Помоги проекту - поделись книгой:
♦ Владимир Левиновский[21]:
«Во второй половине 60-х прогорал, как никогда, областной музыкально-драматический театр. С учетом коэффициента зарплаты актеров здесь особенно велики оказались и долги театра государству, они исчислялись в миллионах. На сцене шли «Город на заре», «Интервенция», «Оптимистическая трагедия», бушевали сценические страсти, а зал был почти пуст. И тогда шли в барачный дом. Старик выходил на сцену, садился за рояль, пел «Пара гнедых», и в зале творилось невообразимое… Билеты продавали даже в оркестровую яму. Еще он пел «Нищую» Беранже. Помните, певица, бывшая во славе, «лишилась голоса и зренья» и теперь доживает век в нищете и одиночестве: «При счастье все дружатся с нами, при горе нет тех друзей».
В Магадане еще не было филармонии, певца оформили при театре. Я много сил отдал, чтобы «пробить» выездные сольные концерты Козина.
Когда я только приехал в Магадан, Вадим Алексеевич ездил в сборных концертах…Сейчас таких певцов, наверное, уже нет – высочайшая к себе требовательность. Самоедство какое-то. Уже готова, кажется, песня – все, а он – «нет», и работает до изнеможения. Даже на репетиции не пел вполголоса. Себя изводит и музыкантов тоже. Программа кончится, он поет на бис столько, сколько просят, сколько сил хватает. И знаете, чтобы он хоть когда-нибудь, хоть раз рядился из-за денег – никогда. Бессребреник. К певцу возвращается молодость. Он исколесил Сибирь, Дальний Восток, выступал на Камчатке, Сахалине, на Курилах, в Приморье, Якутии, на Колыме. Он поет перед оленеводами, рыбаками, строителями, моряками-подводниками. Он пел всюду, пел всем. Голос вырвался на волю. Он (один) вытащил областной театр из долговой ямы. Мне рассказали, как в одном из городов, где выступал Козин, гастролировал прославленный московский театр, чуть не сплошь состоящий из народных артистов. В Москву, в Министерство культуры от театра полетела телеграмма: рядом с нами выступает Козин, отбивает всю публику. Вероятно, это легенда, но из тех, которые очень похожи на правду…
♦ Юрий Яковлев[22]:
В 1958 году Министерство культуры СССР разрешило Козину концертную поездку по российским городам. Побывал он тогда и в Воронеже: это было летом 1958 года, – вспоминает известный воронежский журналист В. Б. Юдин. – Переполненный зал филармонии с нетерпением ожидал начала концерта, причем среди поклонников встречались люди всех возрастов. На сцену с одной стороны вышел невысокий лысеющий мужчина в светлом костюме и белой бабочке – это был Вадим Козин. Тем временем с другой стороны к роялю быстро подошел аккомпаниатор Тернер. Не затягивая разглядывание зрителями самого себя, петь начал сразу, без поклонов и вступительных речей. Уже после первой песни Козин овладел залом всецело. Концерт был долгим. Певец исполнил, наверное, не менее тридцати песен и романсов. Выступление имело оглушительный успех. А спустя пару лет, – продолжал с улыбкой вспоминать Валентин Борисович, – в том же зале во время выступления модного певца нового поколения в одной из коротких пауз с галерки гулко прозвучал мужской голос: «А Козин эту песню пел лучше…»
Пожалуй, гастроли 1958 года были самым ярким и последним по-слелагерным турне маэстро по стране. Воронежская газета «Коммуна» тогда писала: «Воронежцы с интересом слушают талантливого певца В. Козина. В репертуаре артиста его произведения: “Песня о буденновском бойце” (слова Щипачева), “Когда проходит молодость” (слова Фатьянова), “Любушка” (слова Ядова), “Письмо магаданцев в Москву” (слова Нефедова) и другие, а также старинные русские романсы и песни. Большой интерес у слушателей имела “Песня о французском солдате” Ж. Косма, исполненная проникновенно и выразительно».
