Трудный поиск

— Но почему тогда вор замаскировался именно под его машину? — задал контрвопрос Худяков.

Так ни до чего и не договорившись, мы пригласили эксперта для осмотра обеих машин.

Примерно через полчаса эксперт сообщил нам то, что мы уже знали, — задержанная на шоссе «Волга» находится в ужасном состоянии, масло давно не менялось, кузов снизу сильно проржавел, когда двигатель последний раз мылся — определить невозможно. Дня через три эксперт установил самое интересное — не только государственные знаки, но и номера шасси и двигателя на ней перебиты на номера машины Куликова. Кроме того, шасси не подвергалось перекраске. Ему удалось восстановить первоначальные номера, по которым не представляло труда определить владельца «Волги». Им оказался полковник медицинской службы Долевой. Но владельцем он был только номинальным, потому что его «Волгу» номер 34-99 у него украли два года назад.

8

По данным ГАИ, в городе и области не было найдено всего семь машин. Правда, угнали за это время не семь машин, а гораздо больше, но, как правило, в тот же день, реже на следующий день или на той же неделе, их находили сотрудники ГАИ или оставляли где-нибудь в глухом переулке сами похитители.

Угоняли легковые и грузовые машины, мотоциклы, автокары или даже краны главным образом подростки, которые не могли подавить в себе неуемную тягу к вождению автомобиля, или пьяные, как известно, слабо контролирующие свои поступки. Это даже трудно было назвать кражей. О присвоении чужого имущества или об использовании его в корыстных целях они и не помышляли. Случались, конечно, и настоящие кражи, но весьма редко. Кража серой «Волги» 34-99 была одним из семи случаев, происшедших за несколько лет. Разобраться в основных подробностях этого дела, заключенного в тощую картонную папку, было не слишком сложно. Худяков, сидя в кабинете на диване, в десятый раз перелистывал его страницы, бормоча себе под нос проклятия по поводу слабой работы следователя, а я расхаживал по кабинету и обдумывал предстоящую беседу с пострадавшим владельцем «Волги».

Долевой не заставил себя долго ждать. Это был худощавый человек, в больших роговых очках, бородатый, очень разговорчивый и приветливо настроенный. По врачебной своей специальности он был дерматологом.

Долевой производил впечатление приятного и любезного человека и, наверно, остался бы таким в глазах совершенно очарованных им слушателей, если бы Худяков не спросил его — правда ли, что от кожных болезней никто не умирает, но никто и не поправляется?

Не меняя любезного тона и ни секунды не помедлив, полковник сказал, что он всегда очень уважал работников милиции и восхищался романтической их службой, особенно когда наблюдал, как милиция организовала работу по розыску украденной у него машины. И хотя мы после этой его реплики поняли, что он далеко не так прост и мил, как нам это вначале показалось, мы приняли ее как должное и уже без всяких проволочек объяснили Долевому, зачем мы его вызвали, и предложили осмотреть стоящую во дворе «Волгу».

Полковник сразу узнал в ней свою машину и поначалу очень обрадовался, но уже после первого, самого предварительного ее осмотра пришел в полное уныние и сказал то, что мы за короткий промежуток времени услышали уже в третий раз. Кроме того, он добавил, что, когда «Волга» принадлежала ему, она была голубого цвета.

Два года назад Долевой отмечал у себя дома в узком кругу друзей защиту докторской диссертации. В третьем часу ночи, выйдя на улицу, чтобы проводить последнего гостя, он не обнаружил своей новенькой «Волги», которую в тот день не загнал в гараж, а оставил у ворот дома.

Расследование этой кражи велось неудачно, и ядовитая реплика полковника была абсолютно справедливой. Следователь весьма бегло допросил дворников, постового милиционера, самого полковника и по обычным каналам объявил розыск пропавшей голубой «Волги» номер 34-99. Вот и все, что было сделано за два года.

Гостей следователь не вызывал; правда, Долевой сам уговорил его не делать этого.

— Ведь не могли же они похитить машину, — сказал он, — так стоит ли их вызывать в милицию.

В протоколе допроса гости полковника не были даже названы.

Именно с этого момента я и продолжил расследование. Долевой долго и мучительно вспоминал, кто же у него был в тот злополучный вечер. От напряжения у полковника морщился лоб и смешно и необычно двигались уши.

— Их было всего пятнадцать человек, — говорил он. — Да, точно, пятнадцать. Жена всегда просит, чтобы число гостей не превышало этой цифры. Новые квартиры, знаете ли, больше не вмещают... Был Иванов из Военно-медицинской академии, мой оппонент Ракова, двоюродный брат жены Вигдоров, хотя, пожалуй, Вигдоров был на день раньше...

Когда Долевой назвал Куликова, Худяков чуть не выронил авторучку: который уже раз он становился на нашем пути. С грехом пополам полковник восстановил все подробности вечера, за исключением одной (в чем его, впрочем, трудно было обвинить), — он абсолютно не помнил, в какой последовательности и в какое время гости уходили из его дома.

Но после того, как была названа фамилия Куликова, это уже нас мало интересовало. Худяков еле сдерживался, так ему хотелось поскорее остаться вдвоем со мной.

Однако я попросил полковника подробно рассказать, что он знает о Куликове.

Долевой замялся:

— Как бы вам это объяснить. Иван Иванович очень увлекающийся, азартный человек. Он пристрастился к карточной игре и тратит на нее все свободные дни и даже ночи. Тут уж, конечно, не до друзей. Лично я, например, на него не обижаюсь, а вот перед семьей своей он виноват. Жена, может быть, и не была бы в таком состоянии, если бы вовремя приняли меры. А что касается сына, так я не перестаю удивляться тому, что мальчик еще учится в институте, увлекается техникой. Всем этим он обязан самому себе. Отец никогда не уделял ему внимания.

Долевой еще немного подумал и сказал:

— А в остальном к Ивану Ивановичу не придерешься — человек достойный во всех отношениях...

Но в голосе полковника уже не слышалось прежней убежденности.

Когда он ушел, Худяков вскочил со стула.

— Я никогда не доверял Куликову! — закричал он. — У него очень тонкие губы. Я давно заметил, что тонкогубые люди склонны к совершению преступлений.

— Мели, Емеля, у тебя у самого тонкие губы, — засмеялся я. — Ты рассуждаешь как обыватель. Лучше перечисли факты, которые мы могли бы предъявить для обвинения Куликову.

— Ладно, оставим губы в покое, — охотно согласился Худяков. — Но ты же не будешь утверждать, что это простое стечение обстоятельств?

— Может быть, а может и не быть.

— Да что ты! — опять закричал Худяков, удивляясь моей непонятливости. — Проще простого выйти из квартиры Долевого, сесть в машину и уехать.

— А если он вышел не один?

— Тогда прошел сто метров, попрощался, вернулся назад, подождал немного, и привет! К тому же он мог действовать и вдвоем, я даже допускаю, что его сообщник был одним из гостей полковника.

— Допускаю, допускаю! — передразнил я его. — Конечно, это не случайное стечение обстоятельств, но даже самые остроумные версии должны основываться на фактах, а их у нас пока недостаточно, чтобы обвинить Куликова.

9

Я оказался прав. При первой же встрече Куликов заявил, что, когда он вышел от Долевого, машины уже не было. Причем он назвал еще двух гостей, которые уходили вместе с ним.

— Мы не придали этому значения, — сказал он. — Потому что не помнили точно, стояла ли «Волга», когда мы пришли к Долевому. О пропаже машины лично я, например, узнал от него только на следующий день. А рассказал он мне об этом первому, так как мы с сыном помогали ему в свое время выбирать машину, были, так сказать, ее крестными. Кстати, свою «Волгу» я приобрел года за полтора до Долевого и считался к тому времени уже опытным водителем.

На все вопросы Куликов отвечал обстоятельно и подробно, но было заметно, как он нервничает. И я подумал, что вся эта история должна волновать его никак не меньше, чем нас — работников ОБХСС. Если он даже ни в чем не виноват, он не может не думать о том, что чья-то рука не кого-то другого, а именно его толкает под подозрение, выводит на неприятные встречи с милицией.

Вместе с тем (я отдавал себе в этом отчет) по поведению подозреваемого очень трудно, а порой просто невозможно, определить степень его вины. Сбивчивость в показаниях, растерянность, нервозность могут быть в равной степени продиктованы боязнью расплаты за совершенные преступления и естественным волнением невиновного человека. Твердость, спокойствие могут быть уверенностью в своей правоте, но и искусной маскировкой хитрого преступника. Думая об этом, я намеренно вел разговор не в форме официальных вопросов и ответов, а легко и непринужденно беседуя.. Но даже такая беседа не могла успокоить, смягчить Куликова, который явно тяготился ею.

Он рассказал о своей жене, у которой вот уже год в тяжелой форме туберкулез, о сыне Игоре, взрослом, самостоятельном человеке, все больше и больше отдаляющемся от него, о своем одиночестве, которое прерывается только поездками в санаторий к жене да чересчур частыми встречами с сотрудниками милиции. Эти последние слова он произнес без присущей ему язвительности.

И тогда я спросил его о картах.

Куликов покраснел, как мальчик, и у него наивно и непроизвольно вырвалось:

— Кто вам сказал?

Я рассмеялся и пообещал, что не буду делать из этого тайны, но попросил сначала рассказать нам о так тщательно скрываемом увлечении.

— Откровенность за откровенность, — сказал я.

Куликов играл давно, крупно, и карты были не просто увлечением, или, как это принято теперь говорить, хобби, они стали его страстью, неотъемлемой частью его образа жизни. Круг его партнеров был постоянен и невелик. Ведь немногие могли позволить себе проиграть за вечер восемьдесят-сто рублей. Преферансисты собирались один-два раза в неделю в квартире одного из участников и засиживались до глубокой ночи, а иногда и до утра.

— Никто из нас, — сказал Куликов с тяжелым вздохом, — не надеется разбогатеть с помощью карт — силы наши примерно равны, а теория вероятности карточного счастья одинакова для всех. Хотя иногда период невезения растягивается на несколько месяцев и приходится изворачиваться и залезать в долги, но потом фортуна снова поворачивается лицом, и все становится на свои места. Если подсчитать итог за несколько лет, то, я уверен, все остались при своих..

— Ну тогда тем более непонятно, зачем вы тратите на это время, — усмехнулся Худяков.

— Не знаю, — уныло ответил Куликов. — Привычка, ничего не поделаешь. Даже мои родные примирились с этим.

«Теперь ясно, — думал я, — почему сын так спокоен, когда отец приходит домой утром, понятно, зачем он одалживает деньги в институте и как ему удается их так быстро отдавать».

Между тем Куликов уже рассказывал о своих партнерах. Все это были люди немолодые, солидные — врач, адвокат, главный инженер строительно-монтажного управления, директор рыбного магазина.

— Рыбного? — с трудом заставляя себя говорить спокойно, переспросил я. — Опишите его, пожалуйста, поподробнее.

Куликов удивленно посмотрел на меня.

Директора звали Витков Владимир Федорович. Куликов познакомился с ним за карточным столом года два назад. По его мнению, это был спокойный, рассудительный человек. О себе он распространялся мало, впрочем, как все партнеры Куликова, интересующие друг друга только как преферансисты. Связи с ним Куликов не имел.

Заканчивая разговор, Куликов снова вернулся к картам. Казалось, это беспокоит его больше всего.

— Конечно, я был неправ, когда в первый раз отказался объяснить вам, где я провел день и ночь, и солгал, что ездил к жене. Я не вижу ничего особенно страшного в том, что люблю играть в преферанс, в конце концов это касается только меня, и тем не менее мне хотелось бы, чтобы в институте об этом не знали. Помочь следствию мне больше нечем, и если вы не возражаете, я готов продолжить разговор в любое другое время, когда это понадобится, а сейчас я очень прошу отпустить меня. Я устал и плохо себя чувствую. К тому же меня ждет жена.

— Вот это успех! — сказал Худяков, когда сгорбившийся, потерявший лоск Куликов закрыл за собой дверь. — Держался, держался человек и все-таки вывел нас на рыбный магазин. Я только не понимаю, как он рискнул это сделать? Ведь для него это конец.

— А что ему оставалось? — холодно парировал я. — Он же понимает, что назвать всех своих партнеров и «забыть» Виткова он просто не имеет права. Это может для него обернуться еще бо́льшими неприятностями.

Нам так же, как нашим коллегам по ОБХСС, было мало что известно о магазине номер шесть, в котором работал Витков. Магазин недавно открылся.

На Виткова по прежнему месту его работы никаких компрометирующих материалов не было, за исключением одного взыскания за самовольно организованную торговлю рыбой с лотка на улице. Однако наряду с этим он имел две благодарности от директора торга, и начальство сочло возможным перевести его с повышением, сделав директором магазина, тогда как на старом месте работы он был заведующим отделом.

Мы ознакомились и с объяснением, которое написал Витков по поводу взыскания: «...Мне было необходимо выполнить план, находившийся под угрозой, поэтому я совершил нарушение. Признаю свою вину и обязуюсь впредь неукоснительно соблюдать правила торговли».

Нужно сказать, что даже разрешенная и одобренная начальством торговля в киосках и с лотков обычно строго ограничивается. От нее и очереди на тротуарах, и загрязнение улиц, и, самое главное, — бескассовая торговля порой создает условия для сбыта «левого» товара. Если в результате каких-либо махинаций образуются излишки товара, сбывать их в магазине практически невозможно, потому что в каждой кассе есть контрольная лента. Поэтому нечестные торговые работники пытаются обмануть государство, прибегая к таким способам торговли, при которых деньги получает сам продавец.

Само собой разумеется, все вышесказанное относится не ко всей лоточной торговле, а лишь к редким, из ряда вон выходящим случаям, но не считаться с ними тем не менее нельзя.

Внезапная ревизия в магазине, проведенная по нашей просьбе, не дала никаких результатов, свежей рыбы там найдено не было. Прямо из кабинета директора торга, где был подписан соответствующий приказ, мы вместе с представителями бухгалтерии и двумя общественными инспекторами отправились в магазин к Виткову. Он принял нас с широкой улыбкой на продолговатом, чуть скуластом лице, как человек, которому нечего бояться.

Магазин был небольшой, очень чистый, уютный и современный. Витрины и прилавки сияли мрамором и стеклом, белоснежные шкафы-холодильники казались чудом современной техники. Им не хватало только рыбы.

Соленой рыбы, замороженной, консервов было много, свежей рыбы не было и в помине. Витков сам вызвался помочь комиссии и делал это довольно толково. Между тем ревизия была отнюдь не простой формальностью. Мы знали, что́ искали. Мы были уверены, что какие-то следы незаконной торговли должны остаться, и искали их с упорством и настойчивостью, свойственными молодости.

Товар взвешивался, пересчитывался, сверялся с накладными, на свет вытаскивалась и подвергалась тщательному анализу любая, самая маленькая и пожелтевшая бумажка. Из документов следовало, что свежая рыба не поступала в магазин уже три недели, между тем как Куликов утверждал, что купил у Виткова трех судаков и щуку неделю назад. Рыба, конечно, могла и должна была быть уже реализована, но почему она не была оформлена в соответствии с правилами торговли? Все это укрепляло наше убеждение в том, что Витков был одним из скупщиков (а может быть, и единственным) дешевой рыбы у старика Юргенса, если... если, конечно, можно было полагаться на показания Куликова.

Но к предположениям нужны были еще доказательства, а их-то как раз и не было. Мое настроение с каждым новым документом, с каждым просмотренным ящиком все более ухудшалось, а тут еще куда-то пропал Худяков.

Я вышел во двор и тут увидел Худякова. Он сидел на скамейке и разговаривал с молоденькими симпатичными девушками в белых халатах.

Худяков лучезарно улыбнулся мне и широким жестом предложил познакомиться.

— Не время, — сказал я.

— Нет, как раз время, — возразил Худяков. — Светлана — заместитель секретаря комсомольской организации торга, Лена — продавец. В магазине нет свежей рыбы, так как Лена и Светлана продали ее на прошлой неделе с лотка у сквера на улице Пирогова.

Остальное девушки рассказали вечером у нас в отделе. Я записывал, стараясь не упустить ни одного слова.

Витков вручил им накладную, рабочие отвезли рыбу на тележке к скверу, Лена и Светлана продали ее за один день, а деньги и накладную вернули директору.

— Все необходимые кассовые операции, — сказал Витков, — я проделаю сам.

Рыбой с лотка они торговали не впервые, еще несколько месяцев назад Витков объяснил им, что товар это ходовой и скоропортящийся, а хранить в магазине его негде.

На вопрос Худякова, что они думают о своем директоре, девушки растерянно переглянулись.

— Как-то не думали мы о нем, — за двоих призналась Светлана. — Но к нам он относился всегда хорошо, часто спрашивал про наши успехи в учебе и даже сделал подарки к Восьмому марта.

— Но мы их не взяли, — гордо вставила Лена. — Если бы всем девушкам в нашем магазине, а то почему-то именно нам.

10

Витков небрежно сидел, или, скорее, полулежал, закинув ногу на ногу и облокотившись на спинку стула. Он был сама любезность и даже тактично не интересовался, почему ревизия, которая вроде ничего особенного не обнаружила, закончилась беседой в ОБХСС. Сам он ни о чем не спрашивал, но на вопросы, которые задавали ему, отвечал так охотно, подробно и благожелательно, что было просто неудобно его прерывать. Он сказал, что каждый должен заниматься своим делом, и что работа сотрудников ОБХСС, с его точки зрения, одна из самых трудных, и он готов помочь нам, конечно, в меру своих способностей.

Он хвалил свой магазин, продавцов и шутливо заверял, что к концу года обязательно выведет его на первое место среди магазинов торга. Попутно Витков выразил возмущение поведением некоторых своих коллег, которые нарушают правила торговли. Сам он очень любит свою работу и не променяет ее ни на какую другую.

— Парадоксально, но факт, — сказал еще Витков. — На старом месте работы я получил взыскание как раз за то, что слишком заботился о покупателях. Нет, я не отрицаю, конечно, нарушение было, но...

Я, не перебивая его, напряженно думал, издевается ли Витков над нами или просто пытается выиграть время. Может быть, лихорадочно перебирая в уме возможные причины вызова в ОБХСС, он старается угадать степень моей осведомленности... А может быть, произошла ошибка, и директор чист как агнец. Но это было невероятно.

— Вы торгуете «левым» товаром и зарвались, — сказал я после долгого молчания. — И, как всякий зарвавшийся преступник, стали неосторожны.

При этом я посмотрел на сидящего рядом капитана Данцева, но начальник ОБХСС даже не улыбнулся. Я посоветовал Виткову не запираться, ибо в противном случае ему помогут кое-что вспомнить его же продавщицы Светлана и Лена, а также рабочие Павлов и Николаев, с которыми Худяков как раз заканчивал разговор в соседней комнате. Но Виткова это не испугало. Он не боялся очных ставок, наоборот, он требовал их.

— Все это поклеп и оговор, — упрямо твердил директор.

Улыбка сошла с его лица, резко обозначились скулы. Он выпрямился на своем стуле, глубоко засунул руки в карманы пиджака, посмотрел в упор на Данцева, потом перевел взгляд на меня и сказал:

— Документов на свежую рыбу нет. Самой рыбы тоже, как мне сдается, вы не нашли и, смею надеяться, не найдете. Деньги, которые лежат на моей сберкнижке, вряд ли скажут вам, за что они мной получены. Что же касается тех высоких инстанций, куда я напишу на вас жалобу, то у них могут возникнуть сомнения, которые, как известно, по советскому законодательству всегда идут в актив обвиняемому. И тогда следователь, вероятно, спросит уже у вас, на каком основании вы нарушаете законы, принуждая сотрудников давать показания против директора, вся вина которого состоит в том, что он всегда был строг и требователен к своим подчиненным.

Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что Данцев поручил беседовать с Витковым мне, а не Худякову. Если бы вспыльчивый младший лейтенант услышал подобную наглость, он наверняка бы сорвался.

Данцев молчал, вертя в руках сигарету, а Витков, все больше и больше распаляясь и входя в раж, продолжал грозить нам:

— Вы молоды, а у меня за плечами жизнь. Кто поможет вам доказать, что правы вы, а не я?

— Куликов, — вполголоса сказал Данцев.

Витков вздрогнул и, несмотря на отчаянные усилия удержаться на ногах, упал на стул. Ему сразу стало душно, а на лице заметно обозначились морщины. Еще минуту назад холеный, уверенный в себе, он вдруг превратился в безвольного, больного человека. Только злость и ненависть еще как-то заставляли его бороться.

— Ведите эту сволочь сюда, — тихо, ни на кого не глядя, сказал он. — Если ваш инспектор уже в могиле, то я помогу вам отправить туда и Куликова. Это ведь не торговля «левым» товаром! Заодно пусть он расскажет вам, откуда он берет рыбу. Я буду давать показания только на очной ставке, в его присутствии.

— Нет, так не пойдет, — сказал Данцев. — Сейчас сюда придет следователь, и вы ему расскажете все подробно и без утайки. Надеюсь, вы меня поняли — подробно и без утайки. Что касается очной ставки, то она будет вам предоставлена, если следователь найдет ее необходимой.

Данцев снял телефонную трубку, а я пошел искать Худякова, чтобы рассказать ему о том, как «раскололся» Витков.

Сидя в кабинете Худякова и пересказывая подробности допроса, я почему-то не ощущал удовлетворения от того, что близко к завершению дело, безусловно, самое сложное в моей небольшой еще практике оперативного работника. И наконец понял, почему. Все-таки до самого последнего момента, несмотря на прямые и косвенные доказательства, я верил Куликову.

Было обидно, что Куликову почти удалось провести нас, и хотелось еще раз взглянуть ему в глаза. И желание это было таким нестерпимым, что я позвонил Данцеву.

— Товарищ капитан, вам, наверно, понадобится сейчас Куликов? Пригласить его в отдел?