Помоги проекту - поделись книгой:
Мы сидим в его квартире, на четвертом этаже, без лифта. Маленькая, темная квартира петербургского старьевщика. Все пылится, ветшает, рассыпается: старые концертные афиши, на которых певец – молодой, могучий; дореволюционного издания ноты романсов с именами полузабытых авторов; старинные энциклопедические книги по истории цыганских и русских романсов; фотографии Вари Паниной, Анастасии Вяльцевой, Юрия Морфесси, Веры Холодной, отца и матери. Порядок здесь навести невозможно: пианино занимает чуть не полкомнаты. Над пианино – большой тяжелый микрофон еще военных времен, который присоединен к такому же старому магнитофону. Лежат на полке и две американские пластинки с его песнями, старику прислали их года три назад, но он еще не слушал их: нет проигрывателя. А магнитофонные записи, все, что напел он за свою жизнь и что удалось сохранить, – все то невосполнимое, чему завтра не будет цены, все это лежит у него на кухне (в комнате не уместилось) – преет, рассыхается, умирает.
Он читает всю центральную прессу, выписывает также молодежные газеты всех республик (по ним следит за современной эстрадой), иногда приобретает что-то из музыкальной литературы. На день, я подсчитал, у него остается в среднем по два рубля – на еду и одежду.
В середине дня мы выходим в магазин, он берет масло, хлеб. «Рубль сорок с вас», – объявляет кассирша. Старик протягивает ей рубль и отдает кошелек: «Возьми сама, я плохо вижу». – «Вот видите, – кассирша показывает монеты, – сорок копеек беру». – «Ишь ты, взяла восемьдесят, а говорит, сорок», – лукаво ворчит старик, все вокруг смеются, кассирша улыбается, он, довольный, отходит. Потом ставит на прилавок бутылки из-под молока, продавщица дает ему рубли, мелочь. «Да отстань ты от меня со своей мелочью», – старый петербургский аристократ отворачивается и идет к выходу.
Его любят здесь все. И за бывший голос, и еще больше – за обаяние и беспомощность.
♦ Вадим Козин:
«Последний раз» – это старинный романс (слышали бы вы, уважаемые читатели, как он произносит это слово! – Э. П.), музыка Прозорова, а не Прозоровского, учтите! Прозоров еще до Прозоровского был. А слова сейчас и не припомню… Вот только: «Последний раз дохнул на клены ветер…»
«Осень» всегда в концертах просят. А судьба ее, можно сказать, трагическая, то есть не песни, а автора слов. Помните, я говорил о Елизавете Белогорской? Она была не только певица, но еще и поэтесса, писала тексты песен. Вот она мне и отдала «Осень». А с Елизаветой Борисовной вот что произошло. Она во время войны стала писать антифашистские тексты. Ей, кстати, большей частью аккомпанировал Борис Иванович Фомин, да и музыку ей часто писал. А она была лучшей подругой Тамары Семеновны Церетели. Так вот, когда немцы стали подходить к Москве, Тамара Семеновна и предложила Елизавете Борисовне: «Лиза, едем ко мне, в Тбилиси!» Доехали они только до Кисловодска. Церетели удалось улететь самолетом. Белогорская поселилась в гостинице, где ожидала телеграммы от подруги. А вместо телеграммы пришла весть, что немцы заняли Минеральные Воды. Елизавета Борисовна решила, что ей, еврейке, при фашистах не жить, наломала спичечных головок, как-то их там настояла и от-ра-ви-лась…
А написал эту песню я в Донецке, тогда Сталине, в 1939-м. Помню, дождь шел, а в зале гостиницы рояль стоял. И мне почему-то вспомнился текст, и пришла в голову мелодия, тем более что и стук дождя помог. «Та-та-та-та-та-та»… Ну, и так далее. Уж не знаю, почему она всем понравилась. И все время просят, и не только на концертах. «Пара гнедых» – это очень старинный романс. Музыка Донаурова, слова Апухтина. Только я «поправил» Апухтина. У него так: «Грек из Одессы и жид из Варшавы…» Я переделал: «Русский, француз, англичанин и немец…» Она же была дама полусвета и, наверное, дороговато стоила! Тут нельзя не вспомнить, что начальников, даже комиссаров тогда хватало и мы были обязаны не только показать, но и спеть буквально каждую вещь. И нотную запись представить. «Пару гнедых» только двоим петь разрешили – Тамаре Церетели и мне. Ей-богу, не вру! Я, наверное, начальников подкупил тем, что сделал упор на паре гнедых тружеников. Ведь у Апухтина это главный образ, и стих-то назван в их честь, вот наша с автором трактовка и удовлетворила начальство. Вот только с записью на пластинку этого романса вышла неувязка. Да если бы только этого! Тогда ведь записывали на одну сторону, и надо было «влезть». Как сейчас помню, пою, а мне из-за стекла машут: «Быстрее, быстрее!» А у меня половина песен – паузы, актерская игра. Так что то, что вы сейчас слушаете, – это Козин наполовину…
Та же самая история с «Нищей», любимой моей вещью. Вспоминаю голодный и холодный Петроград. Под газовым фонарем около Казанского собора стоит женщина «из бывших», вся в черном. «Кому спички?» – спрашивает и протягивает коробки. А голос тихий-тихий, еле слышный. У меня были какие-то деньги, и я протянул ей. «Спички стоят две копейки!» – окрепшим вдруг голосом ответила мне эта гордая женщина и не взяла моих денег. Поэтому я, когда пою, каждый раз вспоминаю глаза той женщины. Наверное, получается неплохо, публике нравится.