В шестидесятые годы Козин продолжает писать и исполнять песни магаданского цикла. Участвует в концертах местного масштаба, и большая страна почти на тридцать лет тихо забывает некогда популярнейшую фамилию. До тех пор пока на Центральном телевидении вышла программа А. Караулова «Момент истины», в одной из них тележурналист ведет беседу с одиноким состарившимся певцом в его однокомнатной магаданской квартире, из скудного интерьера которой телезрителям, пожалуй, запомнился лишь стеллаж с книгами, рояль и… валенки. Да, да, валенки, ставшие любимыми тапочками певца до конца дней и которыми он все еще иногда нажимал на педали старого рояля.
Второе осуждение
♦ Михаил Крушинский:
Козина отозвали с гастролей и предъявили ему постановление об аресте. Ограничусь выдержкой из приговора: «Козина Вадима Алексеевича, на основании статьи 19 и 154-а ч. 1 УК РСФСР, подвергнуть лишению свободы с отбыванием в исправительно-трудовой колонии сроком на 2 года»[23].
♦ Борис Пискарев[24]:
Передо мной стоял человек средненького росточка, очень чистенько одетый. Пальто демисезонное вычищенное, на голове какая-то шляпа с короткими полями, довольно холеное лицо – не барское, но ухоженное. Манеры интеллигентные: здравствуйте, разрешите… Но без заискивания, он, конечно, понимал, с чем связан его вызов, но ни испуга, ничего такого не было… Ну а дальше – рутинная беседа. Вадим Алексеевич, меня зовут Борис Андреевич… Вы понимаете, зачем я вас пригласил. Прокурор области санкционировал ваш арест. Вот познакомьтесь с постановлением, ну а дальше будем разговаривать. Он ознакомился спокойно, расписался, что ознакомлен. Ну, говорю я после того, как допросил его, – все, Вадим Алексеевич. Постановление должно быть исполнено, то есть вы должны быть препровождены в тюрьму. И он, единственно, сразу сам – с просьбой: Борис Андреевич, ну я очень вас прошу – сделайте так, чтобы меня не вели под конвоем по городу! Я говорю: ну, Вадим Алексеевич, ну неужели вы меня считаете непонимающим человеком! Вон уже автозак под окнами! Я позвонил уже, чтобы подъехали.
А дальше – сцена по-своему комическая. Появляются работники милиции – обычные конвойные. Старшина и милиционер. Я им: вот постановление, подпись прокурора области, печать, вот человек. Ваша забота – доставить его в тюрьму. Исполняйте! И с этого момента моя власть кончается – начинается власть конвойных. Старшина: Встать! Тот, как пингвин, подскочил. И дальше тирада такая, в одно слово: КОЛЮЩИЕРЕЖУЩИЕПРЕДМЕТЫСЫПУЧИЕТЕЛАЖИДКОСТИНАСТОЛ! Одним словом! У арестованного из колюще-режущих ничего не оказалось. Из сыпучих тоже (а имелся в виду, например, табак, который преступник мог бы бросить конвоиру в глаза). Из жидкостей нашелся флакончик каких-то духов и был изъят, конечно. Вот и все. Больше я с ним никогда дела не имел. Дело отдали другому следователю.
В реальности же «опальный Орфей» отсидел 1 год и 7 месяцев и 16 мая 1961 года был освобожден условно-досрочно. После чего продолжал с тем же успехом петь, сочинять стихи и музыку к новым романсам, обеспечивая родному театру выполнение финансовых планов. (Возвращаться «на материк» артист отказался изначально, хотя судимость и связанные с ней ограничения были сняты с него еще в 1955 году.)
