Вадим Козин: незабытое танго

Анатолий Беляев[32]:

Свернув от драмтеатра в сторону, мы то и дело перепрыгиваем через ямы и канавы перерытых дворов. И вот пятиэтажный блочный дом номер 1 в Школьном переулке, воспетый в одной из песен его знаменитого жителя. Тесная лестница, 4-й этаж. Посредине двери небольшая медная пластина: «В. А. Козин». Нажимаем кнопку новомодного, с переливом, звонка. Но дверь не заперта. Она всегда открыта. Одинокий хозяин рад всем своим многочисленным гостям. «Заходите, заходите», – слышим дружелюбный голос.

Анатолий Беляев

Мы с администратором местной филармонии застали Козина увлеченным игрой в шахматы с молодым человеком в морской форме (он вскоре ушел). На полную катушку включен радиоприемник: «Голос Америки», который в Магадане поймать едва ли не легче, чем Всесоюзное радио, передает последние известия. Хозяин квартиры в шлепанцах, темно-синем тонком свитере, черных помятых джинсах. Острый взгляд голубых глаз, небольшой орлиный нос с резко обведенными ноздрями, крупная голова, седина на висках. Узкая маленькая передняя, где могут вплотную друг к другу стоять только два человека, дополнительно сужена полками от пола до потолка с вырезками из газет и журналами. Полки заслоняют и почти все стены единственной комнаты метров пятнадцати. Слева у двери старенькое пианино «Красный Октябрь» – однако хорошо настроенное, как я потом убедился. Большой довоенный микрофон неуклюже нависает над клавиатурой, в углу – два магнитофона старинной марки «Маг-8». Повсюду фигурки кошечек из картона и фаянса, на перевернутом белом горшочке бюст Пушкина. Высоко в «красном углу» – иконка Скорбящей Божьей Матери. Весь подоконник в несколько ярусов заставлен горшками с цветами и зеленью. Справа – небольшая тахта, в головах – телефон на полке. Здесь же – портрет Достоевского из какого-то журнала. Под стеклом письменного стола множество фотографий.

– На фото в центре, – показывает Козин, – Тамара Церетели. Она была, считаю, лучшей исполнительницей цыганских романсов. Удивительный талант, большой души человек. А вот я – когда был в зените славы. – С фото на меня смотрит молодцеватый мужчина в модной шляпе. Рядом – мать Козина, Варвара Васильевна, из рода цыган Ильинских. – По линии матери мне приходятся родней цыганские семьи Дулькевичей, Маштаковых, Шишкиных, Соколовых, Вяльцевых, – рассказывает Вадим Алексеевич, – а по линии отца – Каширины: те самые нижегородские мещане, что дали миру Максима Горького. Моя родственница, кстати, была замужем за поэтом Демьяном Бедным.

На столе тем временем появляются бутылка сухого вина, чай и кое-какая закуска. Козин продолжает:

– Да, какие певицы были! Тогда умели чтить женщин, ценить и красоту, любить, и они были тоге достойны. А сейчас… Старинные русские песни забыты. Я старался познать истинно народную манеру, изучал песни многих областей, тамошний выговор. – Козин подошел к пианино, спел, словно разминаясь, несколько шутливых куплетов и резко обернулся к нам: – Хотите, я вам спою старинные цыганские романсы? Вам не будет скучно? – Он снова поворачивается к клавиатуре, включает магнитофон и нажимает кнопку записи. После паузы бесстрастным голосом произносит: «Магадан, август 1969 года, посмертный архив». Стало как-то не по себе. Но так хорошо знакомый голос, пусть и в полдыхания, повествующий о потерянной любви, об ушедшей весне, увядших цветах, тут же заставил забыть обо всем…

Чай давно остыл, пришлось его подогревать. На столе появляются варенье, халва и сдобные булочки. Разговор продолжается.

– Как обидно, что вы не приезжаете с концертами «на материк», – говорю я Козину.

– Я никому не нужен, и всё то, что пою, никому не нужно, – вздыхает он и вдруг взрывается: – Такая злость берет, когда слушаю всех этих современных певцов! Какая пошлятина! Жесты, вихляния, а за этим – пустота. Они не понимают, что поют и зачем. Только развращают народ… И вот представляете, приеду я – и будут смотреть на меня, как на ихтиозавра. Мне это не нужно.

Но тут же с удовольствием показывает маленькую программку Ленинградского театрального музея, где значится: такого-то числа – прослушивание записей Вадима Козина.

– Все-таки не совсем забыли… А может, послушаем кое-что из моих старых записей?

Он долго перебирает на полке бобины с пленками и наконец ставит одну из них на магнитофон. «Милая», «Прочь печаль», «Колечки бирюзовые», «Пара гнедых». Яркий, красивый, звонкий тембр, теплое и искреннее пение словно возвращают в далекие десятилетия.

– Вот был же голос, – с горечью и гордостью говорит Козин. Слушая, он шевелит губами, как бы подпевая себе. – Вот так эти песни и надо петь…

Мы снова возвращаемся к чаю, уже окончательно остывшему, и продолжаем беседу. Через некоторое время чувствуем, что хозяин устал.

– На днях порезал большой палец, открывая консервную банку. Вышло, наверное, полстакана крови. До сих пор кружится голова, – объяснил он.

Расставаясь, мы договорились встретиться завтра. Козин обещал переписать для меня несколько своих вещей. На следующий день я явился с портативным магнитофоном, бутылкой водки и какими-то консервами. Козин принял меня так же радушно. Без лишних слов начал возиться с записывающей техникой, даже подвинул для удобства свой тяжеленный «Маг-8». Но, как ни манипулировал проводами, кнопками, рычажками, ничего не получалось. Я сидел расстроенный, и он это заметил.

– Знаете что, – предложил он. – Давайте я напою вам несколько песен на свой магнитофон!

Через несколько минут всё было готово к записи. Вначале почти после каждой песни Козин вскакивал и с беспокойством спрашивал:

– Ну как, пойдет? Нравится? – Постепенно «разогревшись», практически без пауз записал целую сторону пленки!

Открутил назад, стал слушать. Поморщился:

– Это не получилось, – а в удавшихся, с его точки зрения, местах удовлетворенно молчал. – Я только начал распеваться, – признался певец. – Обычно на концертах публика распалялась вместе со мной… Знаете, ведь вначале я записал вам несколько романсов, которые еще никому не пел. Я над ними только работаю… Ну что бы вы хотели послушать еще?

Он отдыхает несколько минут, отпивает немного водки – и снова садится к пианино. Взяв несколько аккордов, и, стремительным пассажем пробежавшись по клавиатуре, вдруг поворачивается ко мне:

– Скажите, почему мои коллеги в телепередачах только открывают рот, а прокручивают свои старые записи? Это же сразу видно – профанация! Лучше и честнее спеть своим сегодняшним голосом, какой он есть. И почему они не переосмысливают с годами свои песни, не мудреют? Я не пою свои вещи так, как в 30-летнем возрасте. – Замолчав и, видимо, погрузись в воспоминания, он неожиданно предлагает прослушать один из самых своих замечательных романсов – «Осень». – Конечно, голос не тот, ну что ж, – как бы извиняется Вадим Алексеевич и, перевернув пленку на вторую сторону, снова включает запись. Он уже распелся, чувствует себя уверенно – и, что удивительно, голос помолодел, вновь обрел особые краски и только ему свойственную теплоту, которая так волновала в былые годы слушателей. Временами казалось, что Козин забыл и обо мне, и о том, что он не во фраке на эстраде, а в шлепанцах у себя дома, что ему внимают только многочисленные кошечки-фигурки да единственный живой поклонник… В коротких паузах торопливо бросает мне, чтобы не потерять темп:

– Вот этого вы тоже не слышали… А эти два романса я посвящаю горячо любимой Тамаре Церетели…

Певца уже не остановить. Кажется, это пение может оборвать только конец пленки или самой жизни…

♦ Эдвин Поляновский:

Хозяин собой не очень занят, больше – кошками, их две, одну когда-то подобрал больную, другую – побитую, обе брошенные. Сейчас крупные, ухоженные, красивые. Точнее, одна кошка – Чуня, а другой кот – Бульдозер. «Мои дети», – говорит старик. Он накрывает им стол рядом с собой, – вместо скатерти стелет на ящик свои старые афиши, – они даже едят по-человечески: из мисок лапами берут в рот. – Ночью Бульдозер меня во сне двумя лапами обнимет, а передними в грудь толкает: места ему, видите ли, мало. Они так привыкли ко мне. Они, наверное, думают, что я тоже кошка.

Когда старику грустно, он, отрешившись, обхватив голову руками, = сидит за столом. Сзади, на крышке пианино, устраивается Бульдозер и тихо трогает лапой плечо старика. Чтобы он очнулся, не грустил.

Когда-то у Бульдозера был прообраз. Где бы ни выступал певец – на фронте или в тылу, перед рабочими или руководителями держав, – он ставил рядом с собой на рояль маленькую резиновую серую кошку. Ни единого концерта не состоялось без этого талисмана. О причуде певца знал весь мир.

♦ Михаил Гулько[33]:

На Колыме нас встречало руководство Магаданской филармонии, и кто-то предложил:

«Хотите навестить Вадима Козина?» Конечно, я хотел увидеть Вадима Алексеевича, этого легендарного мастера эстрады, чьи песни помнил с детских лет. И мы отправились в пятиэтажку, стоявшую в центре города. Он квартировал на последнем этаже. Нам открыл небольшого роста седой пожилой человек в ярко-синей водолазке, обхватывающей горло по самый подбородок. Мне еще подумалось, что он скрывает там какие-то шрамы или след от веревки. Вся комната была завешана плакатами с изображением кошек, а эти «милые» создания бродили по дому целыми стаями. Козин производил впечатление человека довольно строгого, слегка раздражительного. Но позже оттаял. Мы достали принесенное с собой сухое вино, сыр. Вадим Алексеевич предложил послушать что-то из своих новых записей.

Михаил Гулько (слева).

Репетиция ресторанного оркестра. 1960-е

Подошел к магнитофону, достал катушку и, нажав клавишу воспроизведения, вернулся к столу. Вдруг из динамиков послышался его голос: «Прости меня, Господи! Я ухожу от вас, не поминайте лихом…» Козин перепутал ленту и случайно включил запись своей прощальной речи. Наверное, собирался когда-то покончить жизнь самоубийством. Поняв ошибку, хозяин спохватился, быстро выключил аппарат и уселся за пианино.

«Осень, прозрачное утро…» – начал он с места в карьер. Едва зазвучал этот незабываемый голос, мы позабыли об инциденте и начали внимать Вадиму Алексеевичу, а он продолжил домашний концерт и исполнил свои песни: «Весенний вальс», «Магаданский ветерок», «Магаданские бульвары».

Насколько я знаю, в гастрольные поездки по стране ему выезжать запрещалось.

На великого певца власти распространяли некую «черту оседлости». Правда, на Камчатку вместе с труппой Магаданского театра Козин заглядывал.

Позже к нему приезжал Иосиф Кобзон с группой артистов. Кобзон позвал Вадима Алексеевича вернуться, так сказать, на «большую землю», но услышал отказ…

♦ Михаил Шуфутинский[34]:

Мне довелось два раза встретиться с Вадимом Козиным. Первый раз «мэр города» Жора Караулов, – второй мэр, подпольный, – говорит: «К Козину пойдем?» Для нас Козин был огромный авторитет. Ссыльный к тому же. Пришли мы к нему домой. Он жил в плохой двухкомнатной квартирке в «хрущевке», тесная, кошек штук десять там было. Что запомнилось? Стеллажи книг и стеллажи общих тетрадей. Он спросил нас кто мы, откуда. Я ответил, что музыканты из ресторана «Северный». На что он говорит: «Ресторан – это да-аа! Ведь раньше вся эстрада пела в ресторанах, а в филармониях кто выступал? Квартеты, хоры. А мы все в ресторане, самая лучшая работа в ресторанах». У него было пианино, рояль негде было поставить. Козин нам поиграл, но, видимо, к тому моменту он уже был слегка не в себе, потому что спел нам песню о Ленине, «Магаданскую сторонку».

Вадим Козин и Михаил Шуфутинский. Магадан, 1993

Такой патриотический репертуар. А потом я ему говорю: «А что у вас в этих тетрадях?» Я знал, что он собирает некрологи, которые печатают в газетах, и вклеивает их в тетрадки. Так вот, Вадим Алексеевич Козин коллекционировал некрологи. Вторая встреча произошла во время моих гастролей в 1990 году. Конечно, он меня не узнал, ему было много лет, под девяносто, наверное. Он жил в другом доме, но тоже без лифта, на пятом или шестом этаже. Там было две квартиры. В одной из них жила его сестра, которая за ним ухаживала, а вторая, двухкомнатная, была его творческим салоном[35]. В комнате стоял красный рояль, подаренный ему Кобзоном. Мы с ним играли на нем, пели вместе. Жаль, никто не снимал это на пленку…

♦ Борис Носовский[36]:

Июнь 1985 года. В Магадан я приехал на гастроли с театром из Комсомольска-на-Амуре. Из аэропорта в город автобус вез по Колымскому тракту. Я невольно вспомнил все, что знал о Колыме, и о дороге, что построена, как говорили, на костях заключенных, и песню «Запомнил я Ванинский порт». Но никак не мог предположить, что в этом суровом (во всех отношениях) крае я встречу Вадима Алексеевича. Нас познакомили в магаданском отделении театрального общества.

Через несколько дней наших гастролей мы случайно встретились на улице. Поговорили. Не знаю, чем было вызвано такое теплое отношение ко мне, только мы с женой получили приглашение прийти к нему домой в гости. Вот мы и пришли в однокомнатную «хрущевку», в которой последние сорок лет жил один из самых известных эстрадных певцов России. Вадим Алексеевич выглядел очень элегантно: белая рубашка, галстук и, главное, красивый меховой жилет (кажется, из нерпы). На столе было приготовлено роскошное чаепитие. Вадим Алексеевич рассказал, что как раз получил посылку из Москвы от своих поклонниц. Московские сладости, полки с книгами, стеллажи с газетными вырезками, фортепиано, старый проигрыватель, игрушечные кошки и кошечки, кошки на рисунках, фото да еще три кошки, бегающие по дому, с которыми хозяин был так любезен (о кошках он мог говорить долго)… Всё это моментально стало своим, давно знакомым, по-домашнему приветливым и теплым. И, что самое главное, отсутствие какой-либо позы, апломба, деланной простоты и снисходительности величия. Рядом с нами был человек, для которого необходимо было общение с почти незнакомыми людьми. Позже я узнал, что отзывчивость и жажда общения были главными в жизни этой удивительной личности. Мы знакомились с фотографиями тех, кто, будучи в Магадане, навещал В. Козина: Е. Евтушенко, О. Лундстрема, Б. Штоколова, Г. Жженова, С. Юрского, артистов Театра сатиры. Я знал, что каждый человек, приезжавший в Магадан, считал своим долгом и честью встретиться с выдающимся артистом.

Вадим Алексеевич был в хорошем настроении, ему сообщили, что в США вышел большой диск с его песнями. Естественно, от чаепития перешли к музыке. Мы попросили Вадима Алексеевича спеть «Осень». Он сел за фортепиано и спел под собственный аккомпанемент. Я спросил, сочиняет ли он сейчас. Козин ответил утвердительно и спел один из романсов, сочиненных недавно, кажется, на стихи поэта Дементьева. Мне тогда показалось, что есть какое-то несоответствие между стихами и музыкальными интонациями романса, но вслух не сказал. Не потому, что боялся обидеть автора. Я был поражен красотой и тембром голоса Козина. Это завораживало, вызывало такой восторг – словами, пожалуй, совру, это надо слышать и чувствовать. Как будто бы ему еще не исполнилось 80 лет. Козин обладал необычным по красоте голосом, в котором слышались и русская удаль, и щемящая цыганская тоска.

Потом Вадим Алексеевич попросил меня сыграть что-нибудь свое. Не помню, что именно я играл и пел, помню, что по настроению мне хотелось спеть что-то грустное, про любовь и разлуку.

В тот вечер мы много смеялись. Козин рассказал эпизод, благодаря которому он переехал в Москву. Певец со стажем Никифоров, с которым Козин вместе работал в Ленинграде, получал такую же зарплату, как и молодой певец. Недовольный этим фактом, Никифоров потребовал у дирекции повысить ставку, иначе он уволится. Ему повысили ставку. Козин решил последовать примеру коллеги и написал такое же заявление. Его уволили. После этого ничего не оставалось делать, как собрать вещи и уехать в поисках удачи в Москву.

В Москве в ЦПКиО руководителем оркестра работал Аркадий Покрасс, который раньше знал Козина. Он рекомендовал молодого певца с чарующим голосом директору парка. Вадима Алексеевича приняли. На следующий вечер Козин вышел на сцену Зеленого театра. Он исполнил «Калитку» и «Меж высоких хлебов» – красивые русские песни, редко исполнявшиеся в концертах и потому мало знакомые столичной публике. Успех превзошел все ожидания. Вскоре Козин начал петь сольные концерты: без микрофона и усилений техники он исполнял до сорока песен за вечер.

Вадим Алексеевич извинился, набрал по телефону чей-то номер. Дозвонился, попросил кого-то прийти сейчас же к нему с фотоаппаратом, так как у него в гостях удивительно хорошие люди. Без сомнения, мы взаимно понравились друг другу, хотя в оценках и мнениях сходились не во всем (говорят, что Козин не очень жаловал людей, которые не разделяли его взглядов). Пришел симпатичный мужчина лет тридцати пяти, по фамилии, кажется, Костырин. Как мы поняли, он был одним из ближайших друзей Вадима Алексеевича. Он нас фотографировал, за что ему и сегодня большое спасибо, иначе не было бы таких дорогих для нашей семьи снимков. Как-то после спектакля мы провожали чету Костыриных домой. Они указали нам на одно здание:

– Вот здесь, на втором этаже, третье окно от угла, сидел Вадим Алексеевич. Только вы не останавливайтесь, – они почему-то попросили, чтобы мы открыто не проявляли своего любопытства.

В этот вечер Вадим Алексеевич не сетовал на свою судьбу, не обвинял тех, по чьей вине он попал в Маглаг. Больше рассказывал о своих концертах, переполненных залах, курьезных случаях.

Поздно вечером мы уходили от Вадима Алексеевича. А уходить не хотелось. Для наших детишек (они остались в гостинице) Вадим Алексеевич передал сладости и красивый пакет супа с шампиньонами (в Магадане это был редкий деликатес).

Мы договорились о встрече. Вадим Алексеевич записал свои координаты (прямо на ходу) на бумажной салфетке. К сожалению, больше нам не посчастливилось встретиться с Козиным, так как внезапно пришлось уехать с гастролей на несколько дней раньше.

♦ Эдуард Асадов[37]:

В сталинские годы он был репрессирован по идиотскому обвинению и осужден на восемь лет лагерей. Это было в 1944 году. В том самом году, когда у меня было горе: я был ранен в боях за освобождение Севастополя. Я был моложе Вадима Алексеевича на двадцать лет. Мы ни разу с ним не встречались, но многие годы нас связывали очень добрые, дружеские отношения. Моя жена Галя в ту пору мне еще официальной женой не была, но близким человеком – безусловно.

Эдуард Асадов

Так вот, Галина Валентиновна как мастер художественного слова была с гастрольной поездкой в Магадане. И там ей сказали, что Вадим Козин поет несколько песен на мои слова. Ее это заинтересовало, и она посетила Вадима Алексеевича, который встретил ее очень сердечно. Галя сказала ему, что через две недели мне будет сорок лет. Первый юбилей. И Вадим Алексеевич наговорил на пленку для меня очень светлые слова и спел песню, автором которой был сам, на стихотворение «Ее любовь». И вот Галя, придя ко мне в день рождения, предложила поставить пленку на магнитофон. И каково же было мое удивление, когда я услышал все, что сказал мне Козин, и все то, что он спел! Вот так и завязалась у нас дружеская переписка. Когда ему исполнилось семьдесят лет, я послал ему вместе с телеграммой теплые стихи, и он отпечатал их на пригласительном билете по случаю своего юбилея. И прислал мне один такой билетик. А потом он прислал мне целых две кассеты своих песен с веселыми комментариями, а в конце, поздравляя меня с пятидесятилетием, спел веселый цыганский тост. Есть такой тост, когда цыгане приветствуют гостя и предлагают поднос с чаркой вина, а он кладет на него ассигнацию. И вот Вадим Алексеевич лихо и озорно спел мне этот тост, где есть слова:

…Выпьем мы за Эдю, Эдю дорогого,И пока не выпьем, не нальем другого!..

У меня до сих пор хранится эта пленка. А еще лежит в коридоре, на полке осенняя фуражка из меха нерпы, которую прислал мне Вадим Алексеевич. И хотя прошло уже немало лет, фуражка эта прекрасно сохранилась и я по-прежнему надеваю ее в осенние дни.

У Вадима Алексеевича есть цикл песен на стихи Эдуарда s Асадова. Накануне пятидесятилетия поэта Козин узнал, что тот сильно заболел. И вот маэстро, которому уже тогда было за восемьдесят, записал на кассету все свои асадовские песни и выслал ему. Через некоторое время пришло письмо, где есть такие строки: «Моя жизнь не была усеяна розами, в ней было много страданий, но, поверьте, я плакал редко. А вот Ваш голос, Ваше искусство, Ваш подарок выбил-таки из моих незрячих глаз, а может, и из самой души “скупую мужскую слезу”. Спасибо Вам, Вадим Алексеевич, за песни, за Ваше искусство, за то, что Вы есть! Дай Вам Бог здоровья. Ваш Э. Асадов».

♦ Анатолий Костырин:

Вадим Алексеевич Козин узнал о том, что в Америке выпускается его пластинка, где-то в 1984 году. Тогда его поклонники-моряки, которые часто к нему приходили к нему, привезли небольшую вырезку из эмигрантской газеты. В этой вырезке было написано, что впервые на долгоиграющем диске знаменитый внук Вари Паниной и достойный продолжатель ее традиций в цыганской песне Вадим Козин исполняет свои знаменитые романсы. Он, конечно, встрепенулся и был изумлен, что вот в Советском Союзе, несмотря на все требования, просьбы, обращения многих его поклонников, никак не пробивается ни одна его пластинка, а где-то в Америке их издают и даже пишут об этом газетах. Он загорелся достать эти диски. Но как? К счастью, у него в Германии жила давняя поклонница Алиса Новацкая. Она слышала его девчонкой, еще до войны, когда Козин гастролировал по Украине, а потом, во время оккупации Харькова, была вывезена немцами в Германию и там волею судьбы осталась. В начале 80-х она как-то разузнала, что он живет в Магадане, и к тому времени уже наладила с ним хорошую переписку. Иногда высылала ему какие-то приятные мелочи: чай, сладости, одежду… Именно Алиса нашла возможность приобрести эти пластинки через своих знакомых в Америке и выслала ему.

Через некоторое время приходит ему посылка, а там две пластинки. Он обрадовался очень. Очень. Но о прошлом не забывал. Обрадованный, сразу первую пластинку понес в КГБ спросить, можно ли пользоваться этой пластинкой, чтобы они рассмотрели и дали, значит, разрешение. Чекисты, конечно, особого значения этому не придавали, но из уважения сказали: хорошо-хорошо, Вадим Алексеевич, мы проверим. Он им оставил на неделю, потом вернули ему. Так он несколько раз заходил в магазин «Мелодия». Там был отдельчик в магазине, где можно было записать на кассету какие-то вещи музыкальные или прослушать пластинку, которую хочешь купить. И вот он придет в этот магазин и просит работников проиграть пластинку: «Мне тут что-то прислали, так как у меня нет проигрывателя, я не могу послушать, что тут записано…» Ну, это притворство было всем понятно, тем не менее надо было видеть, как он радовался и слушал свои пластинки на электропроигрывателе.

♦ Рудольф Фукс[38]:

…Мы очень любили песни Вадима Козина, но о его судьбе в 1980 году было толком ничего не известно. Преданной поклонницей таланта певца была и первая хозяйка русской фирмы грамзаписи «Кисмет» Анна Дмитриевна Корниенко. В далеких 40-х годах они напечатали даже пару его дисков на 78 оборотов, куда вмещалось всего несколько композиций. Передавая мне дела компании, она взяла с меня слово: непременно издать диск-гигант Вадима Козина. Обещание я сдержал. Для первой пластинки исходники отыскались с трудом. Удалось найти только старые записи довольно плохого качества, но диск я сделал.

Вадим Козин – обложка пластинки фирмы «Кисмет»

К тому моменту Анна Дмитриевна, тяжелобольная, лежала в госпитале. Никогда не забуду того дня и ее благодарного взгляда в тот момент, когда я протянул ей новенький альбом. Она бережно взяла его и спрятала под подушку. Не могу… Каждый раз это воспоминание вызывает у меня слезы на глазах… До выхода второй пластинки моя благодетельница не дожила… Но мы сделали прекрасный диск, я назвал его «Последний концерт». Оригиналы для выпуска удалось приобрести у одного мужичка, эмигрировавшего в Штаты из Сочи, где он много лет держал студию звукозаписи. В хрущевскую «оттепель» Козина ненадолго отпустили с концертами на «Большую землю», в одну из таких поездок, в 1958 году (по словам обладателя пленки), Вадим Алексеевич и напел под аккомпанемент фоно эту программу. Эта пластинка добралась до «магаданского затворника», и году в 1984-1985-м мне попалась советская «Литературная газета» со статьей Бориса Савченко, посвященной Козину. На фото к материалу Вадим Алексеевич держал в руках новинку, а подпись гласила: «Благодаря этой пластинке обо мне снова вспомнили…» Меня невольно охватила гордость – приятно сознавать, что занят благим делом…

♦ Лиана Слепцова[39]:

Когда я въехала в эту квартиру и увидела на соседней двери табличку: «В. А. Козин», то, говоря попросту, обалдела! Ну, и по-женски, просто по-человечески, решила помочь, скрасить, как говорится, его быт. Но не так-то просто это оказалось! Гордость дьявольская у старика! А песни Козина я помню еще с детства, да и вся юность прошла под его песни, мы под них танцевали, влюблялись. «Осень», «Дружба». И вот у человека с таким голосом оказался такой характер! Ну никакую помощь не приемлет! А ведь сами видите, как живет. Но еще не родился тот мужчина, которого бы женщина не перехитрила, будь он хоть и великий артист!

Я согласна переехать. Единственное мое условие: предоставить равноценную квартиру, а мне предлагают у черта на куличках и без телефона. Я в принципе не против переезда. Но пока все на точке замерзания, я даже ответа на свое заявление не получила. А чего еще от наших властей ждать? Да бог с ними. Пока я здесь живу, хоть Вадим Алексеевич присмотрен.