Вот знаете романс «Уж гасли в комнатах огни»? Так вот, слова написал великий князь Константин Романов, брат Александра Третьего! Он вообще был страстный меломан, очень любил Чайковского. Есть еще несколько романсов на его слова. Но он никогда не подписывал их, естественно. На старых пластинках стоят инициалы К. Р.
Вот я пою «Не стращай меня грозной судьбой» – это на слова Ахматовой. Так я ничего в тексте не менял, а Вертинский ту же Ахматову в мужчину переделал! У нее: «Я очень спокойна, но только не надо…», а Вертинский поет: «Я очень спокойный…» И – ничего! Если кто-то не знает, что автор – женщина, то и не догадается никогда. А у меня ясно все: ведь мама пела, бабушка пела, я им, естественно, ребенком подражал, подражал Вяльцевой… Ну, и голос уж такой.
А началось все с курьеза! Как-то, в начале тридцатых, я чуть было не опоздал на концерт – прибежал прямо перед выходом на сцену. Едва отдышавшись, выскакиваю из-за кулис и пою песенку «Чудо-чудеса». Видимо, от волнения спел ее не совсем так, как обычно. Но публике понравилось – зал буквально взорвался аплодисментами! Выхожу, а ко мне подбегает Наталия Ивановна Тамара, прекрасная певица, и, смеясь, говорит: «Ну, Вадим, хотела на тебя обидеться, да не могу. Ведь я же эту песню только что спела! И меня публика совсем не так приняла! Так и быть, больше я ее не пою, а ты – пой на здоровье!» А потом с «Газовой косынкой» еще случай был. Эту песню пели Тамара Церетели, Изабелла Юрьева, Екатерина Юровская, но записать ее на пластинку все единодушно решили в моем исполнении. Подчеркиваю – «единодушно», ведь мы тогда все дружили! Вот так и пошло – пел что мог спеть, что получалось. Главное – чтобы публике нравилось и голос позволял.
Хотите, развеселю? Вот у меня целая пачка писем, открыток, смотрите, какой адрес: «Колыма. Вадиму Козину». Или: «Магадан. Вадиму Козину». И доходят! Ну, меня, правда, девочки-почтовички хорошо знают. Спасибо им. Моя благодарность им – новая песня, я ее совсем недавно написал – «Тридцать шесть, четыреста один». Это песня о девушке, военном почтальоне. И никто не знал, как ее зовут, все знали только ее номер. Стихи написала Нина Новосельнова, а я – музыку. Там есть такие слова: «Ждут тебя седые адресаты, старые товарищи мои. Это им под пулями когда-то ты носила весточки любви. Я прошу тебя – откликнись, почта, слышишь, почта! Тридцать шесть, четыреста один!» Эта песенка уже записана на пленку, передадим ее Левашову в передачу «Песня далекая и близкая». Ее передадут по радио – а вдруг почтовичка эта еще жива? Ведь поэтесса с натуры стихи написала…
Есть целый большой цикл «Я люблю эту землю» на слова Петра Петровича Нефедова, мы были с ним хорошо знакомы. Ну, и мои песни есть о моем втором родном городе, ведь я здесь уже почти полвека живу. Они у меня практически все на магнитофон записаны, если же какая не записана, могу и сейчас напеть, а не получится – хотя бы наговорю. А то ведь пропадут! И еще у меня в планах – песенная антология о комсомольцах тридцатых годов. Вы многих песен тогдашних, уверен, не знаете. Например, «Мальчишку шлепнули в Иркутске», «Ответы комсомольца», «Я тебя не ждала сегодня». Очень много, которых вы и не слышали вообще, а я их в свое время пел. У меня в репертуаре этих песен около двадцати, чем не антология? Да и кто их, кроме меня, помнит, а ведь это – наша история…
Вот цикл песен о матери. «Локон матери» написал мой старинный друг Владимир Сидоров, мы с ним еще в Ленинграде дружили. «Песню о матерях» тоже для меня Сидоров написал. Что еще? «Пишите письма матерям!», «Рассказ солдата» – тоже о матери: «Я люблю пережитые были в зимний вечер близким рассказать, далеко в заснеженной Сибири и меня ждала старушка мать». «Письмо матери» Есенина пел. Об этой песне многое можно рассказать. В тридцатые годы на Есенина гонения были. А я как-то в Ростове на концерте исполнил эту вещь, там меня в газете так разругали, что просто ужас! И ко мне на другой день утром пришел молодой человек, худенький, высокого роста. «Вадим Алексеевич, – говорит он, – вы не обращайте внимания, это наши рапповцы “развлекаются”. А вы вот возьмите мои лучшие стихи, сделайте из них песни». Ну, я и взял «Шинель мою походную», «Позабыть я тебя не сумею, разлюбить я тебя не смогу», еще что-то. Это был еще совсем молодой Анатолий Софронов. Песни на слова Софронова я в годы войны пел и даже в кино с ними дебютировал. Меня сам Марк Донской снимал, но я себе не понравился – ни как выгляжу, ни как пою. А вообще-то в архивах «Мосфильма» та пленка, наверное, осталась, вот бы сегодня посмотреть! Но Софронов, конечно, не Есенин!
