Прости! уж полночь; над луною, Ты видишь, облако летит; Оно туманной пеленою Сиянье нежное мрачит. Я мчуся вдаль, мой парус веет, Шумит разлучница волна, — Едва ли прежде прояснеет На своде пасмурном луна. И я, как облако густое, Тебя, луна моя, затмил; Я горем сердце молодое И взор веселый омрачил. Твой цвет, и радостный и нежный, Моей любовью опален; Свободна ты, — мой жар мятежный Забудь скорей, как страшный сон! Не увлекись молвою шумной! Убило светлые мечты Не то, что я любил безумно, Но что не так любила ты. Прости — не плачь! уже редеет Туман пред ясною луной, Взыграло море, парус веет — И я в челнок бросаюсь мой. <1826> ВЕНГЕРСКИЙ ЛЕС
БалладаЧАСТЬ ПЕРВАЯ
«Как сердцу сладостно любить Тебя, мой друг прелестный, И здесь, в лесу дремучем, жить С тобой — в тиши безвестной! Как ни красен наш Киев-град С его Днепром-рекою, Но я, мой друг, скитаться рад В степях один с тобою; С тобой любовь везде манит, Повсюду радость встретит, Ярчее солнышко горит, Яснее месяц светит. Покинул я, пленен твоей Девичьей красотою, Край милый родины моей С приветливой семьею; Я бросил шум кровавых сеч, И славу жизни ратной, И верного коня, и меч, И шлем, и щит булатный, И стрелы меткие мои, И почести княжие За кудри русые твои, За очи голубые. Но то волнует дух тоской, Что ты, родясь княжною, Простилась с негой золотой, Простясь с родной страною. Ах! прежде в тереме своем Ты жизнью лишь играла; Теперь под бедным шалашом Кручину здесь узнала. Бывало, в струны душу льешь, Их звоном всех пленяешь; Теперь волну и лен прядешь, И хрупкий лист сбираешь. И, жертвой гневного отца, В чужбине, в тяжкой доле, Ты здесь подругой беглеца, Ты здесь не можешь боле Себя, как прежде, наряжать Узорчатой парчою И грудь прелестную скрывать Под дымчатой фатою. Не для тебя, мой милый друг, И шелк, и бархат нежный; Не вьется радужный жемчуг Вкруг шеи белоснежной». — «О милый, милый! для чего, Крушась моей судьбою, Ты ясность сердца моего Мрачишь своей тоскою? Увяла б в светлых теремах Моя без цвета младость; А здесь с тобой, в чужих лесах, Нашла любовь и радость; И ты любил не жемчуги, Не камни дорогие, А кудри русые мои И очи голубые». Так на дунайских берегах, От родины далеко, В дремучих Венгрии лесах, Гоним судьбой жестокой, Скитался витязь молодой С подругою прекрасной, — И дал край дикий и чужой Приют им безопасный. Вотще разгневанный отец Погони посылает; Их сочетал святый венец; Их темный лес скрывает. Остан забыл, узнав ее, И славу, и свободу; Он ею жил, он за нее Прошел бы огнь и воду; Ах! за нее он борьбе с судьбой На что он не решится? Он с ней пылающей душой К прекрасному стремится. Она отрадою в бедах, Всех чувств и дум виною, Его надеждой в небесах И радостью земною. И, чувством счастлива своим, В восторгах сердца тая, Веледа в бедной доле с ним Нашла утехи рая; Но что-то мрачное порой Останов дух смущает, И что-то дивною тоской Взор ясный затмевает; Какой-то думой угнетен, Таится он от милой И будто гонит грозный сон Из памяти унылой. И тайный страх расстаться с ней Невольно в грудь теснится; Он ловит звук ее речей, Глядит — не наглядится, И грусть свою, и тайный страх В молчаньи скрыв тяжелом, С слезами часто на глазах, Твердит ей о веселом; То вдруг задумчивый вздохнет, То вдруг с улыбкой взглянет; Но сердце сердцу весть дает; И кто любовь обманет? Печалью друга день и ночь Веледа волновалась; Всё усладить, всему помочь Надежда ей мечталась. Как бури сердца отгадать Безоблачной душою? Остану можно ль тосковать, Когда Остан со мною? И мнила: как он ни таит Тоски своей причину, Любовь моя развеселит Останову кручину. Чуть в думы милый погружен, — Она их разгоняет Бесценной лаской тех имен, Что сердце вымышляет, — И блеск дает красе своей Нарядами простыми, И шелку золотых кудрей Цветками полевыми. Когда ж в приютный уголок Уж темный вечер сходит, Она, вздув яркий огонек, Беседу с ним заводит. И быль родимой старины Рассказы оживляла; Могучих прадедов войны С их славой вспоминала, Иль юной пленницы тоску, И половцев набеги, И Киев-град, и Днепр-реку, И роскошь мирной неги; То песни родины святой Она ему певала; То молча к груди молодой Со вздохом прижимала. Но с детской нежностью она Как друга ни ласкает, — Печалью всё душа полна, Ничто не услаждает; Напрасно всё, и с каждым днем Его страшнее думы; Сидит с нахмуренным челом, Задумчивый, угрюмый; О странном вдруг заговорит, Бледнея, запинаясь; Промолвит слово — и молчит, Невольно содрогаясь. И уж на ту, кем он пленен, Едва возводит очи; И в темном лесе бродит он С зари до темной ночи. Раз смерклось, а Остана нет, — И бедная подруга, В раздумье, подгорюнясь, ждет Тоскующего друга, — И вне себя Остан вбежал, Пот градом, дыбом волос, Взор дикий ужасом сверкал, Дрожащий замер голос. «Он здесь, он здесь!» — «Кто, милый, кто?» — «Он в ночь придет за мною, Он мертвым пал; страшись его!» — «О, друг мой! что с тобою?» — «Луна и кровь!» — «Чья, милый, чья? Ах! страшными мечтами Почто измучил ты себя? Хранитель-ангел с нами! Какая кровь? удары чьи? За что? скажи! какие?» — «За кудри русые твои, За очи голубые!» И что придумать, что начать С тех пор она не знала, — Лишь только пресвятую мать За друга умоляла. И на младых ее щеках Уже не рдеют розы; Не видно радости в очах, — И льются, льются слезы. Всё то, чем сердце билось в ней, Что душу оживляло, Исчезло всё — и светлых дней Как будто не бывало. ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Туманный небосклон яснел, Улегся вихрь летучий, Лишь гром едали еще гремел, И, рассекая тучи, Вилася молния змеей; Дождь не шумел; пылает Заря огнистой полосой, И блеск свой отражает На темно-оизых облаках Румяною струею, И тучи зыблются в волнах Багровою грядою. Но вечер бурный догорел, Лишь зарево алеет; Уж бор зеленый потемнел, Уж ночь прохладой веет; Дыханье свежих ветерков Несет с полей росистых И нежный аромат цветов, И запах трав душистых; И по холмам уже горят Огни сторожевые; И скалы мшистые стоят, Как призраки ночные. Остан, давно забытый сном И мучимый тоскою, Сидел на берегу крутом С подругой молодою; Невольно всё его страшит, Всё в ужас дух приводит; На свод небес она глядит, Он вдаль, где сумрак бродит; И будто тайны вещий глас Ему напоминает, Что к сердцу он в последний раз Веледу прижимает. Но вот и полночь уж близка, Сгустился мрак в долинах, В дремоте катится река, Сон мертвый на равнинах, — Лишь там далеко за рекой Зарница всё мелькает, Лишь тихий шорох чуть порой По рощам пробегает. Но вот блеснул сребристый луч, Проник и в лес, и в волны, — И над дубравой из-за туч Выходит месяц полный. «О месяц, месяц, не свети! Померкни, месяц ясный!» — «Зачем же меркнуть? друг, взгляни, Как, светлый и прекрасный, Теперь спешит он разгонять Мрак ночи я туманы И блеск таинственный бросать На сонные поляны! Взгляни, как он с высот небес В струях реки играет, И нивы мирные, и лес, И дол осеребряет!» — «Ты помнишь ночь, как ты со мной Из терема бежала? Он так светил!» — «О милый мой! И я о том мечтала. Я помню: он тогда сиял Так радостно над нами, И путь к венцу нам озарял Блестящими лучами». — «Творец, ты знаешь всё!.. Прости!.. Увы! в тот час ужасный!.. О месяц, месяц, не свети! Померкни, месяц ясный!» И кинул он потухший взор С утесистой стремнины На светлую реку, на бор, На тихие долины! Но не красу их очи зрят; В нем чувства дух смущают: Там звуки чудные страшат, Тут призраки летают, То с тяжким стоном и глухим Волна ночная плещет, То меч кровавый перед ним В дыму прозрачном блещет. Нет, нет! Остан не победит Души своей тревоги, — Встает, с Веледою опешит Скорей под кров убогий; Идут, поля в глубоком сне, Ничто не колыхнется, Лишь гул шагов их в тишине За ними вслед несется; Глухая полночь; всё вокруг При месяце яснеет; Чета проходит лес... и вдруг От страха цепенеет. Неведомый в глуши лесной Пришлец их ожидает; Но мрачный лик под пеленой От них пришлец скрывает; И в свете лунном пелена Белеет гробовая, И кровь струей на ней видна, Знать, тайно пролитая; И пред четою он стоял Недвижен и безмолвный; Остану только указал Рукой на месяц полный. И тот, как громом поражен, Хотел бы в землю скрыться; Не мог обнять Веледы он, Не мог перекреститься; А что ж с Веледой? Ах! Она К Остану припадает; Душа в ней ужасом полна; В ней сердце замирает; Но страждет друг, — и страсть сильней; Прочь ужас, прочь смятенье! Веледа робкая смелей Глядит на привиденье: «О! кто же ты, пришлец ночной, Могилы хладной житель? Как расступилась над тобой Подземная обитель? Что к нам могло тебя привесть? Что страждущих тревожишь? Откуда ты? какую весть Загробную приносишь?» На те слова главой оно Задумчиво качнуло — Пошевелилось полотно, — Под полотном вздохнуло, — И томный голос пророптал, В слух тихо проникая: «Мой час настал, мой цвет увял; Я жертва гробовая! Но если кто перекрестит Меня тремя крестами, — Опять, приняв мой прежний вид, Предстану я пред вами». И вдруг чудесная далась Тогда Веледе сила, — И мертвеца вот в первый раз Она перекрестила, — И взвыл мертвец, — ив дым густой Облекся весь, и рделся, Как уголь красный; кровь струей, — И саван загорелся. Крестит в другой раз, — пелена Спадает, блещут очи, Как два блуждающих огня Во тме осенней ночи; И смерть лицо его мрачит; Уж страх владеет ею, Чуть дышит; в третий раз крестит — И брат родной пред нею: «Извед! Извед! родной мой брат! О детства спутник милый, Останов друг! увы! ты взят Безвременной могилой». И взор мертвец палящий свой На витязя бросает: «Остан — твой муж — убийца мой, — Веледе он вещает, — И знает то одна луна С днепровскими волнами; Но кровь Изведова страшна, — И божий суд над нами!» И что с преступником сбылось, То в мраке ночь сокрыла; Следов жилища не нашлось, Явилась вдруг могила. — И страшная о лесе том Молва везде несется; И голос дровосека в нем С тех пор не раздается. И как вечерний час пробьет И в сумрак бор оденет, Ни пеший мимо не пройдет, Ни конный не проедет! Когда ж повсюду тишина И мертвое молчанье И полуночная луна Льет томное сиянье, Из тесной кельи гробовой Тень бледная выходит И грустно, в час урочный свой, В лесу дремучем бродит, Луны в мерцающих лучах Под соснами мелькает, — И вой могильный на скалах Протяжно умирает. И с тех же пор, в лесной глуши, В пещере, близ Дуная, Жить начала в святой тиши Отшельница младая. И там пред ранней ли зарей Чуть брезжит над холмами, Иль свод небес в красе ночной Усеян весь звездами, — Она в молитве и в слезах И пламенной душою Летит к тому, кто в небесах Отцом нам и судьею. В пещере той пять целых лет Отшельница молилась; Но раз ее в пещере нет; Куда, не знают, скрылась... Лишь слух прошел по деревням, — Соседи прибежали, Пошли за нею по следам, Искали, не рыскали; Пришли и в лес, как ни страшна Останова могила, — И на могиле той она Жизнь юную сложила. И в вечном сне она цвела, — Те ж прелести младые, И к небу очи подняла, Как небо голубые, И кудри русые волной, Развившися, лежали И грудь невинную собой Стыдливо одевали; Вся в белых розах; на устах С улыбкою небесной; И крест сияющий в руках, Кем данный, неизвестно. И был тот день благих небес С виновным примиренья. Уж не страшит дремучий лес; Уж нет там привиденья; Опять, как прежде, всё цветет; Стал весел бор унылый, И сладко соловей поет Над тихою могилой; И звезды только что блеснут Приветными огнями, — Девицы сельские идут К ней с свежими цветами. 1826-1827 К ФИЛОНУ
О! если в мир зазвездный тот, Что над подлунною землею, Душа навек перенесет Любовь чистейшую с собою; Когда и там сердца горят И прежних чувств не забывают, И очи то же, так же зрят, Но только слез не проливают, — Приветствуем тогда мы вас, Непостижимые селения, Тогда и страшный смерти час Страдальцу часом услаждения. — Свергая бремя жизни в прах, Летим с надеждою сердечной, Что исчезает скорби страх В сияньях благости превечной. Когда в пределах вечной тмы Стопою робкой приступаем, То по себе ль тоскуем мы, Слезящий взор назад бросаем, — Не смерть, разлука нам страшна — Одной лишь ею дух мятется, И связь сердец не прервана, Хотя цепь жизни уже рвется. Пребудем с верою святой, Что прежних чувств мы не забудем И с кем делимся здесь душой, И там душой делиться будем; Что, вод бессмертия испив, И благостью всещедрой силы Мы, сердце с сердцем съединив, И там друг другу будем милы. <1827> ВЕЧЕРНИЙ ЗВОН
Т. С. Вдмрв-ой
Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он О юных днях в краю родном, Где я любил, где отчий дом, И как я, с ним навек простясь, Там слушал звон в последний раз! Уже не зреть мне светлых дней Весны обманчивой моей! И сколько нет теперь в живых Тогда веселых, молодых! И крепок их могильный сон; Не слышен им вечерний звон. Лежать и мне в земле сырой! Напев унывный надо мной В долине ветер разнесет; Другой певец по ней пройдет, И уж не я, а будет он В раздумье петь вечерний звон! <1827> «НАД ТЕМНЫМ ЗАЛИВОМ, ВДОЛЬ ЗВУЧНЫХ ЗЫБЕЙ...»
Графине З. И. Лепцельтерн
Над темным заливом, вдоль звучных зыбей Венеции, моря царицы, Пловец полуночный в гондоле своей С вечерней зари до денницы Рулем беззаботным небрежно сечет Ленивую влагу ночную; Поет он Ринальда, Танкреда поет, Поет Эрминию младую; Поет он по сердцу, сует удален, Чужого суда не страшится, И, песней любимой невольно пленен, Над бездною весело мчится. И я петь люблю про себя, в тишине, Безвестные песни мечтаю, Пою, и как будто отраднее мне, Я горе мое забываю, Как ветер ни гонит мой бедный челнок Пучиною жизни мятежной, Где я так уныло и так одинок Скитаюсь во тме безнадежной... <1827> ОБВОРОЖЕНИЕ
Князю П. А. Вяземскому
Ночь. Манфред один. Тень в виде молодой прекрасной женщины поет: Когда луна сребрит поток, И червь, светясь, в траве трепещет, И на кладбище огонек, А влажный пар в болотах блещет; Когда вой сов тревожит лес, И звезды падают с небес, И ветерок в унылой тме Меж листьев дремлет на холме, — В тот час и с властью и с клеймом На сердце лягу я твоем. Сон крепкий очи и сомкнет, Но дух твой смутный не уснет. Есть тени — им не исчезать, Есть думы — их не отогнать. В твоей написано судьбе, Чтоб одному не быть тебе. Как бы одет в туман густой, Как обвит в саван гробовой, Так будешь жить обворожен, Безвестной власти покорен. Хоть невидимкой буду я, Твой взор почувствует меня, Как то, что прежнею порой И было, и опять с тобой; И, в тайном ужасе твоем (Когда посмотришь ты кругом, — Ты удивишься, что уж я Пропала, как и тень твоя; И будешь ты от всех таить, Под чьею властью должен жить. Волшебным словом ты клеймен, В купель проклятья погружен; Эфирный дух тебя схватил, Тебя он сетью окружил. И голос есть у ветерка, И веет с ним к тебе тоска. Спокойной ночи тишина Тебе в отраду не дана, А днем есть солнце над тобой, Еще страшнее тмы ночной. Из слез твоих мной извлечен Сок страшный, — смерть вливает он; В нем та кровь черная твоя, Что в черном сердце у тебя; С улыбки сорвана твоей Змея, клубящаяся в ней; И чары взяты с уст твоих, — Отрава вся таилась в них. Теперь на деле видно мне, Что яд сильнейший был в тебе. За мрачный дух твоих коварств, За бездны тайные лукавств, За кротость ложную очей, Змею-улыбку, яд речей, За дар твой дивный убедить, Что с сердцем ты, что мог любить, За твой к чужим страданьям хлад, За то, что Каину ты брат, — Ты властью обречен моей Носить твой ад в душе твоей. Фиал в руках, — уже я лью Проклятье на главу твою; И ты покоя не найдешь, И не уснешь, и не умрешь, И смерти будешь ты желать, Страшась всечасно умирать; Но вот уж ты обворожен, Незвучной цепью окружен; И сердцем и умом страдай. Свершились чары. Увядай! <1827> БЕССОННИЦА
В часы отрадной тишины Не знают сна печальны очи; И призрак милой старины Теснится в грудь со мраком ночи; И живы в памяти моей Веселье, слезы юных дней, Вся прелесть, ложь любовных снов, И тайных встреч, и нежных слов, И те красы, которых цвет Убит грозой — и здесь уж нет! И сколько радостных сердец Блаженству видели конец! Так прежнее ночной порою Мою волнует грудь, И думы, сжатые тоскою, Мешают мне уснуть. Смотрю ли вдаль — одни печали; Смотрю ль кругом — моих друзей, Как желтый лист осенних дней, Метели бурные умчали. Мне мнится: с пасмурным челом Хожу в покое я пустом, В котором прежде я бывал, Где я веселый пировал; Но уж огни погашены, Гирлянды сняты со стены, Давно разъехались друзья, И в нем один остался я. И прежнее ночной порою Мою волнует грудь, И думы, сжатые тоскою, Мешают мне уснуть! 22 января 1827 НОЧЬ В ЗАМКЕ ЛАРЫ
Настала ночь. Небесный свод в звездах Изображен в серебряных волнах; Едва струясь, прозрачные бегут, И навсегда, как радость, утекут. Бессмертные огни с родных высот Красуются в стекле волшебных вод. Приманчив вид тенистых берегов, И нет для пчел прелестнее цветов; Могла б в венке Диана их носить; Могла б любви невинность подарить. Меж них реки игривая струя Бежит, блестит и вьется, как змея. Всё так светло, такая тишина, Хоть дух явись — с ним встреча не страшна. Как быть вреду? Бродить не станет злой В таких садах, в такой красе ночной. Подобный час для добрых сотворен. Так Лара мнил, и в замок молча он Идет скорей: ему прекрасный вид О прежних днях невольно говорит, О той стране, где свод небес ясней, Светлей луна, ночь тихая милей, О тех сердцах... Нет, нет: шуми над ним, Бушуй, гроза! Он, дерзкий, нещадим, Душою тверд, но, светлая красой, Такая ночь смеется над душой. Вступил он в зал, весь полный тишины; Тень длинная мелькнула вдоль стены; Портреты там людей минувших лет, Доброт, злодейств, других остатков нет; Преданий дым и темный овод, где прах С пороками, грехами спит в гробах, Полустолбцы, ведущие до нас Из века в век сомнительный рассказ, Укор, хвалу — вот всё, и чем древней Тех хартий ложь, тем с правдою сходней. Там ходит он и смотрит, а луна В готическом отверстии окна Видна ему, и блеск бежит струей На пол из плит, на потолок с резьбой, И образа на стеклах расписных Молящихся угодников святых В таинственных видениях луной Оживлены, но жизнью неземной. Кудрей густых цвет черный, мрак чела И зыбкий склон широкого пера Дают ему весь ужас мертвецов, Всё страшное, всё тайное гробов. Уж полночь бьет; лампада чуть горит; Ей будто жаль, что тма при ней бежит. Все спят — но чу!.. у Лары слышен клик, И звук, и стон, и вопль, и страшный крик; Ужасный громкий крик — и смолкнул он... Чей ярый вопль так дико рушит сон? Вскочили все, бодрятся и дрожат, И помощь дать на зов к нему летят, Кой-как мечи схватили второпях, И факелы не все горят в руках. Хладнее плит лежит он недвижим, Бледней луны, играющей над ним, И брошен меч, почти уж не в ножнах; Сверх сил людских, знать, был сей дивный страх; Но он был тверд. Строптивый мрачный лик Грызет вражда, хоть ужас в грудь проник. Лежит без чувств; но могут ли таить Его уста желание убить! Угроза в них с роптаньем замерла Иль гордости отчаянной хула; Полусмежась, глаза его хранят В их мутной тме бойца суровый взгляд; И этот взгляд, заметный часто в нем, Оцепенел в покое роковом. Очнулся — вот... он дышит, говорит; Багровый цвет в щеках темно горит; Красней уста; он взор кругом водил, И тускл, и дик, и с дрожью приходил Опять в себя. Но он не на своем Заговорил наречии родном; Звук слов мудрен; одно понять могли, Что звуки те — язык чужой земли. И было так; но та, с кем говорит... Ах, нет ее — к ней речь не долетит! Подходит паж; он странный смысл речей Как будто знал; но из его очей, Из бледных щек нетрудно угадать, Что тайну слов один не мог оказать, Другой открыть. Казалось, будто он Тем, что сбылось, почти не удивлен; Склонясь к нему, на языке чужом Он отвечал, быть может, на своем; А тот внимал, как нежно паж младой Гнал мрак с души, встревоженной мечтой. Но был ли он грозой повержен в страх? Ему ль беда страшна в одних мечтах! В бреду ль он был иль вправду что узрел, Забыл иль нет; но тайну он умел На сердце взять; и с новою зарей Опять он бодр и телом, и душой; Духовника не позвал, ни врачей, Не изменил осанки и речей; В урочный час, как прежде, всё пошло; Не веселей, не пасмурней чело; Все тот же он; и если разлюбил Ночную тень, равно он утаил То от рабов, которых трепет, взгляд О диве их, об ужасе твердят. Они с тех пор бледнее и вдвоем, Минуя зал, проходят через дом: Зыбучий флаг, пол звучный, скрип дверей, Обоев шум, и ветра в тме ночей Унывный вой, и мышь ли пролетит, Густая ль тень лип темных задрожит — Всё страшно им, когда печальной мглой Вдоль диких стен обляжет мрак ночной. 7 февраля 1827 «ДАВНО, ПРЕЛЕСТНАЯ ГРАФИНЯ...»
Давно, прелестная графиня, Давно уж я в долгу у вас; Но песнопения богиня — Поверьте мне — не всякий раз Летает с нами на Парнас. Мне, право, с музами беседы Труднее, чем для вас победы! Вам стоит бросить взгляд один — И тьма поклонников явится, Унынье в радость превратится, И сам Киприды резвый сын Опустит крылья, усмирится И, коль угодно, согласится По свету больше не порхать, Чтоб только с вами обитать! Соедини все дарованья, Вы вместе все очарованья В себе умели съединить. Хотите ль нас обворожить Прелестным даром Терпсихоры, Летая легким ветерком, — Отвсюду к вам сердца и взоры Летят и явно, и тайком; Или, победы в довершенье, Раздастся сладостное пенье, Как нежны треля соловья, — Ваш голос в душу проникает, Мечты минувши обновляет, И скорбь, и радость бытия. Мне, право, с музами беседы Труднее, чем для вас победы! Поэт с унылою душой, Бездомный странник в здешнем мире, Почтит ли вас своей хвалой На дремлющей забвенной лире! Примите ж в слабых сих словах Усердье, вместо вдохновенья, И дань душевного почтенья В не лестных, истинных стихах. <1828> ПОДРАЖАНИЕ СОНЕТУ МИЦКЕВИЧА
Увы! несчастлив тот, кто любит безнадежно; Несчастнее его, кто создан не любить, Но жизнь тому страшней, в чьем сердце пламень нежный Погас — и кто любви не может позабыть! На взоры наглые торгующих собой С презреньем смотрит он, живет еще с мечтою, Но в чистом ангеле невинность с красотой, — Как сметь ему любить с увядшею душою! Святое дней младых волнует дух поныне, Но память и о них страстьми отравлена, С надеждою навек душа разлучена, От смертной прочь спешит и сам нейдет к богине. В нем сердце как в степи давно забытый храм, На жертву преданный и тленью, и грозам, В котором мрачно всё, лишь ветр пустынный веет, Жить боги не хотят, а человек не смеет. <1828> ЗАРЯ ПОГАСЛА
Заря погасла; ветерки В поляне дуют меж кустами, Срывают ландыш, васильки — И вместе с алыми цветами, Подобно пестрым мотылькам, Кружа, разносят по лугам. Так изумруды, аметисты, Жемчуг и яхонты огнисты Небрежно резвою рукой С лилейных пальцев, в час ночной Ложася спать, полунагие, Роняют девы молодые. <1828> БЕЗУМНАЯ
Романс Меня жестокие бранят, Меня безумной называют, Спокойной, смирной быть велят, Молиться богу заставляют. О, здесь, далеко от своих... Покой бежит очей моих; В чужой, угрюмой стороне Нет сил молиться богу мне! Но (будь я там, где Дон родной Шумит знакомыми волнами, Где терем отческий, простой В тени таится под дубами, Там стану я покоя ждать, Там стану бога умолять, Чтоб, сжалясь над тоской моей, Он мне конец послал скорей. О, как мне, бедной, не тужить! Ты, радость, и меня манила; И я обиралась в свете жить, Была мила ему, любила, И в церковь божью вся в цветах Пошла с румянцем на щеках; И помню то, что с женихом И я стояла под венцом. Но гибнет радость навсегда; К беде, к слезам я пробудилась, — И ясная любви звезда В кровавом облаке затмилась! Сокрылся мой приветный свет, Его ищу — его уж нет! Ах, улетая, ангел мой, Что не взял ты меня с собой! <1828> К МОРЮ
А. С. Пушкину
Отрада есть во тме лесов дремучих; Восторг живет на диких берегах; Гармония слышна в волнах кипучих, И с морем есть беседа на скалах. Мне ближний мил; но там, в моих мечтах, Что я теперь, что был — позабываю; Природу я душою обнимаю, Она милей; постичь стремлюся я Всё то, чему нет слов, но что таить нельзя. Теки, шуми, о море голубое! Несметный флот ничто твоим волнам; И человек, губящий всё земное, Где твой предел, уже страшится сам. Восстанешь ты — и горе кораблям, И бич земли, путь дерзкий означая Бедой своей, как капля дождевая, Идет на дно, где скрыт его и след, — И он не в саване, не в гробе, не отпет. Твои поля злодей не завоюет; Твои стези не для его шагов; Свободно ты: лишь бездна забушует, И тот пропал, что б сушу был готов Поработить. Его до облаков, Дрожащего, с презреньем ты бросаешь, — И вдруг, резвясь, в пучину погружаешь; И вопит, он: где пристань! о гранит Его ударишь ты — и век он там лежит. Бросающий погибель и оковы, Огонь и смерть из челюсти своей, Рушитель сил, левиафан дубовый, Гроза твердынь, народов и царей — Игрушкою бунтующих зыбей, И с тем, кто в нем надменно в бой летает, Кто, бренный сам, владеть тобой мечтает; Подернуло ты пеной бурных вод Армаду гордую и Трафальгарский флот. Предел держав, твой берег изменился: Где Греция, и Рим, и Карфаген? Свободный, он лишь волн твоих страшился; Но, сильных раб и жертва перемен, Пришельцев здесь, там диких носит плен; Его везде неволя утомила И сколько царств в пустыни иссушила! Твоя лазурь, веков отбросив тень, Всё та ж — млада, чиста, как в первобытный день. Ты зеркалом Всесильному сияешь, Он зрит в тебе при бурях образ свой. Струишься ль ты, бунтуешь иль играешь, Где твердый лед, и там, где пылкий зной, Ты, океан, чудесен красотой, Таинственный, бездонный, бесконечный! Незримого престол, как небо вечный, Времен, пространств заветный властелин, Течешь ты, страшный всем, глубокий и один. <1828> ИРЛАНДСКАЯ МЕЛОДИЯ
Когда пробьет печальный час Полночной тишины И звезды трепетно горят, Туман крутом луны, — Тогда, задумчив и один, Спешу я к роще той, Где, милый друг, бывало, мы Бродили в тме ночной. О, если в тайной доле их Возможность есть душам Слетать из-за далеких звезд К тоскующим друзьям, — К знакомой роще ты слетишь В полночной тишине И дашь мне весть, что в небесах Ты помнишь обо мне! И, думой сердца увлечен, Ту песню я пою, Которой, друг, пленяла ты Мечтательность мою. Унылый голос ветерок Разносит в чуткой тме, В поляне веет, и назад Несет его ко мне. А я... я верю... томный звук От родины святой — На песнь любимую ответ Души твоей младой. <1828> ПОРТУГАЛЬСКАЯ ПЕСНЯ
В кипеньи нежности сердечной Ты жизнью друга назвала; Привет бесценный, если б вечно Живая молодость цвела. К могиле всё летит стрелою; И ты, меня лаская вновь, Зови не жизнью, а душою, Бессмертной, как моя любовь. <1828> К А. А. ОЛЕНИНОЙ
(ПРИ ПОСЫЛКЕ ЭЛЕГИИ К ТИРЗЕ) Любви и жизни на расцвете Вся прелесть радости земной Тебя пленяет в шумном свете Своею радужной мечтой; И если звук волнений страстных И сердца горестный напев Встревожит мир долин прекрасных И нежный хор блестящих дев, — Не сетуй; но, услыша пенье Разбитых бурею пловцов, Благослови уединенье Твоих Приютинских лесов! <1828> К ТИРЗЕ
А. А. Олениной
К чему вам, струны, радость петь? Звучите мне тоской мятежной! Как мне веселое терпеть? Боюсь, не верю песни нежной. Она любви пролетным сном Звучит обманутой надеждой. Как вспомнить, думать мне о том, Что я теперь и что был прежде? Чей голос в струны радость лил, Той нет, — и нет очарованья! Один напев теперь мне мил: Надгробный стон и вопль страданья; В нем отзыв наших вместе дней. С тех пор, как ты уж прахом стала, Нестройство для души моей То, в чем гармония бывала. Всё тихо; но и в тишине Слух ловит песни незабвенной; Невольно слышен голос мне, Давно молчанью обреченный. Смятенный дух тревожит он: Засну ли — сонного пленяет; Тоска ль отгонит дивный сон — Напев с мечтой не улетает. Мечтою Тирзу навсегда Любви оставила могила. В волнах дрожавшая звезда Блеск нежный от земли склонила. Но кто во мраке грозных туч Проходит жизни путь ужасный, Тот ищет всё звезды прекрасной, Ему бросавшей светлый луч. <1828> К ТИРЗЕ
Решусь — пора освободиться От мрачной горести моей, Вздохнуть в последний раз, проститься С любовью, с памятью твоей! Забот и света я чуждался, И не для них был создан я; Теперь же с радостью расстался: Каким бедам страшить меня? Хочу пиров, хочу похмелья; Бездушным в свете стану жить; Со всеми рад делить веселья, Ни с кем же горя не делить. То ль было прежнею порою! Но счастье жизни отнято: Здесь в мире брошен я тобою, Ничто уж ты — и всё ничто. Улыбка — горю лишь угроза, Из-под нее печаль видней: Она — как на гробнице роза. Мученье сжатое сильней. Хоть меж друзей в беседе шумной Невольно чаша оживит, Весельем вспыхнет дух безумный, Но сердце томное прустит. Взойдет, бывало, месяц полный Над кораблем в тиши ночной; Он серебрит Эгейски волны, — А я, к тебе стремясь душой, Любил мечтать, что взор твой милый Теперь пленяет та ж луна. О Тирза! над твоей могилой Тогда светила уж она. В часы бессонные недуга, Как яд кипел, волнуя кровь, «Нет, — думал я, — страданьем друга Уж не встревожится любовь!» Ненужный дар тому свобода, Кто в узах жертва дряхлых лет; Хоть воскресит меня природа, — К чему? — тебя в живых уж нет! Когда любовь и жизнь так новы, В те дни залог мне дан тобой: Печали краской рок суровый Мрачит его передо мной. Навек той сердце охладело, Кем было всё оживлено; Мое без смерти онемело, Но чувства мук не лишено. Залог любви, печали вечной, Прижмись, прижмись к груди моей; Будь стражем верности сердечной Иль сердце грустное убей! В тоске не гаснет жар мятежный, Горит за сенью гробовой, И к мертвой пламень безнадежный Святее, чем любовь к живой. <1828> ПРИ ГРОБНИЦЕ ЦЕЦИЛИИ Ж.
Гробница, я с жилицею твоей Как бы знаком, и веет здесь над нами Мелодия давно минувших дней; Но звук ее, как вой под облаками Далеких бурь с утихшими прозами, Уныл и свят. На камень мшистый твой Сажуся я. Мой дух опять мечтами Смущен, горит, и снова предо мной Весь ужас гибели, след бури роковой. Но что ж, когда б из выброшенных прежде И тлеющих обломков корабля Я маленький челнок моей надежде И мог собрать, и в грозные моря Пуститься в нем, и слушать, как, шумя, Волна там бьет, судьба где погубила Что мило мне, — куда причалю я? Исчезло всё, чем родина манила: Приют, надежда, жизнь, — и там, как здесь, могила. <1828> «НЕ НА ЗЕМЛЕ ТЫ ОБИТАЕШЬ...»
Не на земле ты обитаешь, Любовь, незримый серафим; Но верой мы к тебе горим, И чье ты сердце сокрушаешь Огнем томительным страстей, Тот веры мученик твоей. Но кто ты, что ты? Наше зренье К тебе никак не долетит. Тебя, любовь, воображенье По тайной прихоти творит. Так небеса мечтой любимой Оно умеет населять, И думам образы давать, И пыл души неутолимой, Усталой, сжатой и крушимой, В ее порывах услаждать. <1828> ПЕСНЬ ПОПУГАЯ
Взгляни, взгляни, как роза расцветает В тиши родной, стыдлива и нежна; Чуть развилась, себя полускрывает, Прелестней тем, чем менее видна. Вот, обнажась, во всей красе блистает; Вдруг, томная, не та уже она; Не тот цветок, который, пышно рдея, Был юношам и девам всех милее. Навек, увы, навек от нас умчится Пролетным днем цвет юности живой! Зеленый май к долинам возвратится, Но уж для нас не быть весны другой. Срывай цветок скорей, пока не тмится Меж близких туч час утра золотой; Спеши любить в те дни невозвратимы, Когда, любя, мы можем быть любимы! <1828> УТРО И ВЕЧЕР
В венце багровом солнце блещет, Чуть светит робкая луна, Фиалка под росой трепещет, И роза юная томна. Стоит Людмила у окна, Златые локоны небрежно Вкруг шеи вьются белоснежной. Я на колена в тишине Упал. Она сказала мне: «Зачем так рано всё уныло, Фиалка, и луна, и милый?» Но день промчался; небосклон Горит вечернею зарею, И тихой, полною луною Душистый луг осеребрен. Росой фиалка освежилась; Людмила у окна явилась; Еще пышней ее наряд; Еще светлей веселый взгляд, — И на коленах я пред милой Стою опять... стою унылый. Грустил я раннею порой, Грущу теперь во тме ночной. <1828> К АЛЬПАМ
Оплот неприступный гранитных хребтов. В державном величьи с рожденья веков, Неровные груды разбросанных гор, Так дерзко под небом дивящие взор, Приюты морозов и снежных громад, Где буря грохочет, ревет водопад; Крутые стремнины, где римский орел Дивился, как Смелый по безднам прошел, Вершины ужасной священной красы, Примите меня вы за лоно грозы, Высоко, далеко, в том мраке густом, Где в тайной беседе душа с божеством! <1828> НОЧНОЙ ЕЗДОК
Баллада «О конь мой борзый, ночь темна; Холодный ветер в поле веет, Горит кровавая луна, Сосновый бор кругом чернеет! Не знаю сам, но тайный страх Уж третью ночь меня смущает; Невольно слезы на очах, Невольно сердце замирает. Могу ль забыть: в последний раз Едва со мной она простилась, Как в белом тень прошла меж нас, Звезда полночная скатилась. Скачи, мой конь, лети скорей! О, если к милой я домчуся, — Тогда, клянусь, тогда я с ней На миг один не разлучуся!» И конь, как из лука стрела, Летит, летит; вдали кладбище, И тайна свято облегла Мятежной жизни пепелище. В кустах мерцает блеск огня, Несется тихо звук унылый; И путник бросился с коня... Над свежею ее могилой. <1828> СОНЕТ СВЯТОЙ ТЕРЕЗЫ
Любовью дух кипит к тебе, спаситель мой, Не радостных небес желаньем увлеченный, Не ада мрачного огнями устрашенный И не за бездны благ, мне данные тобой! В тебе люблю тебя; с любовию святой Гляжу, как на кресте сын божий, утомленный, Висит измученный, висит окровавленный, Как тяжко умирал пред буйною толпой! И жар таинственный мне в сердце проникает; Без рая светлого пленил бы ты меня; Ты б страхом был моим без вечного огня! Подобную любовь какая цель рождает? Душа в любви к тебе надежд святых полна; Но так же и без них любила бы она! <1828> П. Ф. БАЛК-ПОЛЕВУ
Lorsque je sens le rezeda, je crois d'abord entendre un son, puis il me semble voir une forme.[71]
Друг, ты прав: хотя порой, Достигая бед забвенья, Мы, в груди стеснив волненья, Дремлем томною душой, Невзначай в мечте воздушной Отзыв прежнего слетит, И предмет нам равнодушный Память сердца воскресит. Неожиданно, случайно Потрясет душевной тайной Летний вечер, звук, цветок, Песня, месяц, ручеек, Ветер, море — и тоскою Всё опять отравлено; Как бы молнийной струею Снова сердце прожжено. И той тучи мы не знаем, Вдруг откуда грянул гром; Лишь томимся и страдаем; Мрак и ужасы кругом: Призрак страшный, неотступный Образует в думе смутной Холод дружбы, сон любви, Ту, с кем радость погребли, Всё, о чем мы тосковали, Что любили, потеряли, Чем был красен божий свет, Всё, чего для нас уж нет. <1828> КРЫМСКИЕ СОНЕТЫ АДАМА МИЦКЕВИЧА
Переводы и подражания Посвящено Мицкевичу от переводчика
АККЕРМАНСКИЕ СТЕПИ
В пространстве я плыву сухого океана; Ныряя в зелени, тону в ее волнах; Среди шумящих нив я зыблюся в цветах, Минуя бережно багровый куст бурьяна. Уж сумрак. Нет нигде тропинки, ни кургана; Ищу моей ладье вожатую в звездах; Вот облако блестит; заря на небесах... О нет! — То светлый Днестр, — то лампа Аккермана. Как тихо! постоим; далеко слышу я, Как вьются журавли, в них сокол не вглядится; Мне слышно — мотылек на травке шевелится, И грудью скользкою в цветах ползет змея. Жду голоса с Литвы — туда мой слух проникнет... Но едем, — тихо всё — никто меня не кликнет. МОРСКАЯ ТИШЬ НА ВЫСОТЕ ТАРКАНКУТА
Ласкаясь, ветерок меж лент над ставкой веет, Пучина влажная играет и светлеет, И волны тихие вздымаются порой, Как перси нежные невесты молодой, Которая во сне о радости мечтает, Проснется — и опять, вздохнувши, засыпает. На мачтах паруса висят, опущены, Как бранная хоругвь, когда уж нет войны, И, будто на цепях, корабль не шевелится; Матрос покоится, а путник веселится. О море! в глубине твоих спокойных вод, Меж твари дышащей, страшилище живет; Таясь на мрачном дне, оно под бурю дремлет, Но грозно рамена из волн в тиши подъемлет. О мысль! и у тебя в туманной глубине Есть гидра тайная живых воспоминаний; Она не в мятеже страстей или страданий, — Но жало острое вонзает — в тишине. ПЛАВАНИЕ
Сильнее шум — и волны всколыхались, Морские чуда разыгрались, Матрос по лестнице бежит, Взбежал: «Скорей! готовьтесь, дети!» И как паук повис меж сети, Простерся — смотрит, сторожит. Вдруг: «Ветер! ветер!» — закачался Корабль и с удила сорвался; Он, ринув, бездну возмутил, И выю взнес, отвага полный, Под крылья ветер захватил, Летит под небом, топчет волны, И пену размешал кругом, И облака рассек челом. Полетом мачты дух несется; Воскликнул я на крик пловцов. Мое воображенье вьется, Как пряди зыбких парусов, И на корабль я упадаю, Моею грудью напираю; Мне мнится, будто кораблю Я грудью хода придаю, И, руки вытянув невольно, Я с ним лечу по глубине; Легко, отрадно, любо мне; Узнал, как птицей быть привольно. БУРЯ
Корма запрещала, летят паруса, Встревоженной хляби звучат голоса, И солнце затмилось над бездной морокою С последней надеждой, кровавой зарею. Громада, бунтуя, ревет и кипит, И волны бушуют, и ветер шумит, И стон раздается зловещих насосов, И вырвались верьви из рук у матросов. Торжественно буря завыла; дымясь, Из бездны кипучей гора поднялась, И ангел-губитель по ярусам пены В корабль уже входит, как ратник на стены. Кто, силы утратив, без чувства падет; Кто, руки ломая, свой жребий клянет; Иной, полумертвый, о друге тоскует, Другой молит бога, да гибель минует. Младой иноземец безмолвно сидит, И мнит он: «Тот счастлив, кто мертвым лежит; И тот, кто умеет усердно молиться, И тот, у кого еще есть с кем проститься». ВИД ГОР ИЗ СТЕПЕЙ КОЗЛОВСКИХ
Пилигрим и МирзаПилигрим Кто поднял волны ледяные И кто из мерзлых облаков Престолы отлил вековые Для роя светлого духов? Уж не обломки ли вселенной Воздвигнуты стеной нетленной, Чтоб караван ночных светил С востока к нам не проходил? Что за луна! взгляни, громада Пылает, как пожар Царь-града! Иль для миров, во тме ночной Плывущих по морю природы, Сам Алла мощною рукой Так озарил небесны своды? Мирза Не вьется где орел, я там стремил мой бег, Где царствует зима, свершил я путь далекий; Там пьют в ее гнезде и реки и потоки; Когда я там дышал — из уст клубился снег; Там нет уж облаков, и хлад сковал метели; Я видел спящий гром в туманной колыбели, И над чалмой моей горела в небесах Одна уже звезда, — и был то... Пилигрим Чатырдах![72] БАХЧИСАРАЙСКИЙ ДВОРЕЦ
В степи стоит уныл Гирея царский дом; Там, где толпа пашей стремилась С порогов пыль стирать челом, Где гордость нежилась и где любовь таилась, На тех софах змея сверкает чешуей, И скачет саранча по храмине пустой. И плющ, меж стекол разноцветных, Уж вьется на столбах заветных, Прокравшись в узкое окно; Уже он именем природы К себе присвоил мрачны своды; Могучей право отдано; И тайной на стене рукою, Как Валтазаровой порою, Развалина начерчено. Гарема вот фонтан. Еще бежит поныне Из чаши мраморной струя жемчужных слез И ропщет, томная, в пустыне; Но слава, власть, любовь! — Ток времени унес Мечтавших здесь гордиться вечно; Он их унес скорей и влаги скоротечной. БАХЧИСАРАЙ НОЧЬЮ
Молитва отошла, джамид[73] уже пустеет, Утих изана[74] звук в безмолвии ночном, Даль тмится, и заря вечерняя краснеет Рубиновым лицом. Сребристый царь ночей к наложнице прелестной В эфирной тишине спешит на сладкий сон, И вечною красой блестит гарем небесный, Звездами освещен. Меж ними облако одно, как лебедь сонный, На тихом озере плывет во тме ночной; Белеет грудь его на синеве бездонной, В краях отлив златой. Здесь дремлет минарет под тенью кипариса; А там гранитных скал хребты омрачены: Там непреклонные в диване у Эвлиса[75] Чернеют сатаны. Под мраком иногда вдруг молния родится, И чрез туманный овод лазуревых небес Она из края в край, внезапная, промчится Как быстролёт Фарес.[76] ГРОБНИЦА ПОТОЦКОЙ
В стране прекрасных дней, меж пышными садами, О роза нежная! тебя давно уж нет! Минуты прежние! златыми мотыльками Умчались; память их точила юный цвет. Что ж Север так горит над Польшею любимой? Зачем небесный свод так блещет там в звездах? Иль взор твой пламенный, стремясь к стране родимой, Огнистую стезю прожег на небесах? О полька! я умру, как ты, — один, унылый; Да бросит горсть земли мне милая рука! В беседах над твоей приманчивой могилой Меня пробудит звук родного языка. И вещий будет петь красу твою младую, И как ты отцвела в далекой стороне; Увидит близ твоей могилу здесь чужую, И в песни, может быть, помянет обо мне! МОГИЛЫ ГАРЕМА
Мирза Вы, недозрелыми кистьми Из виноградника любви На стол пророка обреченные, Востока перлы драгоценные; Давно ваш блеск покрыла мгла; Гробница, раковина вечности, От неги сладкой, от беспечности Из моря счастья вас взяла. Они под завесой забвения Лишь над могильным их холмом, Один в тиши уединения, Дружины теней бунчуком, Белеет столп с чалмою грустною, И начертал рукой искусною На нем гяур их имена, Но уж надпись чуть видна. О вы, эдема розы нежные! Близ непорочных струй, в тени, Застенчивые, безмятежные, Увяли рано ваши дни! Теперь же взорами чужими Гробниц нарушился покой; Но ты простишь, пророк святой! Здесь плакал он один над ними. БАЙДАРЫ
По воле я пустил коня — Скачу, — леса, долины, горы, То вдруг, то розно встретя взоры, Мелькают, гибнут вкруг меня Быстрее волн; и меж видений Я вне себя гоню, скачу: Упиться вихрями явлений И обезуметь я хочу. Когда же конь мой пененный Уже нейдет и саван свой На мир усталый, омраченный Накинет ночь, — глаз томный мой Разгорячен, еще трепещет, В нем призрак скал, лесов, долин, Как в зеркале разбитом, блещет. Земля уснула, я один Не сплю и к морю прибегаю; Стремится черный вздутый вал; Склонив чело, пред ним я пал, К нему я руки простираю, И треснул вал над головой; Теперь хаос владеет мной, Я жду, чтоб, погружась в забвенье, Как над пучиною ладья, Так бы, кружась, и мысль моя Могла исчезнуть на мгновенье. АЛУШТА ДНЕМ
Гора отрясает мрак ночи ленивый; И ранним намазом волнуются нивы; И злато струями везде разлилось; Лес темный склоняет густые вершины, Как с четок калифов, гранаты, рубины Он сыплет с кудрявых зеленых волос. В цветах вся поляна; над ней мотыльками Летучими воздух пестреет цветками; Так радуги ясной сияет коса, Алмазным наметом одев небеса; Лишь взор опечален вдали саранчою, Крылатый свой саван влекущей с собою. Под диким утесом шумя в берегах, Сердитое море кипит, напирает, И в пене, как будто у тигра s очах, Дневное светило пред бурей играет, А в лоне лазурном далеких зыбей Купаются флоты и рать лебедей. АЛУШТА НОЧЬЮ
Свежеет ветерок, сменила зной прохлада, На темный Чатырдаг падет миров лампада — Разбилась, пурпур льет и гаснет. Черной мглой Одеты гор хребты, в долине мрак глухой. И путник слушает, блуждая, изумленный: Сквозь сон журчит ручей меж томных берегов, И веет аромат; от слуха утаенный, Он сердцу говорят в мелодии цветов. Невольно клонит сон под сенью тихой ночи... Вдруг будит новый блеск: едва сомкнулись очи Потоки золота льет светлый метеор На дол, на небеса, на ряд высоких гор. Ты с одалискою Востока, О ночь восточная! сходна: Лаская нежно, и она Лишь усыпит, но искрой ока Огонь любви опять зажжен, Опять бежит спокойный сон. ЧАТЫРДАГ
Как музульманин, устрашенный Твоей твердыни возвышенной, Подошву днесь целую я. Ты мачта Крыма-корабля, Ты вечный минарет вселенной, О наш великий Чатырдаг! Ты над горами падишах.[77] От дальних скал за облаками Ты под небесными вратами, Как страж эдема Гавриил, Сидишь себе между светил, Ногами попираешь тучи; Твой плащ широкий — лес дремучий; Из облак выткана чалма И шита молнии струями. Прольет ли солнце зной над нами Иль осенит внезапна тма, И жатву саранча, а домы Гиаур жжет, — ты невредим Стоишь, недвижимо глухим; Но землю, и людей, и громы Ты подостлать себе возмог; Стоишь, как драгоман созданья, И лишь тому даешь вниманья, Что говорит творенью бог. ПИЛИГРИМ
Роскошные поля кругом меня лежат; Играет надо мной луч радостной денницы; Любовью дышат здесь пленительные лицы; Но думы далеко к минувшему летят. Напевом милым мне дубравы там шумят, Байдары соловей, сальгирские девицы, Огнистый ананас и яхонт шелковицы — Твоих зеленых тундр, Литва, не заменят. В краю прелестном я брожу с душой унылой: Хоть всё меня манит, в тоске стремлюся к той, Которую любил порою молодой. Он отнят у меня, мой отчий край! Но милой О друге всё твердит в родимой стороне: Там жив мой след, — скажи, ты помнишь обо мне? ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ В ЧУФУТ-КАЛЕ
Мирза Теперь молитву сотвори; Кинь повод, взор отвороти; Ногам коня седок вверяет Рассудок свой. — Как он идет И оком бездну измеряет; Едва скользит, колена гнет — И вдруг, меж скал на край склоняся, Повис, копытом уцепяся. Но ты на бездну не взгляни; Она как кладезь Ал-Каира; Рукой над нею не махни, Неокриленной для эфира, И думать ты о ней страшись: Как якорь дума — берегись! Перуном ой с ладьи стремится, Но, дерзко брошенный меж волн, В пучину опрокинет челн И в дно морское не вонзится. Пилигрим А я сквозь трещину земли, Я заглянул в нее... Мирза Скажи, Что ж видел ты? Пилигрим Мои виденья, Мирза! по смерти расскажу, Но для живых я выраженья В земных речах не нахожу. ГОРА КИКИНЕИС