Глава 3
Алексей Мазуренко
После освобождения
Старый человек шагает по улице города. Оказывается, возможно и такое – он почти вдвое старше города! Маршруты его самые обыденные – почта, магазин, прачечная и, конечно, – театр, благо последний находится рядом с домом. И вот странность, даже парадокс. Все магаданцы знают, что в их городе живет великий певец, патриарх советской эстрады. Вот он, живой и здоровый, с ним можно поздороваться, и он в ответ улыбнется, даже иногда приподнимет шляпу, и тем не менее – он рядом и как бы поодаль. Ибо он – человек-легенда. Вдруг видишь, как старец, к примеру, выносит, держа на вытянутых руках, бадью с мусором на помойку. Бросаешься помочь и слышишь в ответ отнюдь не ласковое: «Спасибо, я – сам! Сам!!!» Отскакиваешь, как ужаленный, потом вдруг осознаешь, что маэстро не приемлет помощи ни от кого! А шефство над ним пытались брать многие. И друзья, и поклонники, и даже различные организации. Но не тут-то было! Козин принимает только то, что, по его мнению, ему положено по закону – весьма скромную пенсию и незначительную материальную помощь от Союза театральных деятелей. Продавцы, киоскеры, работники почты, прачечной знают знаменитого певца, в магазинах везде пропускают его без очереди, а он довольно сварливо и во всеуслышание вещает: «Да не надо мне никаких льгот! Я и в очереди постою! Вот избавьте народ от очередей, тогда и я без очереди возьму! Да и много ли старику надо? Мне – кусок хлеба и бутылку кефира да кошке кусок рыбы!» И снова кокетничает Вадим Алексеевич, как говорится, «работает на публику». Союз театральных деятелей добился, чтобы певца снабжали через ветеранский магазин. Прямо на дом ему доставляют продовольственные пайки. И если не всегда, то уж к праздникам обязательно. Я об этом пишу специально, чтобы развеять еще одну легенду что якобы Козин чуть ли не умирает от голода. Кстати, я сам был свидетелем, когда начальник областного управления культуры В. Савченко предлагал Вадиму Алексеевичу перебраться в более просторную квартиру, на что певец весьма капризно ответил: «Стар я переезжать! Вот освободите соседнюю квартиру да прорубите дверь в стене, тогда мне и будет попросторнее. А вообще-то помереть мне и здесь места хватит!»
В один из дней рождения Козина управлением культуры ему был подарен отличный костюм. Так ни разу и не надеванный, он висит в шкафу. «Похороните меня в нем!» – безапелляционно заявил Вадим Алексеевич. И продолжает демонстративно ходить в старом свитере, собственноручно заштопанном на локтях. Впрочем, в театре Козин появляется в аккуратно вычищенном и выглаженном коричневом костюме и даже при галстуке.
Этакая бедная, но гордая старость. Чуть напоказ, что, по-моему, вполне простительно артисту. Вот еще штрих, как говорится, «из той же оперы». Гостей Вадим Алексеевич встречает давно отработанной фразой: «Башмаки не снимайте. У меня не синагога, а келья! А может, и камера…» И не поймут гости, то ли шутит хозяин, то ли говорит всерьез.
К властям относится лояльно: «Зла ни на кого не держу, время такое было…» Политически активен. Во всесоюзном референдуме участвовал, голосовал за Союз. Голосовал и за Б. Н. Ельцина. ГКЧП не признал, искренне радовался победе демократических сил. Гордится – о, да еще как! – тем, что ни разу не спел ни одной песни о Сталине, считает, что и репрессирован был именно за это. Но сие – опять же из серии легенд.
Итак, Козин шагает по улицам Магадана. Несколько слов о городе. Лик Магадана неординарен. Разумеется, здесь есть проспекты Ленина и Маркса, есть и площадь Ленина. Как и парк культуры и отдыха. Но не имени Горького, а имени… Генриха Ягоды! Дома на проспекте Ленина построены японскими военнопленными по проекту молодых ленинградских архитекторов. Центр города так и называется – «маленький Ленинград». Есть и кварталы «хрущевок», в одной из которых и проживает мой герой. Новостройки – «улучшенной планировки». Народное название одного из новых микрорайонов – «Яма», и по нему читатель может судить о степени этого «улучшения». Можно ли любить такой город? Старожилы, уже не говоря о коренных магаданцах, считают: можно! Вадим Алексеевич Козин заявляет совершенно однозначно: «У меня два родных города – Ленинград, где я родился, и Магадан, в котором я прожил почти полвека. Я люблю этот город и никуда из него не уеду! Вот сейчас зовут и в Ленинград, и в Москву, и почему-то в Караганду, а я никуда не уеду. Был бы помоложе, съездил бы просто посмотреть, сравнить – ведь в свое время я весь Союз объездил. Но, видать, уж не суждено. Надо здесь доживать… Как сказано в одной из моих песен на слова Петра Нефедова, “ничуть не жалею, не сетую, что второю он родиной стал…” Я эту песню всегда пою совершенно искренне, от всей души. У меня и концерт назывался, как и эта песня, – “Я люблю эту землю”. Это, если хотите, значительная составная часть моего творческого кредо. Вот так-то!»
♦ Николай Вертелецкий[25]:
– Он у меня в машине пел – поверите? Сел, спрашивает, давно ли я в Магадане. Ну, я ответил. «О-о, – говорит, – это уже хороший срок. И я давно». Тут только я узнал его и дал понять, что знаю. Он улыбнулся: «Я раньше знаете как пел! Но не здесь, не здесь…» С таким-то голосом, говорю, что ж не петь!…И тут он запел! Вот здесь, где вы сидите, мы кинотеатр «Горняк» как раз проезжали. О-о!.. Голос чистый, мощный, я думал, машину разорвет.
♦ Анатолий Бабушкин[26]:
Вадим Алексеевич пел, и я старался всюду его записывать. Но меня заставили все записи размагнитить… Был туту нас один дурак… Такие редкие записи уничтожили!… А часть выкрали. Елки-палки, ну? Слов нет. Теперь не вернешь. Знаете, сколько старик дал Магадану, краю! Он столько хороших песен написал о Магадане. Но главное – это запас культуры, это бескорыстие в работе! Ведь знаменитости к нам как относятся – провинция: три ставки заплатите, приеду. И обязательно чтобы за репетиции платили. Приехал к нам недавно знаменитый бас, тоже романсы исполняет, собой любуется. Музыкальный редактор – молоденькая, только-только училище окончила – приходит ко мне: «Может, вы примете запись?» Я говорю: «Нет, сами, без меня». Я что – технарь. Но, правда, опыт, десятки лет здесь до нее все записи принимал. Вышел я перекурить, и тут в коридоре – наши знатные гости. Аккомпаниатор спрашивает у баса: «Как думаешь, долго тут провозимся?» – «Да не-ет, – отвечает, – тяп-ляп, и все. Ты же видел, какой музыкальный редактор». Ах ты, елки-палки, думаю. Так обидно стало. Вошел в аппаратную, говорю: «Я сам принимать буду». И я их три часа гонял.
Певец и кошечка, или Три дня в Магадане
♦ Анисим Гиммерверт:
Уходя, каждая эпоха оставляет нам на память имена выдающихся своих личностей, но эпоха, идущая следом, нередко старается убрать этот «подарок» из нашей памяти. На какое-то время это ей удается, но затем новая эпоха, пришедшая ей на смену, все возвращает на свои места. Так были возвращены нам пришедшие из тридцатых имя и голос выдающегося ленинградского певца. Вместе с песнями, которым позднее мы присвоили звание «ретро». Я бы сказал, в песенном плане звание генеральское, может быть даже маршальское, уж очень красивы эти песни и очень-то знамениты, как и сам певец. А выходил он на сцену в пиджаке, к лацкану которого была приколота бриллиантовая звездочка, врученная ему вместе со званием «Гроссмейстер песни». Учредил его тогда же очень богатый человек то ли из Франции, то ли из Швейцарии. Точно – даже в Интернете не найдете (эта история с появлением звездочки – одна из версий, которых много гуляло по его биографии, слишком щедр он был на фантазии).
Сам же певец – ярчайшая звезда уходящего времени – неоднозначных для СССР тридцатых. Вадим Алексеевич Козин.
Потом он исчез, и в этом ничего удивительного не было. Исчезали тысячи. Тогда уже строился город на берегу студеного моря, его назвали Магадан. И был он для тех, кто, не уйдя из жизни, покинул ее, чудом оставаясь жить дальше.
Козина обнаружили в этом городе благодаря его песням. В Магадане он пел все то, что пел в Ленинграде, Москве, Свердловске. Уже не сверкала на его пиджаке бриллиантовая звездочка, да и пиджак износился, вместо душки-тенора на сцену выходил растолстевший и облысевший человек, уже не душка и уже не тенор – голос потускнел, и все же по-прежнему гремела овация после каждой песни – и не потому, что к нему привыкли магаданские фанаты и обожали певца, как и ранее в Питере. И зал был один и тот же – Музыкально-драматический театр, – а главное, что не менялось и потрясало – его поразительное мастерство, которого не было ни у одного эстрадного певца во всем Советском Союзе ни до Козина, ни после. И никаких тебе новаций.
И все же одна новинка появилась. На пианино на каждом концерте Козин ставил фотографию изящной кошечки в рамке. Нет, не думайте, не женщины, к ним Козин был равнодушен, – обыкновенной серой кошечки с хвостом и ушками на макушке. Концерт кошечка слушала молча, не мяукая. Но бывало и так, что этот портретик Вадим Алексеевич забывал захватить с собой на концерт, и тогда кто-то из его друзей, которые в большом количестве находились в зале, спешно ехал к нему домой, в Школьный переулок, и фотография появлялась на сцене. И только тогда начинался концерт. Ну, что поделаешь – талисман есть талисман, кому же еще охранять Козина от напастей во время его работы, как не самой кошечке. И если бы было позволительно, по залу бегали бы две-три кошки, задрав хвосты, – любимицы Вадима Алексеевича.
Так вот, с кошечки я и начал свой рассказ о моей поездке в Магадан, где я пробыл всего три дня. Однако они были незабываемы. И опять-таки благодаря кошечке. Так что без нее в этой истории, случившейся в Магадане, я в этом рассказе обойтись не могу…
Итак, год 1989-й, первые числа декабря…
Еще несколько минут назад я спокойно сидел за своим рабочим столом в комнате музыкальной редакции телевидения «Останкино» и думал о будущих передачах моего цикла «ретропесни, ретроисполнители». Как вдруг распахнулась дверь и в комнату влетела – нет, не фея, а девушка незнакомая, но по-телевизионному весьма напористая. Увидев на моем столе телефон, эта почти фея бросилась к нему и, уже подняв трубку и сверля меня синими глазами, спросила: может ли она поговорить по телефону. Отказывать я не собирался – жалко, что ли, – но девушка вдруг добавила: «По межгороду».
А это посторонним было запрещено, и я обязан был ей отказать. И все же, не знаю почему, я спросил:
«А в какой город, милая девушка?» «А вы не откажете, если узнаете?» – сказала девушка, стараясь вложить в свой вопрос немного кокетства – «Нет, говорите». – «Звонить я буду в Магадан», – скромно ответила синеглазая. – «Что?! В Магадан! – не поверил я своим ушам. – А вы Козина знаете?» – «Знаю. Мой муж его лечит, он психотерапевт». Тут уж я подскочил на стуле. «Козин, что – того?» И я сделал известный всем знак, покрутив пальцем вокруг виска. «Нет, не того. У Козина бессонница и сумеречное состояние бывает. Это возрастное, муж считает». – «Понимаете, я хочу снять о нем передачу. Давно хочу. Но концов найти не могу. И тут – вы! Потрясающе!» – «Только вы учтите, он всем отказывает. И в съемках, и даже интервью старается не давать. А телевидение вообще не любит (в те времена во все телевизионные щели лезла попса. А. Г.). Но вы поговорите с ним, я вам дам телефон». – «Хорошо! Спасибо! Буду звонить ему прямо сейчас!» – не унимался я, радуясь своей удаче.
Но Козин со мной был в высшей степени любезен, и сразу, к удивлению моему, пригласил прилететь в Магадан. Ругать телевидение он не стал, может быть, потому, что я назвал ему свои передачи, где исполнялись ретропесни. А может быть, потому, что настроение было хорошим, может быть, в завьюженном магаданском небе показался край солнца, и оно вот-вот повиснет над городом, и начнется полярный день.
Так мне думалось в Москве.
– Когда полетите, не забудьте прихватить с собой бутылочку армянского коньяка, – предупредила синеглазая гостья.
А далее все было как обычно: командировочные – дорога – суточные и так далее. Вот только деньги были необычные: на такую командировку их было выдано много, поэтому я летел один, взяв с собой кинопленку, и ничего и никого более. И не забыл об армянском коньяке, именно он был уважаем Вадимом Алексеевичем. Время было безалкогольное, и если «звезда» закапризничает, то ее можно только коньяком привести в чувство. Это лекарство вполне подходило и к Козину, правда, применять его мне не пришлось.
И вот я в Магадане. Бросив в гостинице легкую сумку, я отправился к Козину по адресу, который мне дала моя неожиданная гостья. Сидя в тот вечер у него дома на Школьном, мы договорились с Козиным о съемке на следующий же день и стали готовить «съемочную» одежду. Я заглянул в гардероб, там болтался старенький облезлый костюмчик, конечно, без знаменитой бриллиантовой звездочки, был на нем какой-то флотский значок. Нужна была рубашка, я увидел всего одну и ту с заштопанным воротником, аккуратно сложенную в полупустом ящике гардероба, где пахло чистым бельем, но никакой другой рубашки там не оказалось.
Разговаривали мы за круглым обеденным столом, он был накрыт порванной скатертью с большим коричневым пятном. Я хотел ее заменить хотя бы на съемке, но другой скатерти, как и рубашки, тоже не оказалось. Выхода не было, пришлось порванное место прикрывать – но чем? В ящике гардероба мне попалось цветное полотенце. Этим полотенцем я и закрыл рваное место на скатерти. Впрочем, многие телезрители поняли, что на столе лежит полотенце, о чем с удивлением написали в своих, тем не менее, благодарственных письмах, высоко оценив почин ТВ, воскресившего для многих поклонников Козина их любимого певца.
А из того, что в кадр не попало, была прежде всего дверь в туалет, которая повисла на петле в проеме, и лежащий в туалете словно труба затонувшего парохода – унитаз!
Все это еще бы ничего. Но вот что мне бросилось в глаза сразу же, как только я переступил порог комнаты. На полу возле ног хозяина появилось животное. Кошкой трудно было назвать это выползшее из-под кресла существо, которое не столько шло, сколько перемещалось ползком, подметая своим мохнатым брюшком пол возле кресла. На подставке стояли в ряд четыре чашки, прикрытые блюдечками. Козин позвал «Чуня! Чунечка, иди сюда, поешь», обойдясь без традиционного «кис-кис!». Кошка медленно поползла на полусогнутых лапах к своей кормушке, этому монументальному сооружению. Козин взял Чунечку на руки и стал поочередно открывать каждую чашку, тыча мордочку Чуни в этот кошачий ресторан, но та мордочку отворачивала, глядя равнодушно на кусочки хлеба, размоченного в молоке, да и вообще на все, что ей предлагалось, а затем тяжело даже не спрыгнула с колен Козина, а скатилась и поползла под кресло. «Она тяжело больна, уже ничего не ест, – подумал я. – А если до завтра не дотянет? Какая там съемка? Мне останется только сесть в самолет и убираться отсюда ко всем чертям в Москву несолоно хлебавши. Но посмотрим, что будет завтра».
А на другой день рано утром в моем номере раздался телефонный звонок. Я только мог догадаться, что звонит великий певец-тенор. Вадим Алексеевич говорил с большим надрывом. Говорил о том, что не давало мне уснуть всю ночь. И судя по всему, не даст спать еще сутки – в самолете я вообще не сплю. Предстоит обратный рейс, это явно. Чувствуя, что гостиничный пол уходит из-под ног, я завопил в трубку: «Вадим Алексеевич, не волнуйтесь, я немедленно привезу доктора». Закончив общение с Козиным, я сразу же позвонил на телевидение и попросил немедленно прислать машину, объяснив, в чем дело.
Магадан грозен морозами и снегопадами, и к счастью для меня – оказался невелик. И уже через несколько минут телевизионный газик, крытый брезентом, привез меня в ветеринарную лечебницу. Было раннее утро. В комнате, где трудились спасатели кошек и собак, были женщины в белоснежных халатах, они сидели все вместе за столом и пили чай. Узнав от меня, кто я и зачем пожаловал сюда, одна из них немедленно поднялась, сказав только одно слово: «Едем». В ее руке появился маленький медицинский чемоданчик. И когда мы сели с ней в машину, с тем же профессиональным спокойствием предупредила: «Я знаю эту кошечку – у нее цирроз печени. Спасти ее нельзя».
