аромата И цветов и свежих трав, И вдали напев Торквата Гармонических октав — Всё вливает тайно радость, Чувствам снится дивный мир, Сердце бьется, мчится младость На любви весенний пир; По водам скользят гондолы, Искры брызжут под веслом, Звуки нежной баркаролы Веют легким ветерком. Что же, что не видно боле Над игривою рекой В светло-убранной гондоле Той красавицы младой, Чья улыбка, образ милый Волновали все сердца И пленяли дух унылый Исступленного певца? Нет ее: она тоскою В замок свой удалена; Там живет одна с мечтою, Тороплива и мрачна. Не мила ей прелесть ночи, Не манит сребристый ток, И задумчивые очи Смотрят томно на восток. Но густее тень ночная; И красот цветущий рой, В неге страстной утопая, Покидает пир ночной. Стихли пышные забавы, Всё спокойно на реке, Лишь Торкватовы октавы Раздаются вдалеке. Вот прекрасная выходит На чугунное крыльцо; Месяц бледно луч наводит На печальное лицо; В русых локонах небрежных Рисовался легкий стан, И на персях белоснежных Изумрудный талисман! Уж в гондоле одинокой К той скале она плывет, Где под башнею высокой Море бурное ревет. Там певца воспоминанье В сердце пламенном живей, Там любви очарованье С отголоском прежних дней. И в мечтах она внимала, Как полночный вещий бой Медь гудящая сливала С вечно-шумною волной. Не мила ей прелесть ночи, Душен свежий ветерок, И задумчивые очи Смотрят томно на восток. Тучи тянутся грядою, Затмевается луна; Ясный свод оделся мглою; Тма внезапная страшна. Вдруг гондола осветилась, И звезда на высоте По востоку покатилась И пропала в темноте. И во тме с востока веет Тихогласный ветерок; Факел дальний пламенеет, — Мчится по морю челнок. В нем уныло молодая Тень знакомая сидит, Подле арфа золотая, Меч под факелом блестит. Не играйте, не звучите, Струны дерзкие мои: Славной тени не гневите!.. О! свободы и любви Где же, где певец чудесный? Иль его не сыщет взор? Иль угас огонь небесный, Как блестящий метеор? <1825> ДВА ОТРЫВКА ИЗ «ОСВОБОЖДЕННОГО ИЕРУСАЛИМА»
И. М. Муравьеву-Апостолу
1
СМЕРТЬ КЛОРИНДЫ
«Ты победил! противник твой прощает; И ты душе, не телу, друг, прости! Уж тела здесь ничто не устрашает; Но ты меня в спасенье окрести, — И за меня молись!» — И утихает От нежных слов вражда в его груди; В их томности пленительный таился Какой-то звук, — и витязь прослезился. Там ручеек под ближнею горой Бежал, журча, в тени уединенной; Наполни шлем студеною водой, Уж он готов творить свой долг священный; Безвестный лик дрожащею рукой Он открывал, печалью сам стесненный, — Взглянул.... и вдруг без чувств недвижим стал. Увы! что зрит? Увы! кого узнал? И смертью с ней он умер бы одною, Но сердце, мысль лишь тем пылают в нем, Чтоб возвратить таинственной водою Жизнь той, кому он смерть дает мечом. Меж тем как он с молитвою святою Свершал обряд в веселии живом, — Ее лицо надеждой просветилось, — Казалось ей, что небо растворилось. — И бледностью фиалок и лилей Затмилася краса ее младая, — И к небесам стремится взор очей, В них благодать по вере обретая, И к витязю в привет, вместо речей, Холодную уж руку простирая... Так, в виде том прелестная лежит — Уже мертва, а мнится, будто спит. <1832> 2
ВИДЕНИЕ ТАНКРЕДА
Об ней зарей и вечером об ней Крушится он, и плачет, и стенает; Так в темну ночь, тоскуя, соловей, Когда ловец жестокий похищает Его еще не вскормленных детей, Поет и бор унывно оглашает. Но, утомясь, невольно легким сном Забылся он перед румяным днем. И та, о ком душа в тоске мечтала, Чело в звездах, под светлой пеленой, В чудесном сне очам его предстала, Блистательна божественной красой, Но и в красе небесной сохраняла Знакомый вид любви его земной. «О милый друг, взгляни, как я прекрасна, Как весела: твоя печаль напрасна! Ты дал мне всё: нетленным ты венцом Меня венчал, — а меч обманут мглою. Что бренный мир! Уж я перед творцом; Я в жоре дев бессмертною, святою Живу, люблю, молюся об одном И жду тебя... и вечный пред тобою Возблещет свет — и взор пленится твой Красой небес, и в них моей красой. Стремися к нам душою неизменной; Волненьям чувств упорствуй и живи; Люблю тебя, друг сердца незабвенный, И не таюсь теперь в моей любви!» Рекла; в очах блеснул огонь священный, Невиданный у смертных на земли, — И вдруг, в своем сияньи утопая, В лазурной тме исчезла дева рая. <1825> КНЯЖНЕ С. Д. РАДЗИВИЛ
Твоя безоблачная младость Цветет пленительной красой; Ты улыбаешься, как радость, Ясна и взором и душой. Рукой ли белой и послушной По звонким струнам пробежишь Иль стройно в резвости воздушной Кружишься, вьешься и летишь, — Ты радугой горишь пред нами; Она так блещет летним днем И разноцветными огнями Играет в небе голубом. Но в те часы, как ты снимаешь Венок из розовых цветов И с милой томностью внимаешь Мечтам задумчивых певцов, — Как ты младенческой душою, Участница в чужих бедах, Грустишь невинною тоскою, И слезы ангела в очах... О, так в саду росою чистой Лилея нежная блестит, Когда луна дветок душистый Сияньем томным серебрит! <1825> К Н. И. ГНЕДИЧУ
СТАНСЫ НА КАВКАЗ И КРЫМ Мечтатель пламенный, любимец вдохновенья! Звучит ли на горах волшебный лиры глас? Хиосского слепца внимал ли песнопенья Восторженный Кавказ? Ты зрел, с какой красой власть чудныя природы Громады диких скал венчает ярким льдом, Как благодатные в долинах хлещут воды Кипучим серебром! Там в синих небесах снега вершин сияют, Над безднами висит пурпурный виноград, И тучи под тобой, клубяся, застилают Ревущий водопад. Ты видишь, между скал как рыщет горный житель, Черкес, отважный друг свободы и коня, Там, где прикован был к утесу похититель Небесного огня. Но доле роковой Титан не покорился, Лишь громовержца он надменно укорял; Страдальцу гордому разгневанный дивился, И гром в руке дрожал. Иль, друг, уже теперь в объятьях тихой лени Вечернею зарей ты смотришь на Салгар, На сладострастные Таврические сени, На радужный эфир? Там северный певец в садах Бахчисарая Задумчиво бродил, мечтами окружен; Там в сумраке пред ним мелькнула тень младая — И струн раздался звон. Ты слышал, как фонтан шумит во тме полночной, Как пламенно поет над розой соловей, — Но сладостный фонтан и соловей восточный Не слаще, не звучней!.. Быть может, давних дней воспоминанья полный И видя, как суда несутся по зыбям, Ты думой тайною стремишься через волны К далеким берегам, Чьи башни гордые с двурогими лунами К лазурным небесам так дерзко вознеслись, Где плещет Геллеспонт, где дремлют над струями И мирт и кипарис? В их темной зелени на лоне вод белеет Гарем с решетками и кровлей золотой, И нежный аромат от роз огнистых веет С прохладою ночной. Ах, ясный неба свод, и шум валов сребристых, И розы пышные, и мирные леса, И нега томная ночей твоих душистых, И дев твоих краса — Ничто, прелестный край, ничто народ суровый Не в силах укротить! Он с каждым днем грозней, И мчат твоим сынам и гибель и оковы Армады кораблей. Но меч, свободы меч, блеснул ужасным блеском; С ним бог: уж он разит врагов родной земли, И, огненным столбом взлетая к небу с треском, Пылают корабли. Их пламень осветил пучину роковую, И рдеет зарево во мраке черных туч, И вещего певца на урну гробовую Упал багровый луч... <1825> ЕВРЕЙСКАЯ МЕЛОДИЯ
Бессонного солнце, в тумане луна! Горишь ты далеко, грустна и бледна. При тусклом мерцаньи мрак ночи страшней, Так в памяти радость утраченных дней. Минувшее блещет меж горестных туч; Но сердца не греет томительный луч; И радость былая, как ночью луна, Видна — но далеко, ярка — но хладна. <1825> НА ПОГРЕБЕНИЕ АНГЛИЙСКОГО ГЕНЕРАЛА СИРА ДЖОНА МУРА
Не бил барабан перед смутным полком, Когда мы вождя хоронили, И труп не с ружейным прощальным огнем Мы в недра земли опустили. И бедная почесть к ночи отдана; Штыками могилу копали; Нам тускло светила в тумане луна, И факелы дымно сверкали. На нем не усопших покров гробовой, Лежит не в дощатой неволе — Обернут в широкий свой плащ боевой, Уснул он, как ратники в поле. Недолго, но жарко молилась творцу Дружина его удалая И молча смотрела в лицо мертвецу, О завтрашнем дне помышляя. Быть может, наутро внезапно явясь, Враг дерзкий, надменности полный, Тебя не уважит, товарищ, а нас Умчат невозвратные волны. О нет, не коснется в таинственном сне До храброго дума печали! Твой одр одинокий в чужой стороне Родимые руки постлали. Еще не свершен был обряд роковой, И час наступил разлученья; И с валу ударил перун вестовой, И нам он не вестник сраженья. Прости же, товарищ! Здесь нет ничего На память могилы кровавой; И мы оставляем тебя одного С твоею бессмертною славой. <1825> НА ОТЪЕЗД
Когда и мрак, и сон в полях, И ночь разлучит нас, Меня, мой друг, невольный страх Волнует каждый раз. Я знаю, ночь пройдет одна, Наутро мы с тобой; Но дума втайне смущена Тревожною тоской. О, как же сердцу не грустить! Как высказать печаль, — Когда от тех, с кем мило жить, Стремимся в темну даль; Когда, быть может, увлечет Неверная судьба На целый месяц, целый год, Быть может — навсегда! <1825> К ИТАЛИИ
В. А. Жуковскому
Лети со мной к Италии прелестной, Эфирный друг, фантазия моя! Земля любви, гармонии чудесной, Где радостей веселая семья Взлелеяна улыбкою небесной, Италия, Торкватова земля, Ты не была, не будешь мною зрима, Но как ты мной, прекрасная, любима! Мне видятся полуденные розы, Душистые лимонные леса, Зеленый мирт и виноградны лозы, И синие, как яхонт, небеса. Я вижу их — и тихо льются слезы... Италия, мила твоя краса, Как первое любви младой мечтанье, Как чистое младенчества дыханье. С высот летят сияющие воды, Жемчужные — над безднами горят; Таинственных видений хороводы Прозрачные — вкруг гор твоих кипят; Твои моря, не зная непогоды, Зеленые — струятся и шумят; Воздушный пир — твой вечер благодатный С прохладою и негой ароматной. Луна взошла, а небосклон пылает Последнею багряною зарей; Высокий свод безоблачно сияет, Весь радужной подернут пеленой; И яркий луч, сверкая, рассыпает Блеск розовый над сонною волной; Но гаснет он под ризою ночною, Залив горит, осеребрен луною. И я несусь волшебными крилами К развенчанной царице волн морских: Там звук октав с любовью и мечтами При сладостном мерцаньи звезд ночных; Там Байрон пел; там бродит меж гробами Тень грозная свободы дней былых; Там в тишине как будто слышны стоны Пленительной, невинной Десдемоны. Но вдруг печаль, Италия, стеснила Души восторг и светлые мечты; Слезами ты и кровью искупила Дар пагубный чудесной красоты; Она к тебе рать буйную манила Угрюмых гор с туманной высоты; И враг — твой бич, и гордый избавитель — Не мирный друг, но хищный притеснитель.[70] А ты прими от сердца завещанье, Певец, Орфей полуночной страны! Ты будешь зреть тех волн очарованье И нежный блеск над Брентою луны, И вспомнишь ты дум пламенных мечтанье И юных лет обманутые сны. О, в сладкий час, душою посвященный Друзьям живым и праху незабвенной, Когда в пылу сердечных упоений Ты звонких струн таинственной игрой Сольешь, о друг, ряд северных видений С небесною Италии красой, И, может быть, в толпе родных явлений Промчусь и я, как призрак, над тобой, — Скажи земле певца Ерусалима, Как мной была прекрасная любима! <1825> КНЯГИНЕ З. А. ВОЛКОНСКОЙ
Мне говорят: «Она поет — И радость тихо в душу льется, Раздумье томное найдет, В мечтанья сладком сердце бьется; И то, что мило на земли, Когда поет она — милее, И пламенней огонь любви, И всё прекрасное святее!» А я, я слез не проливал, Волшебным голосом плененный; Я только помню, что видал Певицы образ несравненный. О, помню я, каким огнем Сияли очи голубые, Как на челе ее младом Вилися кудри золотые! И помню звук ее речей, Как помнят чувство дорогое; Он слышится в душе моей, В нем было что-то неземное. Она, она передо мной, Когда таинственная лира Звучит о Пери молодой Долины светлой Кашемира. Звезда любви над ней горит, И — стан обхвачен пеленою — Она, эфирная, летит, Чуть озаренная луною; Из лилий с розами венок Небрежно волосы венчает, И локоны ее взвевает Душистой ночи ветерок. <1825> РАЗБОЙНИК
Баллада А. А. Воейковой
Мила Брайнгельских тень лесов; Мил светлый ток реки; И в поле много здесь цветов Прекрасным на венки. Туманный дол сребрит луна; Меня конь борзый мчит: В Дальтонской башне у окна Прекрасная сидит. Она поет: «Брайнгельских вод Мне мил приветный шум; Там пышно луг весной цветет, Там рощи полны дум. Хочу любить я в тишине, Не царский сан носить; Там на реке милее мне В лесу с Эдвином жить». — «Когда ты, девица-краса, Покинув замок, свой, Готова в темные леса Бежать одна со мной, Ты прежде, радость, угадай, Как мы в лесах живем; Каков, узнай, тот дикий край, Где мы любовь найдем!» Она поет: «Брайнгельских вод Мне мил приветный шум; Там пышно луг весной цветет, Там рощи полны дум. Хочу любить я в тишине, Не царский сан носить; Там на реке милее мне В лесу с Эдвином жить. Я вижу борзого коня Под смелым ездоком: Ты царский ловчий, — у тебя Рог звонкий за седлом». — «Нет, прелесть! Ловчий в рог трубит Румяною зарей, А мой рожок беду звучит, И то во тме ночной». Она поет: «Брайнгельских вод Мне мил приветный шум; Там пышно луг весной цветет, Там рощи полны дум; Хочу в привольной тишине Тебя, мой друг, любить; Там на реке отрадно мне В лесу с Эдвином жить. Я вижу, путник молодой, Ты с саблей и ружьем; Быть может, ты драгун лихой И скачешь за полком». — «Нет, гром литавр и трубный глас К чему среди степей? Украдкой мы в полночный час Садимся на коней. Приветен шум Брайнгельских вод В зеленых берегах, И мил в них месяца восход. Душистый луг в цветах; Но вряд прекрасной не тужить, Когда придется ей В глуши лесной безвестно жить Подругою моей! Там чудно, чудно я живу, — Так, видно, рок велел; И смертью чудной я умру, И мрачен мой удел. Не страшен так лукавый сам, Когда пред черным днем Он бродит в поле по ночам С блестящим фонарем; И мы в разъездах удалых, Друзья неверной тмы, Уже не помним дней былых Невинной тишины». Мила Брайнгельских тень лесов; Мил светлый ток реки; И много здесь в лугах цветов Прекрасным на венки. 6 января 1825 ПЛАЧ ЯРОСЛАВНЫ
Княгине З. А. Волконской
То не кукушка в роще темной Кукует рано на заре — В Путивле плачет Ярославна, Одна, на городской стене; «Я покину бор сосновый, Вдоль Дуная полечу, И в Каяль-реке бобровый Я рукав мой обмочу; Я домчусь к родному стану, Где кипел кровавый бой, Князю я обмою рану На груди его младой». В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «Ветер, ветер, о могучий, Буйный ветер! что шумишь? Что ты в небе черны тучи И вздымаешь и клубишь? Что ты легкими крылами Возмутил поток реки, Вея ханскими стрелами На родимые полки?» В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «В облаках ли тесно веять С гор крутых чужой земли, Если хочешь ты лелеять В синем море корабли? Что же страхом ты усеял Нашу долю? для чего По ковыль-траве развеял Радость сердца моего?» В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене; «Днепр мой славный! ты волнами Скалы половцев пробил; Святослав с богатырями По тебе свой бет стремил, — Не волнуй же, Днепр широкий, Быстрый ток студеных вод, Ими князь мой черноокий В Русь святую поплывет». В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене; «О река! отдай мне друга — На волнах его лелей, Чтобы грустная подруга Обняла его скорей; Чтоб я боле не видала Вещих ужасов во сне, Чтоб я слез к нему не слала Синим морем на заре». В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «Солнце, солнце, ты сияешь Всем прекрасно и светло! В знойном поле что сжигаешь Войско друга моего? Жажда луки с тетивами Иссушила в их руках, И печаль колчан с стрелами Заложила на плечах». И тихо в терем Ярославна Уходит с городской стены. 11 октября 1825 МОЛОДАЯ УЗНИЦА
В полях блестящий серп зеленых нив не жнет; Янтарный виноград, в ту пору, как цветет, Не должен хищных рук бояться; А я лишь начала, красуясь, расцветать... И пусть мне суждено слез много проливать, Я с жизнью не хочу расстаться. Смотри, мудрец, на смерть с холодною душой! Я плачу, и молюсь, и жду, чтоб надо мной Сквозь тучи звезды проглянули. Есть дни ненастные, но красен божий свет; Не каждый сот душист; такого моря нет, Где б ветры бурные не дули. Надежда светлая и в доле роковой Тревожит грудь мою пленительной мечтой, Как ни мрачна моя темница. Так вдруг, освободясь от пагубных сетей, В поля небесные счастливее, быстрей Летит дубравная певица. Мне рано умирать: покой дарит мне ночь, Покой приносит день, его не гонят прочь Ни страх, ни совести укоры. И здесь у всех привет встречаю я в очах, Улыбку милую на пасмурных челах Всегда мои встречают взоры. Прекрасный, дальний путь еще мне предстоит, И даль, в которую невольно всё манит, Передо мной лишь развернулась; На радостном пиру у жизни молодой Устами жадными до чаши круговой Я только-только что коснулась. Я видела весну; хочу я испытать Палящий лета зной, и с солнцем довершать Теченье жизни я желаю. Лилея чистая, краса родных полей, Я только видела блеск утренних огней; Зари вечерней ожидаю. О смерть, не тронь меня! Пусть в мраке гробовом Злодеи бледные с отчаяньем, стыдом От бедствий думают скрываться; Меня ж, невинную, ждет радость на земли, И песни нежные, и поцелуй любви: Я с жизнью не хочу расстаться. Так в узах я слыхал, сам смерти обречен, Прелестной узницы и жалобы и стон, — И думы сердце волновали. Я с лирой соглашал печальный голос мой, И стон и жалобы страдалицы младой Невольно струны повторяли. И лира сладкая, подруга тяжких дней, Быть может, спрашивать об узнице моей Заставит песнию своею. О! знайте ж: радости пленительней она; И так же, как и ей, конечно, смерть страшна Тому, кто жизнь проводит с нею. <1826> РАЗОРЕНИЕ РИМА И РАСПРОСТРАНЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА
А. И. Тургеневу
Из мрачных северных лесов, С восточных дальних берегов, Сыны отваги и свободы, Стремятся дикие народы С двойной секирою, пешком, В звериной коже, с булавами, И на конях с копьем, с стрелами, И череп вражий за седлом. Дошли; рассыпались удары, Клубится дым, горят пожары, Стон тяжкий битвы заглушал, И Рим, колосс держанный, пал; Порочный пал он, жертва мщенья, — И шумно ветры разнесли Ужасный гром его паденья В концы испуганной земли. Но туча грозная народов С небесным гневом пронеслась, И пыль от буйных переходов В полях кровавых улеглась. Навеки мертвое молчанье Сменило вопли и стенанье. Уже паденья страшный гул В пустыне горестной уснул; В тумане зарево не рдеет, И черный дым уже редеет; Яснеет мгла; с печальных мест Вдали стал виден светлый крест. Другие люди, вера, нравы, Иной язык, права, уставы, Чистейший мир, рожденный им, Явился вдруг чудесно с ним, — И проповедники святые На пепелища роковые Пришли с Евангельем в руках, И меж развалин на могилы Воссели, полны тайной силы; Горела истина в очах; Глас тихий, скорбных утешитель, Небесной воли возвеститель, Вселенной жизнь другую дал; Так их божественный учитель По вере мертвых воскрешал. <1826> НОВЫЕ СТАНСЫ
