Трудный поиск

Нина вышла из своей квартиры как раз в тот момент, когда мы собирались нажать на кнопку ее звонка. В руках у нее был увесистый рюкзак.

— Ну что ж. Тем лучше, — сказала она. — Я как раз иду к вам.

В рюкзаке были шерстяные рубашки. Семьдесят пять штук. Ровно половина того, что было украдено в универмаге. Вторая половина.

Нина рассказала, как однажды утром Березов занес рюкзак к ней на квартиру и попросил подержать до вечера. Она не спросила, что в нем и почему он занес рюкзак к ней, а не домой, не такие у них были отношения. Принес — значит, нужно. Но Коля сам сказал ей, что в мешке спортивный инвентарь, выданный на лето его бригаде, но он забыл в гараже ключ от квартиры и возвращаться с рюкзаком обратно ему неохота. Березов обещал зайти вечером, но не зашел. На следующий день его видели пьяным, потом он еще где-то пропадал три дня.

А сегодня Нина узнала, что он арестован, и понесла рюкзак в гараж. Там мешок вскрыли, и выяснилось, что это не инвентарь, а новехонькие шерстяные рубашки. Начальник гаража посоветовал отнести их в милицию. По дороге туда она на минутку забежала домой...

На очной ставке с Ниной Березов подтвердил ее слова, а от себя добавил, что историю с продажей рубашек на вокзале он придумал, чтобы не впутывать девушку в это дело.

— Как бы она доказала, что не причастна к воровству, если хранит краденое? — сказал он, и это были слова того трезвого и когда-то хорошего Березова, о котором не забыл еще старый юрист.

Нина держалась на очной ставке, но, выйдя из комнаты, не выдержала и заплакала.

— Долго мне придется ждать его? — спросила она, всхлипывая.

Но что мы могли ей ответить?!.

Когда увели Березова, Светличный сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Все это очень интересно, но рубашек-то у нас, как говорится, — незаприходованные излишки.

Да, это было похоже на мистику. По словам заведующего отделом, из универмага было украдено сто пятьдесят шерстяных рубашек. Это же подтвердила и инвентаризационная комиссия торга. Ошибки тут быть не могло. Откуда же тогда Кудаков взял свои двадцать рубашек? Купил, как он утверждал, на вокзале? Но у кого, если все сто пятьдесят рубашек нами найдены? Какое он вообще имел отношение к этому делу, если, по словам Березова, в краже участвовало всего два человека — он и Баринов? О Кудакове речи не было.

И все-таки ответы на эти вопросы мы пошли искать к Кудакову.

7

Однако очередной допрос бывшего бригадира нам ничего не дал. Кудаков не знал о тех семидесяти пяти рубашках, которые нам передала Нина, и продолжал упорно утверждать, что «свои» рубашки он купил на вокзале у Березова.

Собственно говоря, мы и не надеялись, что он так просто изменит показания, но хотели предоставить ему еще одну возможность для чистосердечного признания. Однако Кудаков этим шансом не воспользовался, и тогда следователь устроил ему очную ставку с Березовым.

Березов искренне раскаивался в совершенном им поступке, и его показаниям можно было верить.

Кудаков внимательно выслушал Березова, ни разу не перебив его, а затем очень спокойно заявил, что от прежних своих показаний он не отказывается.

— Я не знаю, почему этот человек теперь не узнаёт меня, — нахально сказал Кудаков следователю. — Может быть, ему это невыгодно. Впрочем, я попрошу вас запротоколировать: я опознал предъявленного мне человека, но ручаться, что это был именно он, конечно, не могу. Вот сейчас, после его слов, я внимательно рассмотрел его. Может быть, это был и другой, но, во всяком случае, очень на него похожий. Я бы, пожалуй, не сомневался, что это все-таки один и тот же человек, но ведь он это отрицает...

Кудаков сам запутался в своих словесных излияниях и запутал нас. Но одно нам было предельно ясно — в данный момент мы не располагаем убедительными доказательствами его вины, и до тех пор, пока они у нас не появятся, рассчитывать на добровольное и чистосердечное признание Кудакова не приходится.

Из рубашек, которые Кудаков сдал в комиссионные магазины, три еще не были проданы. На них-то мы и возлагали основные надежды.

Мы со Светличным побывали у директора фабрики «Красная заря».

Светличный показал ему рубашки и сказал:

— Мы знаем о них только то, что они изготовлены на вашем предприятии. Вы бы очень помогли нам, если бы сообщили время их изготовления, базу, на которую они были отправлены с фабрики, магазин, где они были проданы. Мы, конечно, понимаем, что кроме ярлыков эти рубашки не имеют никаких индивидуально-определенных признаков, которые помогли бы вам ответить на наши вопросы. Но, поверьте, нам все это очень важно.

Директор дал команду начальнику отдела сбыта, тот еще кому-то, и через двадцать минут мы получили удивительное сообщение — рубашки, предъявленные нами, в продажу с фабрики не поступали.

— Значит, у вас должна быть недостача? Ведь не мы же изготовили эти рубашки? — спросил я директора.

— Ничего не понимаю. Три дня назад у нас проводилась инвентаризация, которая не обнаружила ни излишков, ни недостачи. Кроме того, если бы какое-нибудь хищение имело место на фабрике, наша охрана что-нибудь да заметила бы.

Начальник отдела сбыта, которого все это касалось больше других, долго обсуждал с директором, каким образом рубашки могли попасть в милицию, а потом сказал:

— Может быть, они ушли с фабрики в обмен на возвращенный брак?!

В двух словах Светличный обрисовал им ситуацию. Услышав фамилию Кудакова, начальник отдела сбыта стал что-то вспоминать, потом вызвал своего заместителя. Заместителю фамилия Кудакова тоже показалась знакомой. Пошептавшись с начальником отдела, он ушел, но вскоре вернулся с папкой, на обложке которой было написано крупными буквами: «Рекламации».

Нужно отдать должное сотрудникам и руководству фабрики: рекламаций у них было мало. Так, например, за последние полгода на фабрику было возвращено всего 35 рубашек. Из них семнадцать Семеновым и Васильевым из Мурманска и три — Кудаковым.

— Мы были очень удивлены, — сказал начальник отдела сбыта, — что такое количество рубашек попало, по существу, в одни руки, ну, всего к трем покупателям, — поправился он. — Тем более, бракованные рубашки. Но так как эти рубашки были все же наши и на их ярлыках стоял штамп фабричного ОТК, а экспертиза дала категорическое заключение, что они действительно бракованные, мы обязаны были заменить их качественными изделиями.

— Я еще тогда вызывал начальника ОТК, — сказал директор, — и сделал ему выговор за то, что его контролеры плохо работают. Он не сумел мне дать никакого более или менее вразумительного объяснения.

— А эти люди, которым вы обменивали рубашки, — спросил его Светличный, — что-нибудь сообщили о себе?

— Кудаков — ничего, кроме того, что попросил прислать ему другие рубашки, а Семенов и Васильев написали, что они — курсанты училища мотористов, скоро уходят в море. Будучи проездом в нашем городе, они купили для своей группы семнадцать рубашек, и все оказались бракованными.

После того как от курсантов Семенова и Васильева мы узнали, что семнадцать обмененных ими рубашек тоже принадлежали Кудакову и что всю эту операцию по обмену он уговорил их сделать за литр водки, мы представили себе в общих чертах всю картину преступления. Нам не хватало только нескольких деталей, но о них рассказал уже сам Кудаков. На этот раз он вынужден был во всем признаться.

Кудаков воровал рубашки из брака, не предназначенные для продажи. Делал он это с помощью своего закадычного приятеля — рабочего фабрики. Если бы они воровали рубашки со склада готовой продукции, охрана бы это рано или поздно заметила. Но брак так тщательно не учитывался.

Изготовить же фальшивый штамп ОТК для такого ловкого преступника, каким был Кудаков, было не слишком сложно. Обмен бракованных изделий на рубашки, действительно прошедшие через ОТК, и последующая их продажа казались ему делом верным и безопасным.

В какой-то мере его погубила собственная болтливость. Однажды он сказал Баринову, что универмаг плохо охраняется.

Если бы Баринов и Березов не совершили кражу в универмаге, может быть, и Кудаков не скоро бы еще был обнаружен. Но в том, что рано или поздно он все-таки попал бы к нам в руки, сомнения быть не может, ибо такова неизбежная участь всех преступников.

Подворотня

1

— Ты у нас самый молодой, — сказал мне заместитель начальника отдела майор Кунгурцев, — вот и пойдешь к мальчишкам.

Только этого не хватало! За несколько лет работы в милиции я уже был и ассистентом хирурга, и поваром, и даже артистом. Я мечтал о настоящем деле, но мне не везло: за два года я не участвовал ни в одном раскрытии мало-мальски серьезного преступления.

— Запомните, — часто говорил нам Петр Иванович Кунгурцев, — милиционер не имеет права мечтать о преступлениях, так же как пожарный о пожарах, а врач о больных.

Он был, конечно, прав. И все же кражи, убийства, насилия случались еще и в нашем районе.

Я мечтал о сложных, запутанных делах, готовился к схваткам с хитрыми, коварными преступниками, а вместо этого возвращал бестолковым матерям потерянные детские коляски, искал украденное с чердаков белье и проверял заявления о ссорах в коммунальных квартирах. И вот опять какие-то мальчишки!

Давно, много лет назад, когда я еще сам был мальчишкой, я оказался случайным свидетелем отчаянной схватки между тремя уголовниками и милиционером, вступившимся за молодую женщину.

Как-то сразу этот человек затмил в моем детском воображении всех книжных героев, которым я до этого поклонялся. Именно тогда я и дал себе слово, что, когда вырасту, буду работать в милиции. Уже гораздо позже, заканчивая школу, я стал мечтать о том, как, придя однажды на очередной вечер встречи школьных друзей, я небрежно скажу ребятам:

— Простите за опоздание, только что задержал опаснейшего преступника...

Теперь же я искал предлога, чтобы уклониться от школьных вечеров.

2

...Это была не совсем обыкновенная квартирная кража, если, конечно, кражу вообще можно считать обыкновенным явлением.

Вор унес несколько хрустальных ваз, пятьдесят рублей, тоненькое, старинной работы золотое колечко с топазом и отрез синей шерсти на платье — всего на сумму сто восемьдесят пять рублей, как аккуратно подсчитал оперативный уполномоченный старший лейтенант Лавриков.

Но ущерб, нанесенный хозяйке этих вещей — пожилой, недавно овдовевшей женщине, Лидии Васильевне Парадиевой, не ограничивался сосчитанной Лавриковым суммой. То, что вор не смог унести с собой, он постарался испортить: разбрызгал чернила по стенам и мебели, разрезал на куски перочинным ножом огромный персидский ковер, покрывавший весь пол от двери до пианино у противоположной стены, нацарапал длинное замысловатое ругательство на полированной дверце серванта.

Такое странное поведение вора поставило в тупик оперативного работника Лаврикова.

Наглость преступника проявлялась еще и в том, что кражу эту он совершил в середине воскресного дня, всего за час с небольшим, точно уложившись во время, которое потребовалось Парадиевой, чтобы выйти из дома, купить в гастрономе картошки, хлеба и подсолнечного масла и вернуться обратно.

Лидия Васильевна не понравилась Лаврикову. И больше всего его раздражало в Парадиевой то, что она отчаянно торговалась с ним при оценке украденных у нее вещей, как будто он был не оперативным уполномоченным отдела милиции, а агентом по страхованию имущества. Лаврикову даже пришло в голову, что у такой неприятной женщины наверняка должны быть враги и что один из них и забрался к ней в квартиру.

Эта версия могла бы заодно объяснить, почему вор тратил дорогие для него минуты на то, чтобы испортить ковер и мебель.

— Если не враг, — объяснил Лавриков свою мысль Парадиевой, — то из тех, с кем у вас, скажем, неважные отношения.

Лидия Васильевна пожала плечами:

— Мне это неизвестно. Есть несколько человек, с которыми я состою, если можно так выразиться, в служебном конфликте. Но это же не причина для того, чтобы резать мой ковер или царапать полированную мебель.

Она подумала еще немного и добавила:

— Кое-кто, конечно, завидовал моей обстановке.

Она горделиво обвела рукой свою комнату, тесно, не по-современному заставленную тяжелой, громоздкой мебелью.

— В особенности старший брат моего покойного супруга, — продолжала Парадиева. — Он даже осмелился заявить, что я ускорила смерть мужа, заставляя его слишком много работать на эту «проклятую мебель».

— Так, может быть, он и побывал в вашей квартире, пока вы ходили в магазин? — спросил Лавриков.

— Он слишком стар для этого, да, кроме того, он уже месяц лежит в больнице.

— А кто мог знать, что вы идете в магазин и это займет у вас не меньше часа? Кстати, где в тот день были ваши соседи?

— Я была одна. Соседи на выходной уехали за город. А догадаться о том, куда я пошла, было не так трудно по моей продуктовой сумке. Магазин наш на ремонте, и за продуктами приходится ходить довольно далеко. По воскресеньям там бывают очереди, так что меньше чем за час никак не управиться.

— Так... — задумчиво протянул Лавриков, — Это известно своему, живущему где-то здесь.

— Кто же мог видеть меня, когда я выходила из дома? — размышляла вслух Парадиева. — И при этом еще знать, из какой я квартиры и что соседи за городом? На лестнице я ни с кем не встретилась, во дворе... постойте, — мальчишки. Конечно, мальчишки! Они всегда толкутся в нашем дворе, У них здесь что-то вроде штаб-квартиры...

— Это — мальчишки, — сказал Лаврикову присутствовавший при разговоре усатый дворник Максимов. — Черт бы их побрал! И что мы только ни делали, чтобы отвадить их. Даже скамейки пробовали убирать — не помогло. Собираются у нас всякие проходимцы со всей улицы. И чем им только наш грязный двор так приглянулся?

От дворника немного пахло водкой, и, стыдясь оперативного уполномоченного, он говорил в сторону, стараясь не дышать на него:

— Я их гоню, а они только смеются надо мной. И в карты они здесь играют, и песни неприличные поют...

Он хотел добавить, что и водку пьют, но потом решил эту тему не затрагивать.

3

...Выполняя задание Кунгурцева, с тортом и букетиком фиалок я вхожу во двор дома, где живет Парадиева. Мрачный, затхлый, полутемный колодец. Солнце спускается сюда не часто, и лужи здесь почти никогда не высыхают. Три чахлых деревца бессильно опираются на колышки, вбитые кем-то наспех и неумело. Посредине двора — грубо сколоченный, врытый в землю стол. Очевидно, поставили его сюда по инициативе доминошников. Но сейчас на нем пятеро подростков ожесточенно режутся в карты. Я бросаю на них безразличный взгляд и подхожу к ближайшей парадной. Номера квартир снаружи стерлись от времени, и я не могу определить, здесь ли живет девушка, к которой я пришел в гости. Кроме ребят, играющих в карты, во дворе никого нет, и я просто вынужден обратиться к ним за помощью.

— Где здесь десятая квартира?

Ребятам явно не до меня, и мне приходится повторить вопрос.

Наконец один из них, с огромной огненно-рыжей шевелюрой, не принимающий участия в игре, удостаивает меня ответом:

— Вон на той лестнице, на четвертом этаже.

Через пять минут я возвращаюсь обратно. На лице у меня написано огорчение.

— Не повезло, — говорю я рыжему пареньку. — Ее нет дома.

— Подождите, придет, куда она денется, — не слишком вежливо отвечает он мне, не отрывая взгляда от игры.

Это как раз то, что мне нужно. Я сажусь на край скамейки и вынимаю газету.

Мне двадцать четыре. Им — по шестнадцать-семнадцать. Не такая уж и маленькая между нами разница: в этом возрасте ведь каждый год имеет значение. Но мне нужно найти с ними общий язык. Я обязан это сделать, иначе не выполню задание Кунгурцева. А какое, собственно, задание он мне дал?

У нас нет серьезных оснований считать, что кражу в квартире Парадиевой совершили эти подростки. В принципе, конечно, такое могло случиться, но ведь никто из высказавших это предположение не смог представить в его защиту ни одного мало-мальски убедительного довода.

Поручая мне проверить версию с мальчишками, Кунгурцев сказал:

— И, кроме того, если эти предоставленные самим себе ребятишки еще не воры, то они могут ими стать. Посмотри, что можно для них сделать.

Когда я был таким, как они, я удивлялся взрослым, которые не могли понять меня и моих приятелей. Мне казалось, что через много-много лет, даже в пятьдесят, я сумею остаться своим в любой компании мальчишек. Увы, это оказалось одним из многих моих заблуждений. Сейчас мне двадцать четыре, и я не представляю себе, о чем могу разговаривать с этими ребятами, такими, каким я был сам всего восемь лет назад.

На первый взгляд они очень похожи друг на друга. Все юные, вихрастые, задорные. Но стоит немного к ним присмотреться — убеждаешься, что они очень разные. Разные по манерам, поведению, по тому, как играют в карты и даже по тому, как к ним относятся остальные.

Вот, например, коротышка в голубой бобочке на «молнии». Ребята относятся к нему пренебрежительно. За десять минут, что я здесь сижу, никто ни разу не обратился к нему по имени. Играет он очень осторожно, даже трусливо и все-таки проигрывает. Игра идет на деньги. Когда он выигрывает, то смеется визгливым, бабьим смехом. Но смеется он все реже и реже, потому что играть ему больше не на что.

А вот имя, которое здесь произносится чаще других, — Сашка. В игре одновременно могут участвовать только двое. Партнеры его постоянно меняются. Сашка же все время в игре. Он играет легко, весело, без всякого напряжения и все время выигрывает. У него неправильные черты лица, прилизанные волосы, мелкие зубы. Он веселый, но недобрый и, как мне кажется, очень жадный. В игре его интересует возможность легко заработать деньги. Когда коротышка в бобочке, проиграв все, пытается играть в долг, Сашка так цыкает на него, что тот в страхе пятится.

Игра кончилась. Стемнело. Уже трудно различать карты, да к тому же Сашке больше не с кем играть. Рыжего Павла, который объяснил мне, на какой лестнице квартира десять, карты совсем не интересуют. У него хорошее, интеллигентное лицо. Время от времени он вдруг задумывается, смотрит куда-то на стену дома, как будто видит там что-то, недоступное другим.

Игорь, как мне кажется, здесь главный. Он и больше, и, видимо, сильнее любого из них. И Сашка просто боится у него выигрывать. А тот тоже не рвется в бой.

Закончив игру, Сашка берет в руки гитару, проверяет большим пальцем, как натянуты струны, и передает ее Игорю. Игорь обводит взглядом присутствующих, выясняя, готовы ли они слушать его, и поет довольно приятным, немного вибрирующим голосом:

Не жди меня, мама, Хорошего сына, А жди меня жулика, вора, Меня засосала болотная трясина...