Треск и блеск

Честное слово, мне это все по душе! Дурак я был, что до сих пор сидел, как собака на сене!

10 декабря. Кроме литературного четверга, я теперь раз в неделю провожу «День новой книги» и «Вечер встречи с литкружком».

На днях приезжал лохматый режиссер из областной телестудии. Он заснял мою публичную на пленку. Получилось неплохо, хотя жена утверждает, что «ее эпизод» лохматый режиссер спартачил.

Сразу после передачи из соседней области пришло требование: «Вышлите Сумарокова в издании Новикова».

Помимо этого, со всех концов поступает масса других заявок на типовых формулярах «Книга — почтой». Я удовлетворяю их частично.

О. Г. Семисватова передала мне записку:

«Уважаемый тов. Никаноров!

До 31 декабря с. г. необходимо провести инвентаризацию вверенной вам библиотеки. Данные прошу сообщить».

17 декабря. В школе начались экзамены. Сын машинистки Лели Вова предложил мне написать сочинение о роли Тургенева в освещении разложения… уж не помню точно чего, кажется, дворянского общества.

Отказать неудобно. В половине третьего ночи Вовино сочинение было закончено.

Из облоно пришел запрос по жалобе одного читателя: почему я не шлю «Книгу — почтой»?

О. Г. Семисватова передала записку:

«Заведующему библиотекой на общественных началах.

В трехдневный срок необходимо заполнить форму 2, 5 и 8-а.

Обращаю ваше внимание на ряд ухудшившихся показателей, в частности на недостаточную оборачиваемость книги.

Усильте массовые мероприятия».

5 января. Вчера я снова встретил председателя месткома и сказал ему:

— Здрасте!

— Здравствуйте, здравствуйте! — радушно отозвался Вениамин Васильевич. — Ну как, Никаноров, живем, ничего?

— Ничего.

— Стало лучше?

— Лучше.

— А ты боялся открыть библи…

— Одну минутку, Вениамин Васильевич! — извинился я.

О. Г. Семисватова передала записку:

«Приказ № 2, п. 3.

За недостаточную оборачиваемость, за халатность, выразившуюся в невысылке одному читателю книги-почтой и за низкое качество отдельных диспутов заведующему на общественных началах тов. Никанорову объявить выговор и предупредить…»

Вениамин Васильевич довел свою мысль до логического конца:

— А ты боялся открыть библиотеку!

ТЙНЬ-ТИЛЕНЬ

— Итак, основы поэтики мы с вами прошли, — объявил руководитель литературной студии Ким Чуркин. — А чтоб окончательно усвоить элементы стихосложения, предлагаю провести практикум на тему «Экспромт». Как смотрят товарищи?

Товарищи смотрели положительно. И Ким приступил к делу, дав поэтический зачин.

— Брызнул яркий луч вдали… — начал он, слабо завывая.

Вторую строку предложила сидевшая напротив нормировщица Алла:

Нежно свищут соловьи.

Чуркин немного поморщился, но зафиксировал это довольно тривиальное продолжение.

Еще две строчки, последовавшие затем, не принесли больших открытий, хотя сочетание «россыпи-огни» многим понравилось:

И плывет луна за тучей. Меркнут россыпи-огни.

После этого Чуркин вызвал одного из самых даровитых студийцев — Сеню Ющенко, уже печатавшегося в тонких журналах, и тот подарил нечто метафорическое:

В бочке солнца скрылся день, Ночь в лесу легла на пень.

Это, несомненно, было хорошо, но еще не хватало яркого звучания. Специалистом по звучности слыл 65-летний бухгалтер Никодим Пантелеймонович Говоруха, и недаром.

Повторив для разбега предыдущее, он ринулся на помощь, возвестив:

В бочке солнца скрылся день, Ночь в лесу легла на пень. Чу! Ни пенья-дуновенья, Ни тинь-тинь и ни тилень!

Слушатели восхищенно зароптали.

Было сочинено еще строк 17, из коих Ким Селиверстович отобрал всего две, принадлежавшие поэтессе Аделаиде Борщ:

На подушке луговой Спит лирический покой.

Благодарно улыбнувшись Аделаиде, руководитель студии прочитал все целиком:

Брызнул яркий луч вдали. Нежно свищут соловьи… И плывет луна за тучей. Меркнут россыпи-огни. В бочке солнца скрылся день, Ночь в лесу легла на пень. Чу! Ни пенья-дуновенья, Ни тинь-тинь и ни тилень! На подушке луговой Спит лирический покой.

— А, знаете, н-ничего! — явно сдерживая чувства, отметил Ким. И докончил вещь философским обобщением:

Мне отрадно и привольно —  Рад эпохе я такой!

Теперь уже все было окончательно отгранено. Ким Селиверстович спрятал лист в канареечного цвета папку, где хранились его собственные опусы, и объявил занятия оконченными.

Через два дня, поэтически откликаясь на текущий момент (предстоял День Воздушного Флота), Чуркин по рассеянности перепутал листы канареечной папки и отправил экспромт в редакцию газеты «Младое племя».

Когда заведующий отделом литературы и искусства Ник. Гальский получил послание Чуркина, он был приятно поражен. Ходил по кабинетам и декламировал лирический этюд:

— «Ни тинь-тинь и ни тилень!» Смотрите, каков Ким Селиверстович! Иногда у него еще прорывается! Ну как, ребята?

Ребята кивали головой: тут что-то есть. Однако ответственный секретарь, как всегда, решил подстраховаться:

— Знаешь что, Гальский! Пошли сперва на рецензию.

Спустя две недели прибыл первый отзыв:

«Стихи К. Чуркина по-настоящему радуют какой-то удивительной задушевностью. Конечно, встречаются и слабые, не претендующие на смелый поиск места, например: «Нежно свищут соловьи». Но, в общем, все безусловно цельно и прочувствовано.

Перейдем, однако, к конкретному разбору. С первой строки автор вводит нас в мир солнечных бликов и больших чувств («Брызнул яркий луч вдали»). Довольно зримой является картина луны, плывущей вслед за тучей. Но особенно впечатляюще двустишие:

В бочке солнца скрылся день, Ночь в лесу легла на пень…

Мы чувствуем, как бы осязаем физически прелесть пейзажа. Обратите внимание на наличие звонкого, как журчание ручейка, контекста. Каждое слово емко и точно. Возьмите «бочку». А «в лесу»! А «пень»!

Венцом стихотворения, поэтической кульминацией, на наш взгляд, следует признать двустишие:

Чу! Ни пенья-дуновенья, Ни тинь-тинь и ни тилень!

До сих пор, пожалуй, — мы не боимся этого сказать, — в нашей области не приходилось встречаться со столь редкостным даром поэтического проникновения! Читая это, чувствуешь, что ты с головой окунаешься в свежий, чистый родник.

В заключение хочется отметить, что «Тинь-тилень» большая удача автора.

С уважением

Литконсультант Щ. Майстренко».

Почти одновременно прибыл и второй отзыв:

«Жизнь наша, наполненная большими свершениями, кипучая жизнь, — свидетельствовал еще один критик, — порой проходит мимо некоторых литераторов. В итоге вместо активного отражения мы видим бездумное созерцательство.

Кажется, так получилось и с Кимом Чуркиным.

Пусть нас не поймут превратно. Давно прошло время, когда ломали копья в споре о том, имеет ли право на существование чистая лирика. Каждому ясно: имеет! Но какая? Целенаправленная, выражающая через личное восприятие поэта тенденции общественного развития.

А как в рецензируемом произведении? Я уже не стану говорить о таких беспомощных, ученических, эпигонских строках, как «Нежно свищут соловьи». Где только не свистали соловьи! Мелковато также «Луна плывет за тучей»… Но все это еще куда ни шло. Дальше следует и вовсе пустой, как детская погремушка, набор образов про бочку, солнце, пень. И в довершение совершенно невразумительная, какая-то звякающая игра слов:

Чу! Ни пенья-дуновенья, Ни тинь-тинь и ни тилень!

Следует спросить К. Чуркина: что, собственно, хочет нам сказать его лирический герой? Чем способен нас обогатить? Довлеет форма, форма и форма, а содержание, духовное богатство наших людей остается где-то по ту сторону!

Только концовка стихотворения в какой-то мере удовлетворяет. Она крепка, мускулиста, выражает определенные раздумья:

Мне отрадно и привольно — Рад эпохе я такой!

Концовка неплохая. Но в целом стихотворение К. Чуркина пойти безусловно не может.

С уважением

Литконсультант

П. Апостол».

— Вот видишь, а ты мне подсовывал! — упрекнул Гальского ответственный секретарь.

Журчащий шедевр уже нельзя было спасти. Тяжко вздыхая. Ник. взял листок и изорвал его в мелкие клочки.

Выйдя в коридор, он увидел, что навстречу ему с канареечной папкой под мышкой шествует не кто иной, как автор поэтической миниатюры. Гальский хотел юркнуть в первую попавшуюся дверь, по не тут-то было.

— Привет! — жизнерадостно воскликнул Чуркин. — Ну как тебе мои стишата?

— Видите ли, — замялся Ник. — Откровенно?.. Вообще-то свежо, цельно. «Па подушке луговой спит лирический покой»… Мне лично импонирует. Но, Ким Селиверстович, вы же знаете, что мое мнение еще ничего не зна…

— Позволь, — прервал его руководитель студии. — При чем здесь «На подушке луговой»? Я посылал вам ко Дню Воздушного Флота!

Раскрыв свою папку и покопавшись в бумагах, он со сконфуженным видом извлек листок, открывающийся привычными чуркинскими строками:

Теперь, когда в космические дали, Мы отправляем корабли в полет…

Годилось для баллады, поэмы, передовой статьи, а также для спортивного репортажа.

ДР-РУЗЬЯ, ДО СВИДАНИЯ!

К нам приехал ревизор.

Без всякой литературы. Живая жизнь…

Прежде всего он отправился в райфо, щелкнул себя пальцем по длинной шее и спросил:

— А как у вас насчет этого самого? Сабантуйчики бывают?

— Почти немае…

Ревизор улыбнулся. Он был тертый, знал живую жизнь. Он заскочил в Дом культуры, где поставили кусочек «Бахчисарайского фонтана», заняв первое место в области, взял след и уже через два часа добежал до сметной статьи «орграсходы», от которой отчетливо запахло выпивоном и закусоном.