Тогда и я честно сказал ей: «Не знаю, что будет дальше, но меня интересует то, что должно быть сегодня вечером, – моя съемка Козина. Пусть это будет цинично, вы уж извините меня, но у меня нет иного выхода – прошу Вас сделать так, чтобы сегодня она была жива. А завтра уж как у медицины получится. Понимаете, я летел сюда не для того, чтобы утешать Вадима Алексеевича, а чтобы снимать его». «Хорошо, – сказала уверенно врач-ветеринар. – Я сделаю все, что возможно». В это время машина подъехала к дому, известному всему Магадану. Женщина взяла чемоданчик и вышла из машины, а я остался ждать ее.
Довольно быстро она вернулась и сообщила мне: «Кошке я сделала укол, и она ожила». Козин был счастлив. По ее рассказу, настолько, что схватил свою Чунечку, стал гладить и целовать, прижимая к себе. Я тоже готов был расцеловать не только кошку, но и доктора. Нужно было срочно звонить Козину и получать от него согласие на съемку. Звонок был сделан из лечебницы, и я услышал счастливый голос Козина и его взволнованное сообщение, что Чуня выпила целую чашку молока.
«Так сегодня съемка будет?» – взволнованно спросил я. «Жду!» – утвердительно ответил мне Козин.
И вечером в квартире Вадима Алексеевича Козина состоялась эта съемка. Дорого обошедшаяся телевидению «Останкино» и немало стоившая мне. От счастья я уже не обращал внимания ни на цветное полотенце на столе, ни на висячую дверь в туалете, ни на заштопанную рубашку на великом певце. Козин пел свои любимые песни: «Женщина – особенное море» и «Я ненавижу в людях ложь», рассказывал о своем полуцыганском детстве, о том, как стал известным певцом, об аресте, об освобождении после окончания срока, о любви к Магадану, с которым не будет расставаться.
Во время съемки комната, где она проходила, нагрелась от осветительного прибора, я остановил ее и предложил Козину прилечь. Он согласился, поблагодарил и вдруг сказал мне: «Отдохнуть-то надо, а то у меня что-то с головой неладно». Я испугался:
– Что случилось, Вадим Алексеевич?
– Понимаешь, – сказал он мне, когда снимали, – я вдруг подумал, а где моя звездочка? А потом вспомнил – да ведь ее отобрали при аресте. Бывает же такое!
Что было после моего возвращения в Москву? Ну, во-первых, большое теленачальство приставило к будущей передаче уже набравшую популярность и ставшую «свадебным генералом» Изабеллу Даниловну Юрьеву. И получилась передача «Два портрета на звуковой дорожке: Вадим Козин и Изабелла Юрьева». Передача пользовалась огромным успехом, ее просили повторять еще и еще. И повторяли не раз и не два по разным каналам телевидения, и однажды пленка была порвана прямо в эфире.
Поток прибывших в Магадан гостей к Козину резко увеличился. Еще до моей передачи к Вадиму Алексеевичу приходили в основном артисты, поэты, приезжавшие в Магадан на гастроли. Затем бросились журналисты. Статьи о Козине появлялись в газетах и журналах. Не обошло его вниманием и столичное телевидение. Уговорил сняться прилипший к нему один известный тогда журналист. Козин нехотя согласился. Ему в те годы было уже глубоко за восемьдесят. И вот поставили его у подъезда собственного дома, напялили на голову малахай, а на ноги валенки. И стоял он у подъезда, что-то напевая под нос, приплясывая и хлопая в ладоши, словно выживший из ума старик. Таким «полудурком» он и появился в одной из передач журналиста. Увидев все это, я подумал: уж не напрасно ли несколько лет назад отобрал я Козина у немощной кошечки, чтобы потом следом за мной в Магадан бросились спекулянты его славой и всенародной любовью?
А кошечка Чуня пережила не только мою съемку, но и немало других, которые после моей были в квартире № 9 дома 1 по Школьному переулку в Магадане. Прожила она еще около года.
Ритуал чаепития
В Магадан в последнее время стало меньше приезжать гостей[27]. Местная филармония, лишившись большей части дотации, зарабатывать сама пока не научилась. Гастролеры же заламывают астрономические суммы. Поэтому в Магадане в последние годы и образовался некий культурный вакуум, который и почувствовал Вадим Алексеевич.
Что же касается одиночества, неблизкие друзья не всегда рискуют побеспокоить старого артиста, да и близкие могут услышать по телефону – а предварительный звонок – непременное условие визита – капризный отказ. Зато уж если ты попал в квартиру номер девять, – ты обласкан, накормлен и напоен. Маэстро очень трогателен в своем гостеприимстве:
– Сейчас будем пить чай, у меня индийский. Хотите кофе? У меня бразильский. У меня и сахар есть, и конфеты шоколадные.
С шоколадными конфетами недавно вышел небольшой конфуз. В Магадане они страшный дефицит, но Вадиму Алексеевичу кто-то где-то достал килограмм. Козин набил конфетами карманы и отправился в театр. Всех, кого встречал, угощал. Все принимали с благодарностью. Но произошла осечка. Маленькая девочка наотрез отказалась брать конфету от «незнакомого дедушки, мама не велела». Козин расстроился до слез, долго ходил за ней, да так и не уговорил. И целую неделю потом вспоминал этот случай с горькой усмешкой: «Всё, не знают Козина в Магадане. Дети боятся у Козина конфетку взять. Пора Козину на Марчекан!» (На Марчекане находится городское кладбище.) Еле-еле отговорили старика помирать.
А в квартире номер девять своим чередом проходит ритуал чаепития. Вскипает наконец капризный чайник, заваривается чай, достаются стаканы и подстаканники, хозяйский – с изображением Большого театра. Обязательно подается чистое полотенце – протирать стаканы. Иногда, впрочем, на столе появляется «коктейль адмирала Макарова» – красивая иностранная бутыль с загадочным корешком внутри и с не менее таинственным содержимым. Рядом с ней выстраиваются стопки и непременные рыбные консервы. «Их даже Мосик кушает, – говорит Вадим Алексеевич, – а мой кот всякую дрянь есть не станет!» Еда для Мосика разогревается тут же, на абажуре настольной лампы, и роскошный черно-белый семилетний зверь с большим удовольствием принимает участие в совместной трапезе. Потихоньку разгорается скромное застолье.
Вот почему я снова и снова звоню Вадиму Алексеевичу. Получив очередное приглашение «на чай», иду в гости. И мы говорим, говорим… о политике! Но обязательно наступает момент, когда хозяин грозно заявляет:
– Всё! Опостылела эта идеология! Давайте послушаем Козина!
И включается магнитофон, и звучат «Снился мне сад», «Прощай, мой табор», «Всегда и везде за тобою», «Смейся, смейся громче всех», «Любушка». Маэстро слушает пригорюнившись! Но вот запись кончилась.
– Ну что? Мог Козин петь? То-то!
И хотя никто не возражает, наоборот, все присутствующие долгом своим считают сказать комплимент, на лице Вадима Алексеевича воинственное выражение. Он готов спорить, отстаивать свое искусство до последней капли крови. Не найдя достойных оппонентов среди гостей, маэстро вдруг «выдает»:
– Меня Екатерина Фурцева, министр культуры, притесняла. А я ей заявил и письмо послал: я, дескать, песни сочиняю и пою их, а вы что делаете?! И в конце письма написал: обязуюсь жить и петь до двухтысячного года, а вы в своем кресле до двухтысячного усидите?! Резковато, конечно, но ведь оказался прав! Я – вот он! Жив, здоров, пою, сочиняю – тьфу-тьфу-тьфу, – а где она? То-то же.
И я ухожу от певца успокоенный, умиротворенный, и мне, честно говоря, наплевать, что в данную минуту решают наши парламентарии.
♦ Эдвин Поляновский[28]:
Поделиться книгой: