Треск и блеск

Пока было не поздно, я поблагодарил добровольных помощников и вытолкал их за дверь. Они не хотели уходить.

Оставалось одно — пригласить столяра из магазина «Уют».

Он прибыл через полчаса на такси. Синий халат, седая голова, черные роговые очки — настоящий профессор.

У останков набора он водрузил свой сосновый ящик, достал фуганок, рубанок, пилку, коловорот.

— Держи покуда, — приказал профессор и сунул мне в руки пакет гвоздей 33-й номер. Не теряя минуты, он принялся пригонять части — строгать, пилить, буравить. Белые стружки летели, как снежинки в метель.

Жена стояла рядом, бледная-бледная.

Вбив последний гвоздь 33-й номер, маэстро отступил на два шага, чтобы полюбоваться произведением.

— Что это такое? — робко осведомилась Лора.

— Это? Разве ж не видно? — удивился столяр. — Это подставка для цветочного горшка.

Мы кивнули. Маэстро унес еще одну четвертую часть моей зарплаты. А Лора побежала звонить Заверзаевым.

Им такая подставка даже не снилась!

ЕЙНЫЙ МУЖ

Если я решу жениться, то выберу себе простую невесту. Иначе будешь всю жизнь мучиться. Рядом с ответственной чувствуешь себя, как зяблик, как сошка, как нуль без палочки. Каждый тычет в тебя пальцем:

— Вот идет муж такой-то!

Кому приятно? Человек без имени, муж жены.

Конечно, женщин надо уважать, но мужское самолюбие у тебя должно быть. Иначе станешь таким, как тот, который в доме № 25.

Я его раскусил, понял, чего он стоит, еще тогда, когда увидел на подоконнике пятого этажа. Он стоял, обняв фрамугу, и, радостно напевая, растирал газетой стекла с таким рвением, с каким обычно растирают утопленников.

Минут через пять он соскочил с подоконника: видимо, в кухне подгорела поджарка.

— Кто такой? — поинтересовался я у дворничихи.

Она дала справку:

— Это! Да ейный муж, Веры Васильевны!

Вера Васильевна была директором чугунолитейного завода.

«Ейный» муж снова вскочил на окно. Это был человек необыкновенной комплекции. По состоянию здоровья ему больше пристало таскать мешки в порту или работать в каменоломне, нежели зажаривать сало к борщу.

И такой стал «домрабом»!

Что ни говорите, в подобном зрелище есть что-то печальное.

Однажды я встретил его в «Гастрономе». В то время, как другие мужчины толковали о том о сем, пропуская по кружечке пива, он со знанием дела выбирал говяжью вырезку. У него был вполне довольный, я бы даже сказал, самодовольный вид.

А еще через день мы столкнулись у подъезда дома № 25. Он катал коляску, дергал ее туда-сюда и тонким голосом внушал внучке: «A-а, а-а, а!»

— Ну как, справляетесь? — спросил я как можно чистосердечней.

— Справляюсь. А что?

— По-моему, вы когда-то боролись на ринге?

Он принял все за чистую монету.

— Да, — сказал этот няня. — Я выступал в полутяжелом весе. Имел разряд.

— А теперь?

— Теперь я занят. — Он вздохнул и снова лихорадочно затряс свою коляску.

На балконе пятого этажа внезапно сорвалась с веревки пеленка. Мой собеседник кинулся в дом, а я временно остался сторожить коляску и покачал головой: «Вот жизнь!»

«Ейный муж» вернулся спустя десять минут — он еле отдышался.

— Извините, пришлось отстирать, — объявил он.

— А полы вы моете? — ехидно спросил я.

— Иногда.

— А кулебяку печете?

— Нет, — сказал «домраб». — Кулебяку я не умею. Но на пирог с калиной, пожалуйста, могу вас пригласить!

Больше вопросов у меня к нему не было. Тяжкий крест этого человека будил глубокое сострадание. Хотелось сказать ему, что настоящий мужчина на его месте давно убежал бы в каменоломни!

Мы расстались без сожаления.

— До свидания! — кивнул я ему.

— До скорой встречи! — сказал он мне.

* * *

А еще через две недели у меня случился приступ аппендицита.

Вообще-то для хирургов аппендицит (чужой) считается сущим пустяком. Но мне-то он был не чужой, и я два часа с температурой 37,2 звонил влиятельным знакомым, пока добился, чтоб мною занялся не дежурный врач, а доктор медицинских наук Назаревич.

«Потом я попал в больницу. Лежа на операционном столе, я поднял глаза на человека, занесшего надо мной скальпель, и невольно подскочил. Это был «ейный муж»!

— П-позвольте, — пролепетал я. — А где Назаревич?

— Ложитесь! — хладнокровно скомандовал старый знакомый. — Это я.

Пока он еще не сделал первый разрез, я, ненатурально улыбнувшись, спросил:

— А как же пирог с калиной?

— Пирог с калиной — без отрыва от производства. Помогаю жене. Женщин надо ува…

Я хотел ему что-то сказать, но не успел, потому что доктор медицинских наук сделал знак своим помощникам, и они буквально закрыли мне рот. Хлороформовой маской.

Я СТАНОВЛЮСЬ СЛАВНЫМ МАЛЫМ

(Записки книголюба)

12 сентября. 20 лет я копил, как Шейлок, ходил пешком, чтоб сэкономить трамвайный билет, и в то время, как мои знакомые за полную стоимость загорали в солнечной «Аркадии», я проводил время совершенно бесплатно в парке имени Шевченко!

Для чего? Для того, чтоб иметь вот это сокровище, вот эти 6400 томов — от Апулея до наших дней.

Теперь ко мне то и дело заглядывает какой-нибудь приятель и, протянув руку к стенам, заставленным корешками, извлекает первый попавшийся экземпляр.

— Вот это вещь! — говорит приятель. — Слушай, а ты не дашь мне ее на два дня почитать?

— Видишь ли, — отвечаю я неестественно бойким тоном, — свой велосипед, свои книги и свою… как это говорится… я взаймы не даю!

И заливаюсь одиноким смехом.

— Ясно, — мрачновато констатирует гость.

Из-за своего сокровища я прослыл заклятым индивидуалом. Чуть ли не мироедом. Когда в 9-м классе проходили Островского, сын машинистки Лели не смог достать «Грозу», ко мне подослали председателя месткома. Он беседовал со мной, затрачивая нравственные усилия:

— Неужели, Никаноров, тебе жалко? Для ребенка, да?

У меня нет никаких слов для оправданий.

Говорят, что книга — лучший друг человека. Иногда у меня появляется желание поднести к этому другу горящую спичку!

1 октября. Вчера я встретил председателя месткома и сказал ему:

— Вениамин Васильевич, я решился!

— То есть? — осторожно осведомился он.

— Открываю библиотеку.

— Совсем?

— Совсем!

— Для всех?

— Для всех!

Он меня тут же, в коридоре, обнял крепко-крепко: косточки под лопатками хрустнули.

— В сущности, ты всегда был славный малый, — сказал Вениамин Васильевич, не помня нисколько зла. — А каталог у тебя есть?

— Нет.

— Сделай!

Весть о том, что у меня будет общедоступная библиотека, разнеслась по районному центру с быстротой искры в тротиловой бочке.

Вечером, когда я сидел дома и вырезал из кондитерского картона библиографические карточки, зашел корреспондент радио, взял интервью:

— Могу ли я сказать нашим слушателям, что у вас все будет на общественных началах?

— Можете!

— Что в знании — сила?

— Да.

— Простите, еще один вопрос: что вы чувствуете, идя навстречу пожеланиям читателей?

Я чувствовал, что у меня выросли крылья, что я духовно окреп, что у меня такое чудное настроение, какого не было ни разу за двадцать лет карьеры заклятого индивидуала!

13 октября. Весь городок валит ко мне валом. Жену я посадил на абонемент, дочь Шурочка гостеприимно открывает дверь, а я сам хожу между стеллажами и, стараясь угадать запросы читателя, объективно советую:

— Возьмите Мариэтту Шагинян. Познавательно.

— Хотите «Атом и мир»?

— А вы возьмите В. Далекого!

На днях зашла заведующая районной библиотекой О. Г. Семисватова и сказала мне комплимент:

— Вы начинаете отбивать у нас основной контингент!

— А у вас есть Сумароков в издании Новикова? — спросил я ее.

— А у вас? — спросила О. Г. Семисватова.

— А у меня есть! — сказал я, и мы оба засмеялись.

Между прочим, у меня есть вещи, которых не было у Смирнова-Сокольского!

Раз в неделю я устраиваю литературный вечер. Жена закрывает абонемент и отправляется выпекать слоеные булочки. Пьем чай, читаем Юлию Друнину и говорим об авангардизме.

Потом я мою стаканы.