Мое творчество триедино – текст, музыка, исполнение. Чем привлекает мое внимание текст? Трудно сказать. Это может быть и классическое произведение, и газетная «однодневка». Бывает, что один какой-то образ привлечет внимание. И вот зазвенит в душе некая струна… Бывает, сразу песня рождается, а иногда и по семь вариантов прокрутишь, да и отложишь, – у меня много таких песен. И по нескольку раз к ним возвращаешься, нет-нет да и вспомнишь и постепенно до ума доведешь… А вообще-то с каждой песней по-разному. Я не говорю о классиках. Например, одно время мне Евтушенко нравился, несколько песен на его слова у меня написано. Он об этом знал и, когда приехал в Магадан, зашел ко мне познакомиться. Между прочим, на вашем месте сидел. У него как раз вышла поэма «Непрядва», я ее в то время читал и, как всегда, оценки прочитанному ставил, на полях заметки делал. Ну, и показал автору. А у меня там и «двойки», и «тройки» стояли, и всякие замечания на полях были написаны. Он спросил: «Ну что вы так строги, Вадим Алексеевич?» А я возьми и скажи: «А вы думаете, что вы – Александр Сергеевич Пушкин?!» Он ничего не ответил, но, вижу, аж зубами скрипнул – не привык, видимо, к справедливой критике… А вот с Дементьевым я лично не знаком, но он мне нравится, и на его стихи я с удовольствием песни пишу…
Я любил и люблю песню, которая имеет содержание, а уж потом – музыкальный образ. Я уже говорил про «отложенные» песни.
Вот я выбрал текст, а музыкального решения пока нет, он у меня полежит-полежит, и вдруг у меня появляется какая-то мелодия… А память у меня такая, что все отобранные тексты я до сих пор помню, а мне под девяносто… А пока смогу помнить тексты, буду и песни сочинять!
Так вот, вспоминаю я этот отложенный текст, нахожу его, вы же видите, у меня столько вырезок с текстами – половина, наверное, всей библиотеки. Здесь их тысячи, и я знаю, где какой лежит. Нахожу и начинаю музыку (мелодию) подбирать. Бывает, на фортепиано мелодию подбираю, частенько включаю магнитофон и сразу записываю песню! А вот как это получается, об этом я вам не скажу, потому что и сам не знаю. Получается – и все! Или не получается, такое тоже бывает, и тогда я снова откладываю текст. Но чаще получается! Музыку я тоже изменяю. Иногда нужно изменить и текст, и музыку для лучшего восприятия. Вы меня понимаете? Подогнать, если хотите, текст и музыку «под Козина», понимаете? И здесь не в тщеславии дело! Господи, я же этой славой по горло сыт! И какое там тщеславие?! Я просто хочу, желаю и настаиваю, чтобы люди правильно понимали то, что я пою, то, что я делаю… Вот вам и триединство – текст, музыка и исполнение…
Вы поставьте вашего Леонтьева или ту же Пугачеву на сцену Колонного зала. Да без микрофона! И пусть они под рояль хоть одну песню исполнят! Пусть попробуют!!! Ни черта у них не выйдет! А мы пели! И в Колонном зале, и в Зеленом театре, и в Кремле. И без всяких микрофонов! Потому что голоса были. А если голоса не хватало, как, скажем, у Утесова, Бернеса или у того же Вертинского, так артистизмом брали.
Вот Вертинский. Это великий эстрадный артист. Такого больше не было, нет и не будет!!! Ходят легенды, что мы враждовали, соперничали. Ничего подобного, мы дружили, были на «ты». Он мне не раз говорил: «Да, Вадик, у тебя голос, и я никогда так не спою, как ты. Но ведь и ты никогда не споешь так, как я!» И он был тысячу раз прав! Одни его руки чего стоили, поющие руки. А как он умел с текстом работать! Ведь и Кузмина, и Ахматову переделывал, из женского мужской стих делал. И ничего, авторы не обижались. Даже Ахматова не обижалась, а была она, как сейчас говорят, крутая женщина. (Отмечу в скобках эту милую оговорку: «Как сейчас говорят». Вадим Алексеевич прекрасно знает, как сейчас говорят, но очень любит подчеркнуть, что он – человек из прошлого, этакий «мастодонт». – Э. П.)
Или вот пример – Русланова и Шульженко. Конечно, у Руслановой голос сильнее, мощнее, настоящий большой голос. Но споет она песен десять – и все, публика устала. А Клавдия Ивановна по десять-пятнадцать раз бисировала! Вот что значит истинный артистизм!
Я часто Колонный зал вспоминаю, а как же не вспоминать?! Самым престижным считалось там выступать. Мне один певец, не буду называть его фамилию, жаловался: «До седых волос дожил, сорок лет на сцене, а в Колонный зал так ни разу и не пригласили. Ей-богу, Вадим, плакать хочется!» Вот что такое был Колонный зал! Ну и конечно, правительственные концерты – это была высокая честь, туда буквально единицы допускались. Как-нибудь подробнее расскажу. А сейчас своих аккомпаниаторов хочу вспомнить, они мой успех по праву разделяли. Вот Юзик Скоморовский, это еще в Ленинграде. Помните знаменитый джаз Якова Скоморовского? Так вот, Юзик – его младший брат. А когда я приехал в Москву, мне аккомпанировал Аркадий Покрасс. Покрассов был целый клан. Самуил Покрасс эмигрировал, человек он был состоятельный, купил себе баронское звание и стал фон Покрасс! Вот смеху-то было – еврей стал немецким бароном! Ротшильд, да и только! Были еще Дмитрий и Даниил, Аркадий, разумеется, и Изабелла Покрасс. Все они были изумительно музыкальны, сочиняли музыку, блестяще аккомпанировали.
А с Аркадием вот что произошло. Тогда законы были суровые – опоздал на работу – тут же увольняют, а могли и под суд отдать. И вот Аркаша опоздал. Публика ждет, я давно готов, конферансье был, как сейчас помню, Гаркави. Он велел рабочим бить об пол молотками, чтобы публика думала, что что-то чинят на сцене за закрытым занавесом. Минут десять ждем, тянем время. Вдруг появляется белое такси, лихо разворачивается перед Зеленым театром, и из машины выскакивает как ни в чем не бывало Аркаша со своей девушкой. Администратор ему и говорит: «Марш на сцену, а с завтрашнего дня ты у нас не работаешь!»
Так и уволили Аркадия, а мне нужно на гастроли ехать в Горький. Мне дали Мишу Воловаца из утесовского джаза, причем дали буквально на несколько дней, чтобы не сорвать гастроли. И вот выступаю я в Горьком, а сам все время думаю: «Где же аккомпаниатора раздобыть?» И вот как случается: на ловца и зверь бежит. Утром приходит ко мне в гостиницу молодой человек, рыжеватый, худенький, веснушчатый, остроносенький такой и застенчиво говорит: «Вадим Алексеевич, вы не прослушаете мои вещи? Я вообще-то пианист, но и сочиняю иногда. Сейчас играю в ресторане в джазе». Со мной ездил администратором старичок такой, Михаил Васильевич Басманов, он, кстати, был в свое время администратором у моей тети Насти Вяльцевой. Он и говорит: «Поиграйте, молодой человек, благо вот рояль в номере есть!» Тот заиграл в таком полуджазовом стиле. Я стал подхватывать – я тогда как раз решил джазовые вещи в свой репертуар добавить. Михаил Васильевич шепчет мне на ухо: «Нравится парнишка?» – «Нравится», – отвечаю. Михаил Васильевич спрашивает у пианиста: «А как ваши имя и отчество?» Тот: «Зовите меня просто Додик, меня все так зовут! А вообще-то я Давид Владимирович Ашкенази…» Так я стал работать с выдающимся пианистом современности. Не хвастаясь, скажу: в люди его вывел. Здесь уже, в Магадане, я познакомился с Борисом Евгеньевичем Тернером. Он начал мне аккомпанировать. Как он мечтал записаться со мной на пластинку! Вот в Америке вышла пластинка, мне прислали, и я глазам не поверил: аккомпаниатор – Б. Тернер! Где они нас записали? А Борис Евгеньевич не дожил, так и не услышал себя на пластинке. Эти пиратские записи мне много крови попортили! И как только они ухитрялись?! И кто они вообще, эти пираты? Вот выходят и выходят пластинки в Америке, а откуда они берут записи? Я ведь ни копейки не получаю за это. Уж не говоря о том, что не даю своего согласия. Самое настоящее пиратство!
Борис Евгеньевич умер в Москве, но завещал похоронить себя в Магадане. Жена исполнила его последнюю волю… Мир праху его, аккомпаниатор он был прекрасный и настоящий друг…
Здесь же, в лагере, я познакомился с Энтиным. Его сын теперь знаменитый поэт-песенник, а тогда мальчиком по нарам бегал. Хотя у нас не совсем нары были в камерах, как-нибудь расскажу… А вообще-то кто только не аккомпанировал мне! Пел я и под джаз, и под ансамбль, и под гитару, и под аккордеон, и под скрипку. Нравилось под рояль и скрипку, был тут в Магадане такой скрипач Дзыгар… Был, слово-то какое… Многие, с кем довелось дружить, работать, уже, к сожалению, «сбыли»… Я и Эдди Рознера помню, он здесь тоже сидел.
Откровенно говоря, у меня более двухсот своих песен. Мне бы их на всю жизнь хватило. Да их и гораздо больше могло быть, если бы не приходилось всякой ерундой заниматься. А ерундой приходилось заниматься, приходилось! Вы понимаете? Хоть я и не угодничал, как другие, но все равно старался на рожон не лезть. Вот так и работал, ну да ладно, чего вспоминать, прошедшего не воротишь, а я зла ни на кого не держу. Но последние мои концерты, когда Вадиму Козину аккомпанировал Вадим Козин, вы уж оставьте Вадиму Козину!
♦ Вера Лещенко[29]:
Был май 1959 года. Наша бригада от Москонцерта выступала в магаданском театре, художественным руководителем которого был Вадим Козин. Первый концерт прошел успешно при аншлаге. Мне сказали, что в зале Козин. Я очень хотела с ним познакомиться, но первой подойти, конечно, не решилась бы.
Знала, что он досрочно освободился, что не захотел возвращаться в Москву. И у себя столичных коллег не жаловал. И вдруг наутро через администратора я получаю приглашение посетить Козина у него дома. Он жил рядом с театром. Я приняла приглашение и встретилась с певцом, творчеству которого давно симпатизировала.
Не могу не привести слова Петра Константиновича о Козине. Еще в начале нашего знакомства с Петей я стала допытываться, кто ему нравится из советских певцов.
Первым он назвал Козина. «Репертуар близок. Манера исполнения созвучна. Музыкален. Артистичен». Все это Петр Константинович перечислил. Потом пауза последовала и так раздумчиво, с улыбкой добавил, что Козин умеет петь не надоедая.
В исполнении танго такая загадка – не открываться до конца – должна быть. Козин не форсирует эмоции зрителя.
Честно признаюсь, тогда не поняла, о чем он говорит. Только когда стала работать с Петром Константиновичем на одной сцене, когда появилась возможность слушать записи Козина, я поняла, что это значит. Часто вспоминаю те слова Петра Константиновича. Очень тонко он подметил. Может быть прекрасная песня, голос красивый и артист выкладывается до донышка. Сильно. Талантливо. Но больше тебе нечего ждать от этого исполнителя. Он все выдал. Мечтать не о чем.
Я постаралась Козину передать, что думал о нем Лещенко. Вадим Алексеевич улыбнулся и говорит: «Я всегда старался недодать зрителю. Но откуда было Петру знать об этом? Значит, почувствовал. Жаль, что судьба лишила нас возможности общения».
Когда незадолго до ухода из жизни Козина на его юбилей из Москвы отправился самолет с нашими артистами, только ленивый не рыдал по Козину, который плохо выглядел, даже фото тиражировали по всем СМИ. Я, как глянула, не по себе стало, но увидела хитрый взгляд «бомжа» в одноухой ушанке и поняла – спектакль, хорошо срежиссированный Мастером спектакль. Козин подготовился к показательным выступлениям москвичей и ответил своими не менее показательными: отказался от торжеств, в дом не пригласил, оделся соответственно своему демаршу.
Конечно, нелегко ему было жить. И финансы пели романсы, и здоровье уже было не ах, и он заслужил иного отношения от властей, иного признания. А его сломали и выкинули, по праздникам вспоминали, да он не откликался на подачки. Тогда хорошую отговорку нашли, мол, характер сложный. Мне этого тоже довелось хлебнуть, но никто не задумывается над тем, кто сделал этот характер сложным.
Говорю это, потому что знаю, какой Вадим Алексеевич может быть открытый, хлебосольный, когда рад встрече. В том далеком 59-м Козин встретил меня очень щедро накрытым столом. По-домашнему одет был, но элегантен и красив. Мы с ним долго и о многом говорили. Козин хорошо знал репертуар Петра Константиновича, ему была ближе лирика. Я от Вадима Алексеевича услышала, как его ломали, а когда не согнулся, то и статью нашли. На вопрос, почему после освобождения он не пытается объяснить народу, что его осудили несправедливо, он ответил: «Не хочу. Доказывает виновный, а я не буду».
Не обошлось без музыки. Вадим Алексеевич сел за пианино, пел «Осень», «Прощай, мой табор», «Пару гнедых», «Утро туманное» и, конечно, «Нищую». Я тоже рискнула, смелее стала после его комплиментов о моем выступлении в концерте, села за инструмент.
Начала с «Мамы», потом спела «Синий платочек» и «Любимая», «Черные косы». Даже дуэт у нас сложился.
Козин подписал и подарил мне фотографию свою: «На долгую и добрую память Верочке. Желаю от души всего хорошего. Уважающий Вас. 7.5.59. В память концертов».
Просил писать, мол, поодиночке пропасть можно.
Какое-то время мы переписывались, потом только на поздравительные открытки по праздникам нас хватало да на телефонные звонки. У меня был очень плотный график, да и ему было не проще. Но я часто фантазирую, представляя их встречу с Петром Константиновичем. Мне кажется, я слышу, о чем они говорят, что поют. Сколько таких праздников души могло быть, да не случилось.
Да, грешна, любила и люблю я одного-единственного певца, равных ему, на мой взгляд, нет. Но есть имена исполнителей, слушать которых могу с удовольствием.
Мой Магадан и то, что было…
♦ Анатолий Костырин[30]:
Оставляя подробности своей биографии, скажу лишь: к 35 годам, приобретя три «кормящие» специальности на жизнь, я отправился в Магадан. Оформился электриком в областной типографии; позже окончу энергетический факультет политехнического института и буду работать инженером отдела энергоуправления. Работа в издательско-печатном производстве сыграла самую значительную роль в моей жизни и в моих новых увлечениях (чтение и сбор редких изданий). Умение играть на гармошке еще в юные годы не забылось до дней сегодняшних.
Помню, году в 1990-м в Магаданской филармонии – в концертном зале театра в числе других гармонистов я выступал с Заволокиными – пел «Андрюшу». Когда пришел к Козину, рассказал ему про свое выступление: он, оказывается, видел это по местному телевидению, спросил: «А почему же ты не спел мою песню?» – «Не посмел», – ответил я.
Однажды, в 1975 году, в только что отпечатанном номере местной газеты прочитал:
«…в филармонии продаются абонементы на концерты Вадима Козина…»
С особой признательностью вспоминаю годы работы в Магаданской областной типографии, где издавалась пресса, печатались газеты, журналы, художественная, научная, тематическая литература; много интересных книг можно было прочитать «на выходе» из-под печатного станка.
Прочитав объявление о концертах Вадима Козина, я поинтересовался у коллег – старожилов Магадана: кто такой Козин. Коллега, – как я понял, почитатель старой эстрады – коротко рассказал, что это певец из плеяды знаменитых Л. Утесова, Л. Руслановой, К. Шульженко, И. Козловского, С. Лемешева и др.; некоторые из них (К. Шульженко, И. Козловский) до последних дней переписывались с Козиным, посылали свои фотографии, обменивались поздравлениями. Сослан в Магадан по каким-то делам после окончания войны. Но не сразу прибыл в пункт назначения по причине прозаической по форме и интригующей по содержанию. Начальство пересыльного лагерного пункта города-порта Ванино не хотело этапировать знаменитого певца дальше в Магадан, всячески задерживали, желая иметь в своем распоряжении артиста высокого уровня. Тогда Магаданское управление лагерей делегировало свою сотрудницу в порт Ванино и, также заинтересованное в пополнении артистического контингента в столице Колымы, на законных основаниях водворило Вадима Козина на назначенное место отбывания срока, а потом, как скажет сам маэстро, «…и ничуть не жалею, не сетую, что второю он (Магадан. – А. К.) родиной сделался в жизни моей…». У коллеги я спросил также, как найти какие-то магнитофонные записи (грампластинки довоенных лет найти в Магадане было по меньшей мере нереально) В. Козина. «Очень просто, – ответил он. – Купи чистую магнитофонную бобину, прийди к нему вечером в гости, предварительно договорившись по телефону, и он в процессе приема гостей (без которых не обходится ни один вечер в квартире Козина) запишет “на память” под свой аккомпанемент несколько песен и романсов».
Подавив в себе робость и сомнения в том, что Знаменитость может не принять так вот просто меня, незнакомого человека, я решился сделать так, как напутствовал меня мой коллега. А произошло это уже в 1981 году, когда и из скудной прессы, и после услышанного певческого голоса Козина по местному радио было получено достаточно информации о певце. «Кто там?» – раздался звонкий голос за дверью после моего нажатия на кнопку звонка. Услышав имя, отчество, открыл дверь невысокий, лысоватый, крепкий старичок, предупредил: «Не разувайтесь – у меня не еврейская синагога». Я, признаться, не знал, что такое «синагога», но всё исполнил так, как предписывал хозяин. В тесной однокомнатной «хрущевке» уже было двое гостей из местных жителей – мужчина и женщина; они то ли покидали совсем Магадан, то ли уезжали в отпуск на «Большую землю», – пришла к маэстро с такой же просьбой, как и я: в качестве северного сувенира записать на магнитофонную ленту несколько музыкальных произведений.
Пока Вадим Алексеевич настраивал аппаратуру – старый большой магнитофон, прилаживая микрофон, я успел окинуть взглядом жилье некогда известного певца и перекинуться несколькими словами с незнакомыми мне гостями. Квартира, конечно, была, по моему разумению, даже по тому времени (в середине 60-х годов предоставлена однокомнатная «хрущевка»), ужасно тесной: в так называемом зале располагались два стола (один – для бесед и угощения гостей), кровать, небольшая мягкая скамеечка, покрытая пледовой материей; на нее хозяин ставил два блюдца для кормления своих тоже постаревших питомцев – кошек Мосика и Чуньки. Книжные полки у стен с трех сторон до самого потолка отнимали изрядную часть пространства комнаты. Полки забиты книгами, журналами, альбомами, связками писем (для писем – покажет после В. А., под кроватью стоял деревянный короб, где хранились связки писем за прошлые – 40-70-е годы).
У одной стены пианино, на нем и над ним – книги. Кухня также загромождена до предела, по большей части предметами ближе к творческой деятельности: магнитофонными бобинами с записями и без, полками книг; небольшой холодильник, электрическая плита, подвесной шкаф для кухонной утвари, под шкафом большое количество пустых бутылок из-под молока, кефира. В общем, в кухне можно находиться только одному человеку, скажем, приготовить пищу, но не обедать; для этого нужно пойти в комнату к столу.
Описывая главную комнату (гостевая, она же спальня, в ней же отведено «местожительство» для кошек), я забыл, что она же и «концертный зал», и «студия звукозаписи», поскольку присутствовали все атрибуты, отвечающие требованиям этих названий: пианино, за которым много лет Вадим Алексеевич ублажал своих и приезжих именитых и местных гостей из числа почитателей таланта; три катушечных магнитофона, а в последние три-четыре года жизни и четвертый – кассетный магнитофон был подарен мной как наиболее компактный и удобный при пользовании как для прослушивания, так и для звукозаписи. В этой же комнате рядом с пианино находилась довольно высокая кипа газет в подшивках XIX – начала дореволюционного XX века; не раз напрашивался вопрос: как умудрялся Вадим Козин возить за собой этот «реликт», по сути, из Ленинграда в Москву, а потом уже в качестве ЗК – из Москвы в Магадан? Думаю, что сопровождавшие лагерные начальники все-таки благоволили по сути народному певцу – множество книг в библиотеке В. Козина также было привезено с «материка».
После многих ворчаний по поводу старой аппаратуры Вадим Алексеевич напел благополучно две 150-метровые бобины, одна из которых – с дарственной надписью на коробке бобины для меня и моей матери. Я не верил от счастья своим ушам и глазам: это тот самый певец, песни которого слышал только от матери! – с не совсем правильной мелодией, с далеко не полным текстом. Теперь же, прослушав малую толику песен и романсов в оригинале, понял, почему эти произведения так глубоко западали в души простых людей; такого чудесного голоса я не слышал никогда. Вадим Алексеевич пел для записи так, как будто видел перед собой не микрофон и клавиши пианино, а слушателей большого концертного зала, каждый раз называя авторов музыки и слов исполняемого произведения. Для меня, увидевшего впервые большого артиста в домашней обстановке с присутствием незнакомых людей, восхищало все, что обращало на себя внимание: правильная литературная речь, беззлобная реакция на примитивную подсказку мужчины, как правильнее было бы записывать на магнитофон: «Вы заведите свою студию и записывайте как вам захочется», тут же переключение на своего питомца – Мосика, словно ища поддержки: «Ну что ты, мой золотой, кушанькать хочешь? Сейчас папенька тебя покормит», и уже нам: «Они все понимают. Я с ними разговариваю, как с детьми. Вот вы посмотрите, как он кушает, – как человек». В самом деле, Мосик не подвел хозяина – деловито, аккуратно подцепляя кусочки отваренной рыбы, с блюдечка подносил ко рту и ел. Позже я убедился в том, что животные – кошки составляли часть жизни певца и человека; о них он заботился, кормил, лечил их (вызывал ветврача), очень переживал, когда приходилось оставлять на чье-то попечение во время длительных гастролей по городам и весям большой страны.
Уходя от Вадима Алексеевича в тот знаменательный для меня вечер, поблагодарив за бесценный сувенир, я предложил свою помощь в быту как специалиста-электрика. Предложение с благодарностью было принято, мне было обещано (поскольку я интересовался театром, артистами, а к Козину было настоящее паломничество и местных, и приезжих артистов) приглашать меня по возможности на посиделки. В дальнейшем так и случилось. Я экстренно обзавелся фотоаппаратурой и каждый раз, когда Вадим Алексеевич удостаивал меня чести присутствовать на встречах с «именитыми», фиксировал сюжеты на фотопленку. Оторванный навсегда от своих родственников, друзей, от родного Ленинграда, В. А. Козин, будучи уже пенсионером со стажем, не переставая получать письма отовсюду, в том числе от бывших фронтовиков и тружеников тыла; все они тепло и с благодарностью писали о том, как помогал им выживать голос Козина в песнях воочию, в грампластинках или по радио. Такие письма приходили до самой смерти певца, хотя и реже, потому как время неумолимо все сокращало число как участников эпохи 30-40-х годов, так и ее свидетелей. Мне позволял читать иногда письма своих поклонников Вадим Алексеевич; удивительно то, что уже в недеятельном артисте, в старом человеке они видели того, кто может повлиять на сильных мира сего, чтобы избавить общество от несправедливости, от негативов, от которых стонут простые люди и по сей день.
К сожалению, несмотря на то что Козин, будучи в деятельном возрасте, как и многие артисты его эпохи, вложил немалую лепту и в культурное наследие, и в Победу в войне 1941–1945 годов, выступая перед бойцами фронта, перед тружениками тыла, – картина сегодняшнего дня такова, что кумиры тех людей, которые верили им – кумирам, взывали к ним, боготворили их, – вычеркнуты из памяти народа. На мой взгляд, 80-е – годы так называемой «перестройки» – можно сравнить с хрущевской «оттепелью» для многих артистов: одних «вспомнили» уже посмертно, как без вины виноватых, других, еще живущих, «открыли» вновь. К чести многих поклонников творчества Вадима Козина, в том числе и из влиятельных структур, они смогли добиться аж трех дисков-гигантов музыкальных записей песен романсов в исполнении В. Козина довоенного периода.
Один из самых активных поклонников – Михаил Иванович Мангушев из Ростова-на-Дону – прислал мне в Магадан первую грампластинку, изданную фирмой «Мелодия» в 1985 году, с надписью на конверте: «Дорогие Анатолий Николаевич и Анфиса Егоровна! (жена. – А. К.) Вот та пластинка, за издание которой автор данных строк воевал с Министерством культуры СССР и фирмой «Мелодия» более десяти лет. Наконец эта своеобразная «Китайская стена» преодолена на радость людям. Хочу верить, что она ее доставит и Вам. С наилучшими пожеланиями Ваш М. И. подпись (М. Мангушев). 10.09.1985. г. Ростов-Дон».
Конечно, «войной» Михаил Иванович (ветеран трех реальных войн, полковник в отставке) назвал борьбу за Козина, Петра Лещенко, Изабеллу Юрьеву, Константина Сокольского, Юрия Морфесси и др. чисто символически, но и в 60-е, и в 70-е, и в 80-е годы обращения бывших фронтовиков, просто граждан СССР с просьбами выпустить пластинки, присвоить звание, улучшить бытовые условия жизни певца носили массовый характер. «Грешен» был этим и я. Просил не о званиях, но вернуть признание довоенного творческого наследия и издать так называемый магаданский цикл музыкальных произведений певца. Как уже говорилось, благодаря общим инициативам в том числе и работников фирмы «Мелодия», три пластинки, на которых было переиздано 45 песен и ресурсов, напетых в 30-40-е годы. Творчество же магаданского периода жизни Козина осталось лишь в дарственных записях на магнитофонных лентах любителей-коллекционеров и, возможно, какая-то часть в музыкальном архиве Магаданской радиостудии.
В аннотации к третьей пластинке («Мелодия», 1988 год) журналист из Ленинграда Борис Метлицкий по поводу тематики репертуара и исполнительского мастерства Вадима Козина написал: «…проникновенная лирика соседствовала с высокой гражданственностью, добрая ирония – с глубоким драматизмом. Ничто было не чуждо Вадиму Козину, человеку по самой природе своей беспокойному, ищущему. Он постоянно стремился обогатить свой репертуар, каждый раз находя свежие исполнительские краски и интонации». И здесь же журналист приводит слова из письма почитательницы таланта певца: «… Вадим Козин, его творчество, его песни – это наша радость, веселье. С его песнями, с его искусством мы учились, работали, жили, и тем отраднее и приятнее через пятьдесят лет вернуться в счастливые годы».
В своих воспоминаниях я заведомо не стремился давать личные оценки как самой личности Вадима Козина, так и его творчества, об этом немало написано в прессе прошлых лет и в книгах авторов (А. Мазуренко, Ю. Сосудина, В. Карпова, Э. Антипенко, Э.Поляновского), излагавших истину по-доброму, по мере своего восприятия творчества и осведомленности о жизни певца.
Хотелось бы пожелать молодым и еще не ушедшим со сцены артистам «в возрасте» той самой гражданственности в своем творчестве, о которая и делает артиста народным по сути, а не по назначению номенклатурной комиссии.
♦ Александр Нагаев[31]:
В далеком 1965 году я активно занимался боксом. Обычно после тренировок мы всей командой по пятницам ходили в баню париться. Однажды я обратил внимание на одного завсегдатая бани с приятной улыбкой на лице. Он несколько раз подсаживался к нашей команде, расспрашивая о спортивных успехах. Мы охотно рассказывали о своих победах и неудачах на ринге. Однажды в такой непринужденной беседе мужчина меня спросил: «А кроме бокса, чем еще занимаетесь?» Я ответил, что играю на баяне. Подняв удивленно брови, мой собеседник представился: «Певец Козин, может, слышали о таком? Я хочу записать на магнитофон одну песню, но для этого мне не хватает звуков гармоники. Вы не могли бы мне подыграть на баяне?» Я охотно кивнул головой. «Дело в том, – продолжил Козин, – что на Украине хотят выпустить мою пластинку, в которую я хочу включить эту песню». Поняв, о чем идет речь, я объяснил ему, что играю на слух, без нот, на что Козин заметил: «Это хорошо: у вас, молодой человек, природный дар».
В условленный день я с баяном пришел в квартиру Вадима Алексеевича. Встретил он меня радушно, угостил чаем, показал своих кошечек, после чего подробно рассказал о характере и капризах каждой из них. Видно было, что он их очень любил и всячески баловал. Затем показал свою библиотеку, в которой было очень много книг. Некоторые тома он бережно брал с полок, после чего стал подробно рассказывать содержание некоторых исторических романов. Я с интересом слушал, так как любил читать такие книги. В этой же комнате стояло старенькое пианино, на котором был укреплен допотопный железный микрофон. Рядом – два больших бобинных магнитофона. Вокруг пианино стояли пюпитры, на которых были закреплены листы серого картона. Они были изогнуты так, что ребристая поверхность напоминала меха у баяна. Позже я понял их назначение – во время записи картонные листы играли роль звукоизоляции. Все это меня удивило, так как раньше я никогда не видел домашней студии.
Козин внимательно проверил аппаратуру и передвинул пюпитры поближе к пианино. Он был настолько сосредоточен, что в какой-то момент мне показалось, что хозяин квартиры совсем про меня забыл. Наконец он вымолвил:
– Ну вот, кажется, можно и приступать. Берите баян и слушайте песню. Вадим Алексеевич заиграл и запел: «…И в этот день, такой обычный, в России Ленин родился».
Мотив был несложным, поэтому я легко подхватил его на баяне. Когда песня закончилась, Козин повернулся ко мне:
– Ну что ж, неплохо получается. А теперь давайте записывать.
Мы записали первый дубль, прослушали. Вадим Алексеевич предложил мне подвинуться поближе к микрофону. Записали второй дубль. После третьего он сказал, что на сегодня достаточно, теперь он займется прослушиванием записей. Мне же предложил еще раз к нему прийти. Когда запись была завершена, мы прослушали окончательный вариант…
С тех пор пролетело много лет. К большому сожалению, дальнейшая судьба этой записи мне неизвестна.
Спустя некоторое время мне удалось побывать на сольном концерте В. А. Козина, который прошел в переполненном театре имени Горького. Помню, как он стремительной походкой вышел в зал, поставил на рояль свой талисман – фарфоровую кошечку – и поклонился публике. После этого сел за рояль и запел. Пел Козин без микрофона, но в зале его все прекрасно слышали. Невероятный артистизм, яркий голос, своеобразная манера, когда после эмоционального взлета мелодии он вдруг бросал клавиши и в полнейшей тишине зала продолжал не петь, а тихим голосом декламировать одну фразу. В этот момент все чувствовали весь драматизм песни… Каждое исполнение заканчивалась овациями зала, ему преподносили букеты цветов.
К сожалению, судьба больше не сталкивала меня с Козиным. Однажды по телевидению я увидел передачу, в которой Иосиф Кобзон рассказывал о своей поездке в Магадан на юбилей Козина. Я обрадовался тому, что наконец-то снова вспомнили о великом певце. Затем Иосиф Давыдовыч спел его знаменитую «Осень». Пел он ее, конечно, по-своему, но суть в другом – песня Козина снова прозвучала на всю страну. Отдавая дань огромному вкладу великого певца в музыкальное искусство нашей страны, в Москве на площади у концертного зала «Россия» была заложена звезда В. А. Козина.
Поделиться книгой: