Помоги проекту - поделись книгой:
— Не надо быть лопоухим, понял? Ну! Или ты думаешь, что я ненормальный?
— Нисколько, — ответил я, заискивающе улыбаясь.
Это тоже симптом: говорить, что ты нормальный, когда все видят, что не совсем.
Кончилось все, как Вацлав хотел. Он добыл отменную жилплощадь и отпраздновал новоселье. Но появилось и маленькое «но». Женщины стали обходить его, как заведенную мину. Вацлава жалели. За его спиной шептались. И в довершение ко всему ему объявили:
— Здесь вам будет трудно — расчеты, подсчеты, редуктора… Переходите в архивный отдел, Вацлав Свпридович!
(В архивный отдел ссылали пенсионеров. И там оклад был на 70 рублей ниже.)
Хоменко попытался было бурно протестовать, но его тактично успокоили:
— Не спорьте, пожалуйста, вам нельзя переутомляться. Вы же сами представили справку.
Вчера, когда все стояли у стеклянного торца и мимо проследовал мрачный, как туча, баловень судьбы, мы с удовольствием выслушали конец стародавнего анекдота Персидского:
— В конце концов пациента из больницы выписали. «Ну, Тузик, как мы его обманули!» — сказал он, выйдя за ворота и оборачиваясь к своей галоше…
СЛОВА МОИ
У нашего Кости был маленький, домашний голос. Он пел на вечеринках «А у пас во дворе», «А снег идет» и другие песни на разные буквы алфавита.
Мы были довольны Костей, он сам собой — само собой.
Но потом приехал на гастроли один француз и всех взбудоражил. Этот парень как-то умудрился в одно и то же время быть певцом, композитором, поэтом, и у него получалось!
Мы вышли с концерта очарованные. Костя молчал. Его жена Лиззи сказала:
— Да… А все же мы привыкли преклоняться перед заграницей. Бесспорно, француз хорош, однако у пас есть Сиракузов, который делает то же самое, но лучше, у нас есть Олег Безносов и еще кое-кто!
Кто такой «кое-кто», можно было догадаться.
Лиззи купила усеченную гитару, инкрустированную перламутром, какой не было у самого Сиракузова, и поклялась Косте, что он добьется успеха…
Через неделю она отрядила его на олимпиаду, из которой, как известно, приходят в большое искусство все мастера вокала.
Но в жюри засели академисты, они придрались к Косте за то, что он не смог взять какой-то верхний диез.
По классу пения Костя не прошел.
Ничего. Все равно Лиззи верила в мужа, морально поддержала его, и три дня спустя, чуть оправившись, он сочинил музыкальную вещь.
Костя снес ее к известному композитору-песеннику Кавалерьянцу.
— Так, — сказал песенник, терпеливо прослушав посетителя, и вдруг позади себя ткнул пальцем в белый клавиш. — Одну минуту! Что это такое?
— По-моему, пианино.
— Нет, что это за звук, понимаете? До или ре, или ми-фа-соль-ля?
Костя стоял и моргал глазами.
— Вот видите, — вздохнул Кавалерьянц.
По классу композиции тоже ничего не вышло.
Костя тем не менее не пал духом, решил попытать счастья в поэзии. Он взялся написать текст к последней, еще не прозвучавшей песне знаменитого композитора, и тот согласился, но попросил:
— Только чтоб современно!
— Будьте покойны!
И тут наконец получилось!
В одно из ближайших воскресений Костя выступал по телевидению. Улыбчиво кивнув голубому экрану, он тронул струны усеченной гитары и объявил:
— «Течет речка у крылечка». Музыка Кавалерьянца, слова мои:
В этом тексте был подтекст, биение пульса наших дней:
Песня летела, не зная границ, покоряя сердца и просторы…
КООПЕРАТИВ «АРКТИКА»
Вадим Семенович влетел в дом, напевая жизнерадостный мотивчик.
— Свистать всех наверх! — на свой морской манер объявил он супруге. — Квартира будет. Третий этаж, окошки на юг!
Слава богу Посейдону! Создали жилищный кооператив. И назвали его «Арктика». А Вадим Семенович был со станции «Северный полюс-12». Он прошел.
125 пайщиков сразу внесли 125 паев, и за бортом еще осталось 37 напрасно мечтающих. Отбор был жестокий: только люди студеных шпрот!
Некий товарищ из знаменитой Одессы поднял шум:
— В чем дело? Я с китобойной флотилии «Слава»!
По и ему сказали категорически: пет!
Как в каждом порядочном кооперативе, приступили к распределению обязанностей. Один пайщик отвечал за силикатный кирпич, другой — за угощение штукатурам, третий за технологию, четвертый за то, чтоб прораб не совался не в свое дело, а Вадиму Семеновичу досталось самое легкое: он отвечал за согласование.
Надев свою неотразимую форму со сверкающими галунами, «арктический полпред» отправился
— Значит, вам чертежи? Дорогой, у нас работы — во-от так! Кстати, без всякой связи с предыдущим: нельзя устроить одну квартирку? Пай мы внесем.
— Спасибо. Это вам лично?
Па лице у проектировщика появилось оскорбленное выражение. Квартиру пришлось выделить. Впрочем, действительно не начальнику лично, а его двоюродной тете, торговавшей на базаре мороженым. Опа была явно не с той параллели, но кое-какое отношение к льдам тетя имела, так как на ее тележке был нарисован пингвин.
Затем Вадим Семенович двинулся в санитарную инспекцию, где ему сказали:
— Дорогой, мы бы охотно поставили визу. Но… кстати, без всякой связи с предыдущим…
— Вам нужна квартирка?
— Да!
— Двоюродной тете?
Главврач санитарной инспекции решительно замотал головой — квартирка понадобилась троюродному племяннику. Он оканчивал пищевой институт.
Постепенно в члены жилищного кооператива были кооптированы: от УКСа — чей-то брат жены или шуряк, от коммунхоза — чей-то кум сестры или свояк, а главный архитектор настоятельно попросил:
— Возьмите Леву!
— Он что, дрейфовал?
— Я у него бреюсь!
В тот- же день Лева явился на правление, исполненный чувства достоинства. Плечистый и красивый, как ледовый капитан, Лева сказал:
— Между прочим, моя жена работает на холодильнике, и я не делаю из этого большой тарарам. Мне не нравится первый этаж, понятно?
Вадим Семенович кивнул. Он, как и другие члены правления, был согласен и на шуряка, и на свояка, и на тетю, продающую эскимо на палочках, потому что иначе построишь, простите, пожалуйста, шиш. Но под конец «полпред» сорвался. Когда в последней инстанции,
— А может, я вам лучше дам борзыми щенками?
Правление ему этого не простило и вместе с другими людьми студеных широт, потеснившихся ради ледовых капитанов, он в одно прекрасное утро очутился за бортом.
Третий этаж, окошки на юг достались, между прочим, Леве.
СЕКЦИОННАЯ МЕБЕЛЬ
— Ты никогда ничего не можешь достать! Посмотри, какая обстановка у Заверзаевых, — сказала жена.
Мне надоели ее попреки. Я пошел в магазин «Уют».
У врат торговой точки меня встретил индивид с большой фиолетовой физиономией, в просторечии именуемой будкой. Он окинул меня тренированным взглядом и сипло сказал:
— Не ходи, друг. Там для тебя ничего не припасли.
Мы завернули за ближайший рундук, пошептались, пересчитали мои сбережения. Потом сиплый друг пошел «в середку» — добывать один-единственный комплект, оставленный для родного дяди завмага.
Индивид с несколько меньшей, но тоже довольно крупной физиономией погрузил на мою двуколку картонные ящики, поплевал на руки, и мы двинулись в путь. Я шагал сзади — каждый видел, что я тоже достал.
Когда мы выгрузились и вытерли пот, жена, естественно, поинтересовалась:
— Что там?
— А ты не знаешь, котя? Тсс-с, — сказал я и, закатав рукав, как Кио-младший, извлек из глубины картонного ящика инструкцию.
«Секционная мебель, — смакуя каждое слово, начал читать я вслух. — Секционная мебель, обладая свойством легкой сборки, имеет универсальное предназначение».
Жена, просветлев, кивала головой: язык был явно импортной окраски.
«Из прилагаемых секций, — бодро продолжал я, — монтируются нижеследующие: шифоньер, секретер, горка, книжные полки, кухонный шкаф, стол, табуре…»
— А бар-серваит?
— Бар-сервант тоже! Все что угодно, Лорочка. Еще 17 позиций!
Я закрыл дверь за мебельным рикшей, унесшим четверть моей зарплаты, и стал возле ящиков в позе лампоноса Алладина.
— Вели! — попросил я супругу, глядевшую на меня влюбленными глазами. — Что делать?
— По-моему, бар-сервант, — сказала она раздумчиво. — В первую очередь… Потом мы соберем малую хельгу. А из того, что останется, составим диван-кровать!
Это был, как я понял, план-минимум, потому что Лора пошла звонить Заверзаевым: советоваться, что делать из того, что останется после диван-кровати.
Я не стал ждать и приступил к работе. Полированная фактура, освобожденная от жатой папиросной бумаги, выглядела прекрасно — сверкала на солнце, как эстонская слюда. Но ничего не составлялось, хоть кричи «Караул!».
Заедало, косило, забивало пазы…
Сначала я слегка постучал по фактуре ладонью. Потом применил правую коленку. Потом побежал на кухню за молотком.
Когда вернулась Лора, две секции в расщепленном виде уже тайно покоились за старым шкафом.
— Ну что, получается? — спросила жена.
— Не совсем, — сказал я почти беззаботным тоном. — Они что-то напутали!
Лора пытливо посмотрела на меня и, велев подвинуться, стала составлять все сама.
Через десять минут я торжественно снес на кухню еще один полированный щит, по которому, как на арктической льдине, прошла роковая трещина.
Вскоре по нашему зову явился сосед, вечно лежащий во дворе под «Москвичом». Он захватил с собой французский гаечный ключ. Вслед за ним заглянул Перепечкин, принес из сарая ржавый топор. И, наконец, на пороге показался водопроводчик дядя Гриша, державший на плече свое безотказное орудие — лом.
Ряды секций редели с ужасающей быстротой.
Поделиться книгой: