Помоги проекту - поделись книгой:
Конечно, люди у нас в стране тогда исчезали. Сотнями, тысячами, миллионами. Исчезали великие ученые, артисты, писатели, поэты. Исчез – значит арестован, «враг народа». Формула, в своей примитивности доведенная до абсолюта, – до идиотского, скажем прямо, абсолюта. Разумеется, и Козин был арестован. За что? Риторический вопрос! Ведь известен же постулат: «Был бы человек, а статья найдется!» И вообще все, что тогда происходило, вряд ли объяснимо с точки зрения не только элементарной логики, но и просто здравого смысла. Поэтому вопрос: за что посадили Козина? – мы будем рассматривать только в связи с легендами. Вносить же в него «ясность» – не моя задача. Официально это выглядело так: решение особого совещания НКВД, «основанное» на совокупности статей, из которых главная – пресловутая «пятьдесят восьмая», срок – восемь лет. Детский срок по тем временам, означающий (сегодня это очевидно), что человек вообще ни в чем не провинился! Итак, за что?
Легенда номер один. В Хабаровске якобы формировался польский корпус. Командование пригласило Козина дать несколько концертов в частях перед отправкой легионеров на фронт. Певец якобы хотел воспользоваться этим, чтобы каким-то образом вместе с поляками перейти на сторону врага. Абсурд? А то, что маршал Тухачевский «немецкий шпион», не абсурд?
Легенда номер два. Перед началом войны знаменитый певец Вадим Козин познакомился со знаменитой летчицей Мариной Расковой, своей поклонницей. Дружили, довольно часто встречались. Неожиданно выяснилось, что на знаменитую летчицу положил глаз Лаврентий Павлович Берия. Соперника было решено устранить. Похоже на правду? Похоже…
Легенда номер три. Когда Козину в спешном порядке было велено лететь в Тегеран, певец поставил условие – вывезти его семью, мать и сестер из блокадного Ленинграда. Кандидат в члены Политбюро, первый секретарь МГК ВКП(б) Щербаков пообещал выслать за родственниками певца личный самолет. И надо же было такому случиться, что именно в этот день в дом, где жили Козины, попала бомба. Мать и одна из сестер погибли. (Еще одна версия – умерли с голоду.) Козин, узнав об этом, крепко отматерил вождя, а заодно и все советское правительство. Такие вещи вожди не прощают… Эта версия, на мой взгляд, еще более похожа на правду.
И, наконец, легенда, рассказанная самим Вадимом Алексеевичем, в которую он сам свято верит.
♦ Вадим Козин:
Вызывает меня Берия, он тогда в Гранатном переулке, в особняке жил. Адрес, известный мне, ведь там и Дом звукозаписи расположен. И вот ведь что обидно, я сам туда пришел! Приглашают в кабинет, а там еще и Щербаков сидит, мрачный такой, опухший, точь-в-точь, как тогда Черчилля в «Крокодиле» рисовали. На самом-то деле Черчилль совсем не такой был, я-то его, вот как вас сейчас, видел. На стене кабинета картина – «Утро нашей Родины». Сталин в белом кителе и все такое прочее. Берия поздоровался, этак ехидно-ласково, порасспросил о житье-бытье, завел вдруг разговор о репертуаре. В частности, спросил: «А что ты по праздникам поешь?» А что мне было рассказывать? Я в политику никогда не вмешивался, а из «юбилейных» была у меня всего одна песня, она меня всегда выручала. Слова ее написал мой родственник поэт Придворов, известный под псевдонимом Демьян Бедный. Я ее и сейчас помню:
Это песня про Ленина, там в конце поется:
Я им эту песню и напел прямо в кабинете. «А еще?» – спросил Берия.
– Всё, больше ничего нет, – отвечаю.
– Ну, знаешь ли! Тебе надо что-то подготовить для него. – И указывает на картину. – Ты знаешь, он тебя любит, ему это будет приятно!
– Я лирический певец, – отвечаю, – и ничего больше разучивать и петь не буду!
– Не будешь? – ехидно усмехнулся Берия.
– Не буду, – почему-то с удовольствием ответил я.
– Не бу-у-дешь, – удивился Щербаков.
– Не бу-уду!! – откровенно передразнил его я. Черт попутал передразнить!
– Ну ладно, иди, – говорит Берия. – Будем считать, что разговор состоялся.
А Щербаков и головы не поднял, только шея у него побурела. Вот и все, что было, вот вам крест святой! Не простили мне вожди тона, который я себе с ними позволил. Щербаков не простил, что передразнил я его. А что для них человек, хоть бы и известный? Щепотка лагерной пыли, и больше ничего. После этого был у меня всего один концерт, и вот ведь ирония судьбы – в этом зловещем, проклятом НКВД! Запомнилось, что какой-то высокий чин все со мной чокнуться норовил и говорил со значением: «За ваше здоровье!» Остроумный был дядя, ничего не скажешь! А может, предупредить хотел, я ведь ни сном ни духом не ведал, что со мной будет.
Ну, а потом арест, Лубянка, этапы, пересылки, Магадан. Об этом я рассказывать не буду, читайте художественную литературу, там все описано. А я все это забыл! Было? Было! А как – не помню, не желаю помнить и тем более вспоминать. Хотите писать – сами что-нибудь придумайте. Я – разрешаю. Все!
Михаил Крушинский[16]
На самом деле все было несколько прозаичнее. Передо мной «Выписка из протокола № 7 особого совещания при Народном комиссаре внутренних дел СССР»:
«Козина Вадима Алексеевича, за антисоветскую агитацию, развращение несовершеннолетних и мужеложство – заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет, считая срок с 12 мая 1944 года. Лично принадлежащее имущество – конфисковать».
Магадан
Все профессиональные способы «разговорить» собеседника бессильны, когда он хранит молчание. Поэтому в дальнейшем повествовании будет немного личных воспоминаний Козина. Будут свидетельства очевидцев, письма, документы, мои комментарии, догадки, цитаты из малоизвестных публикаций.
С группой польских кинематографистов на двух «уазиках» мы пробиваемся сквозь сентябрьскую пургу к местам, где предположительно захоронены останки репрессированных поляков. Путешествие по колымской трассе в пургу, и тем более в первую сентябрьскую пургу, когда полотно дороги покрыто «мылом», а там и здесь по обочинам в самых невероятных позах застыли МАЗы, КамАЗы, «Татры» и другие машины. Мои польские коллеги, люди достаточно опытные и искушенные, притихли. Впереди нас ждали переход в связке по чуть прихваченным льдом ручьям, бросок сквозь заросли кедрового стланика, занесенные полуметровым слоем снега. И вот мы у цели.
Небольшой покосившийся столбик с прибитой на нем ржавой жестянкой, на ней – какие-то номера. Предположительно здесь захоронены поляки, так как найдены несколько польских монеток, медальон и другие мелочи. Берем ломы, лопаты и начинаем долбить мерзлоту. Долго рыть не пришлось, буквально на полуметровой глубине из мерзлоты выступила кость… Потом череп. Не буду описывать дальнейшее, скажу только, что захоронение оказалось братским. Скорее, всего это был разведочный шурф, битком набитый человеческими останками. Отдам должное профессионализму польских кинематографистов. Едва оправившись от шока, они начали снимать, а я вот только сейчас, спустя два года, могу писать об этом. Ведь вскрытый нами шурф – не единственный на Колыме. Старатели отказались мыть золото на одном из участков – в породе попадались человеческие кости, а в колодце, где оседает драгоценный металл, вместе с золотыми крупинками оставались свинцовые пули.
Я не пугаю читателя. Просто хочу попытаться погрузиться сам в тот пласт времени, в ту обстановку, в которой оказался мой герой. Колымские лагеря, казалось бы, достаточно описаны в художественной литературе. Но – только в художественной!
В. Горохова, врач из Ленинграда, попала на Колыму не по этапу, а как вольнонаемная. Она отправилась на Северо-Восток в научную экспедицию вместе с мужем-геодезистом. Вот ее рассказ:
♦ Валентина Горохова:
В декабре 1938 года караван судов вышел из Владивостока курсом на Магадан. Экспедиция продолжалась тридцать девять суток. Приходилось пробиваться сквозь ледяные поля Охотского моря. Командование каждый день докладывало о ходе рейса лично Сталину. Вспоминается трагикомическая ситуация. Флагманский корабль носил имя Николая Ежова, и как раз во время экспедиции выяснилось, что «железный нарком» не кто иной, как «враг народа»! Что делать? Начальство нашло выход – наш флагман был срочно переименован в «Феликса Дзержинского». Я устроилась работать врачом на прииске «Чай-Урья». Условия жизни заключенных там были чудовищными, я не могу подобрать другого слова. На прииске работали свыше четырех с половиной тысяч заключенных, в основном по 58-й статье. Не было умывальников, постельных принадлежностей, одеял. Люди спали вповалку, не снимая верхней одежды, – если можно было назвать эти лохмотья одеждой, – обуви. В бане не мылись месяцами – это на горных-то работах! На полах и стенах палаток – лед. Уборные – одно «очко» на двести человек. Я, молодой врач из Ленинграда, просто-напросто поначалу впала в прострацию от всего увиденного. Однако надо было работать, спасать людей от неминучей смерти. Для амбулатории мне выделили пятиметровую ситцевую палатку, где температура зимой не поднималась выше минус двенадцати градусов. Даже медикаменты замерзали! Число больных доходило до восьмисот человек. Мои требования к начальнику прииска об улучшении содержания заключенных вызвали угрозы арестовать и отдать под суд за саботаж. И это меня-то, вольнонаемного работника. О каких же правах для заключенных могла тогда идти речь?! На зеков смотрели хуже чем на скот. Мне запомнился разговор с начальником прииска. Я спросила его, почему на Колыму не завезли коров, было бы молоко. Он не моргнув глазом ответил: «Какие коровы? Здесь нет ни подходящих помещений, ни корма!» Про людей я, естественно, спрашивать не стала. Заключенные проводили в забое по 12–14 часов, терпя издевательства, унижения и побои. А на обед им давали воду, заправленную ржаной мукой. Во время войны мы, ленинградские блокадники, называли это пойло «тяжелой водой». Поглощали его заключенные на ходу. Ни столов, ни скамеек им не полагалось. Дистрофия, пеллагра, цинга, в итоге необратимый распад белка и – смерть, жуткая, страшная, когда жертва теряет человеческий облик. Чуть легче бывало летом – ягоды, грибы, отвар из хвои стланика ставили на ноги некоторых «доходяг». Но и тут без мерзости со стороны лагерного начальства не обходилось. Однажды, помню, собрали заключенные целую бочку брусники для цинготных больных. Так молодые сытые «вертухаи», глумясь, отобрали ягоду.
♦ Ф. Кульчицкий[17]:
Мой отец от раскулачивания (кулак – две коровы и лошадь!) подался в Донбасс, на шахты, – вспоминает ветеран. – Был он неграмотным, но обладал феноменальной физической силой, и работа нашлась. По доносу был арестован, судим и с 58-й «в кармане» оказался здесь, в смертном лагере, на руднике Бутугычаг. Спасла отца опять же огромная физическая сила. Отработав 14 часов в забое, он шел помогать вытаскивать из бараков трупы замерзших. Ведь было как? Утром при разводе на работу кто-то не вставал с нар. Его не трогали. Если он не поднимался до конца смены, его считали умершим и выносили из барака. Чтобы убедиться, умер ли человек, надзиратель протыкал его грудь специальной пикой, причем протыкал трижды. Из некоторых бараков, вспоминал отец, ему приходилось выносить по тридцать человек за раз. Трупы не хоронили, складывали до весны тут же, у входа в барак, штабелем. За эту работу отец, неграмотный «шпион» десятка иностранных государств, получал дополнительную пайку – кусок мерзлого хлеба. Именно поэтому и выжил, он в этом свято уверен. Может быть, где-то заключенных и расстреливали, но не на Бутугычаге, там они просто замерзали.
В 1944-м, когда в Магадан был доставлен опальный певец, город был зажат не только сопками, но и сторожевыми вышками. Пароходы с заключенными встречали усиленные конвои с собаками. Была в Магадане и тюрьма – знаменитый дом Васькова.
♦ Анатолий Жигулин[18]:
Город Магадан был скучен, малоэтажен. Бросалось в глаза почти полное отсутствие на улицах какой бы то ни было растительной зелени. До пересылки Берегового лагеря тянулись долго, тянулись длинно – целый корабль людей привезти, полные трюмы! Пересылка была, естественно, на окраине, далее начиналась кочковатая болотистая низина и сопки…
Несколько месяцев после суда Вадима Козина, видимо, еще держали в Москве.
Этапировали его до «столицы Колымского края» долго, местному начальству лестно было хоть на недельку заполучить знаменитого певца в свою «епархию». И везде, надо полагать, «создавали условия», уж кормили нормально во всяком случае, должно быть, и охраняли соответственно. Ведь голодный, перепуганный артист не смог бы петь, а то и вообще голоса лишился бы.
В Ванине местное лагерное начальство, смекнув, какой капитал оно может приобрести в виде знаменитого певца-арестанта, в нарушение всех инструкций и предписаний решило оставить его у себя. Вызволять артиста поехала сама Александра Гридасова, депутат Магаданского горсовета, начальница Магаданского женского лагеря, жена всесильного и беспощадно жестокого начальника Дальневосточного строительного управления Ивана Никишова, в ведении которого находилась вся колымская лагерная империя. Вадим Алексеевич был посажен на пароход «Советская Латвия», ему были выделены сопровождающий, отдельная каюта, в виде особой милости оставлена одежда и, сверх того, разрешено взять с собой два чемодана личных вещей. Что ж, сердце не камень даже у гулаговского начальства! Да и в бухте Нагаева именитого заключенного встречали не так, как обыкновенных этапников. Персонально за ним была выслана легковая машина. Понятно, что за всеми этими привилегиями стояла Гридасова, его «ангел-хранитель». В тот же вечер она заставила его выступать перед избранной публикой, то есть лагерными начальниками и членами их семей. Но об этом ниже.
Начальник Дальстроя
О том, что собой представлял тогда Дальстрой, и Магадан в частности, можно прочитать в книгах В. Шаламова, Е. Гинзбург, 3. Лихачевой, А. Жигулина, других узников сталинского режима. Я же здесь расскажу о начальнике Дальстроя И. Ф. Никишове, ибо герою моей повести довелось иметь с ним дело. Иван Федорович Никишов – человек своего времени. Батрак Грузчик в царицынском порту. Первая мировая война, призыв в действующую армию… Заамурская дивизия, позднее – служба на границе с Персией. Революция. Служба в Красной армии. Закавказье. Подавление кулацких восстаний. Снова служба на границе. Первая крупная должность – начальник пограничного округа в Азербайджане. В 1938 году возглавил Хабаровское УНКВД, в следующем году был назначен начальником Дальстроя и прослужил в этой должности до 1948 года. Так сказать, долгожитель системы. Личность весьма и весьма неординарная, генерал сумел так поставить работу Дальстроя в годы войны, что в 1945 году его удостоили одного из высших полководческих орденов – Кутузова 1 степени, а возглавляемый им трест в феврале 1945-го был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Иван Федорович ругался матом, не чурался рукоприкладства, но зеков расстреливал гораздо меньше, чем один из его предшественников, зловещий Гаранин, и вообще при случае мог сыграть роль «отца-командира». Не был лишен и поползновений к меценатству, впрочем, этим охотно занималась его молодая жена красавица Александра Гридасова.
Умел Иван Федорович и высоких гостей встретить, показать, что называется, товар лицом. Так было во время визита на Колыму вице-президента СИГА Уоллеса, когда в честь высокого гостя в местном театре (в Магадане был театр, который «построил» все тот же Никишов. Так во всяком случае он сам считал) был дан концерт. А когда американская делегация отправилась на прииски, там тоже был устроен «театр». Буквально в одну ночь исчезли сторожевые вышки, в лагерных магазинах появились товары, вохровцы и заключенные обрядились в новенькие робы и так далее. Не обошлось и без прокола, когда в ответ на приветствие вице-президента США «рабочие» лихо гаркнули: «Здравия желаем!» Ух, и погуляли потом генеральские кулаки по скулам несмышленых подчиненных! Любил и умел Никишов свой быт обустраивать. Вдоль всей колымской трассы были построены «дома дирекции», украшенные картинами, бронзой, зеркалами, коврами. В каждом – отличный буфет, повар, завхоз, охрана. Раз в год, не чаще, во время командировок Иван Федорович ночевал в своих резиденциях. Остальные 364 дня заключенные поддерживали в них идеальный порядок.
Старожилы рассказывают, что проезжал как-то генерал мимо детского садика на своем ЗиМе. Увидел детишек, умилился и целый час их на автомобиле катал, потом даже сфотографировался с ними. Прямо Дед Мороз…
А был и такой факт. Пьяный Никишов в театре орет, визжит, слюной брызжет: «Гоните его со сцены в шею! Не хочу слушать гадину! Убью, мать-перемать!» Это он на Козина орал…
В полной и безграничной власти этого сатрапа Вадим Козин находился целых четыре года.
Александра Гридасова
Личность в истории Колымы известная, натура яркая и неординарная. Бывшая надзирательница, потом комсомольский работник, выйдя замуж за начальника Дальстроя, сделала головокружительную карьеру. Про нее рассказывают разное. На выходе из бухты Нагаева есть мыс Чирикова – благословенное место для охоты и рыбалки. Представьте, здесь мне однажды удалось одновременно увидеть медведя и кита! И это в 1987 году, что же здесь было в сороковые! Так вот, смотрителем этих угодий, неофициальным, разумеется, уже не один десяток лет является бич Жора. Живет в утепленной землянке, питается дарами моря и тайги, подрабатывает на перевозе с кораблей на берег охотников и рыбаков, причем такса – исключительно бутылка. Так вот, этот самый Жора пережил многих начальников, но самые страшные воспоминания у него сохранились именно об Александре Романовне:
– Что ты! Генеральша, жуткое дело. В форме ходила, на боку – пистолет. Шлепнуть могла за милую душу! За что? Да просто так! А красивая была.
– Жора, а что, сам Никишов шлепнуть не мог?
– Что ты! Никишов не мог… Гаранин, тот мог! Но он же мужик! А Гридасова – баба! Красивая, а шлепнуть могла запросто. Гад буду, не вру, век свободы не видать!
Писательница Евгения Гинзбург рассказывает о Гридасовой другое. Когда Евгения Семеновна освободилась, то стала хлопотать о вызове в Магадан своего сына, будущего известного писателя Василия Аксенова, тогда подростка, воспитывавшегося у родственников. Естественно, ей было отказано. И тогда от отчаяния Евгения Семеновна решилась на невероятный поступок – силой прорвалась в кабинет всесильной Гридасовой.
♦ Евгения Гинзбург:
Позднее мне стало ясно, чем я рисковала. Ведь королева могла не только миловать, но и казнить. Все зависело от момента, от настроения, от того, что сказало сегодня утром королеве ее заветное зеркальце. Она ль на свете всех милее, всех румяней и белее? Что я выкрикивала сквозь рыдания, какие слова рвались из меня навстречу королевину удивленному взгляду? Точно не помню. Я несомненно была в тот момент, что называется, в состоянии аффекта, но где-то подспудно шла во мне работа сознания. Я именно сознательно отобрала сейчас те слова, которые могли оказать воздействие на любительницу чувствительных кинофильмов, бывшую надзирательницу Шурочку Гридасову. Ее бездумное красивое личико принимало все более растроганное выражение, и наконец нежный голосок прервал меня. Он прозвучал, нет, прожурчал прямо над моей головой:
– Успокойтесь, милая! Ваш мальчик будет с вами.
И пятнадцатилетний Василий Аксенов прибыл в Магадан к матери, и окончил, кстати, вместе с будущим поэтом Сергеем Наровчатовым, первую магаданскую школу. В этой школе есть доска, на которой золотыми буквами высечены имена и фамилии знаменитых выпускников. Была там и фамилия Аксенова. Была до тех пор, пока писатель не был вынужден эмигрировать. Спасла Гридасова от смерти и будущих народных артистов СССР Л. Варпаховского, Г. Жженова, Ю. Кольцова-Розенштрауха, народного художника СССР В. Шухаева и многих, многих других.
Козин попал в Магадан накануне очередной октябрьской годовщины, и Гридасова решила преподнести сюрприз местей ной элите, включив выступление певца в праздничный концерт. Это свое первое выступление в Магадане маэстро помнит.
Первый концерт в Магадане
♦ Вадим Козин:
Встретили меня в Магадане хорошо, машину прислали. В лагере дали возможность помыться с дороги, переодеться, – благо «вольные» вещи оставили, в том числе и концертный костюм, – привести себя в порядок. А потом снова на машину – и в театр! Помню, удивился я очень, что в Магадане есть театр. Он, правда, назывался Домом культуры, но, по сути, был настоящим театром, он и строился как театр. А там уже концерт идет, мне говорят: будете выступать во втором отделении. Выступать так выступать, дело, как говорится, привычное. У меня к тому времени уж и репертуар специально для лагерного начальства сложился. На всех пересылках приходилось петь, вкусы его изучил. Меня только аккомпанемент интересовал, но тут нескольких слов хватило. В оркестре были настоящие профессионалы, могли подыграть и вообще, как мы говорим, сыграть с листа. Ну, вышел я на сцену, такой удивленный ропот по залу прошел, и – тишина. Выдержал я паузу, дли-и-инную, кстати, и запел:
Аплодисменты были бурные, как, впрочем, и везде.
Маэстро скромничает. Надо видеть этот смущенный, потупленный взор! По свидетельству магаданских старожилов, а мне удалось в разное время разговаривать с пятью очевидцами, певца ожидал настоящий триумф, во многом определивший его дальнейшую судьбу. Ведь в зале сидел весь «цвет» Дальстроя.
Все видели, слышали живого Козина, и не так-то просто теперь стало превратить знаменитого певца в лагерную пыль. А попытки были.
Вот пример. Добротное пальто Козина с красивым шалевым воротником так понравилось Гридасовой, что она точно такое же заказала для мужа. И каково же было удивление всесильного Никишова, когда он увидел в толпе заключенных человека в «своем» пальто! Генерал опешил. Козина спасло чудо.
Еще одна такая же история. Праздничные концерты в театре ставил Л. Варпаховский, ученик В. Мейерхольда. Ставил с размахом. На этот раз мероприятие было закрытым, только для верхушки. Поднялся занавес. На сцене рояль и ансамбль буквально утопали в цветах, а посредине моря цветов стоял, облокотясь на рояль, Вадим Козин. Ни дать ни взять антураж для сувенирной открытки! Публика, а ее невзыскательный вкус вполне учел постановщик, поначалу просто остолбенела. Потом – шквал аплодисментов и роковой возглас: «Козину ура!» И тут из ложи прогремел разъяренный голос Никишова: «Кто крикнул “Ура!”? Вы кому кричите “Ура!”, мать вашу?! “Ура!” можно кричать только правительству! Убрать дурака из зала! Судить будем! А ты вон со сцены!» Ну что мог испытывать певец в этот момент? Вадим Алексеевич об этом, естественно, «не помнит».
Они ко мне хорошо относились – и Гридасова, и Никишов, хотя и мало мы с ними общались. Всего несколько раз я перед ними выступал, в узкой, так сказать, компании. Он мрачный такой всегда был, лицо красное, выпить любил, ну и матерился ужасно. Я в лагере всякого наслушался, но от генерала на каждом слове мат слышать – это, знаете. А Александра Романовна, наоборот, была веселая, на «вы» ко мне обращалась, по имени и отчеству.
И на этот раз спасла Гридасова Козина от мужнего гнева, упрятав его на месяц в сангородок. Никишов, как и положено генералу, был строг, но отходчив, разрешил милостиво певцу петь. Да и режим лагерный послевоенный не сравнить, конечно, с 1937–1938 годами. Заключенные артисты, в общем-то, только ночевать были обязаны в зоне.
«Крепостной театр» Гридасовой
Пел Козин в крепостном театре – в прямом смысле этих слов. Гридасова захотела иметь «свой» театр. Строили его заключенные, играли в нем заключенные, но подарил театр Александре Романовне «сам». Тут уж она развернулась! Был брошен клич: артистов, художников, музыкантов от «общих работ» освободить, направить в Магадан! Вот приказ 47 по магаданскому Дому культуры от 17 марта 1945 года: «Имеется в наличии штата ряд вакансий, которые замещаются из числа з/к по состоянию на 1 марта 1945 года в связи с отсутствием вольнонаемного состава. 1. Считать замещенными следующие должности по существующему тарифу: а) административно-художественный персонал. Режиссер-постановщик: з/к Варпаховский Л. В., з/к Никаноров К. А. Артисты: заключенные Демич, Смирнов, Рытьков, Жженов, Ногаев, Воронцова, Мухина, Турышева, Яковлев, Тутва-туллин, Грызлов, Волков, Бибиков, Артамонов, Зискинд, Грязнова, Будак, Пешков. Художник-декоратор: Шухаев, Вегенер…» Впечатляющий документ, не правда ли? Л. Варпаховский, строго говоря, был художественным руководителем агиткультбригады, в которую входил контингент заключенных. Бригада в промывочный сезон (не менее трех месяцев) обслуживала рудники и прииски, все остальное время артисты-зеки работали в театре. Ставились как драматические, так и музыкальные спектакли, но особой популярностью у зрителей пользовались концерты, в которых, как правило, все второе отделение занимал Козин. Любовь публики спасала его. Даже творчество не приносило удовлетворения. Маэстро в этот период почти не писал собственных песен, репертуар его был скуден. Несколько шлягеров да неубиенные советские песни. Козин переживал депрессию, значительный спад творческой активности. Это его состояние, конечно, легко объяснить в наши дни, а каково ему приходилось тогда? Было отчего впасть в отчаяние, было на кого и обидеться, если не возненавидеть. Магаданские ветераны отмечают резкий, неуживчивый характер певца, его капризность, неприятие мнений, не совпадающих с его оценками, подчас далеко не справедливыми.
И еще одна, самая главная драма Козина, глубоко личная. Он почувствовал, что меняется голос. Колымский климат не пощадил артиста. Слава Всевышнему, голос остался. Изменился, но не пропал на семидесятиградусном морозе, не ушел навеки в вечную мерзлоту. Постепенно произошла и адаптация к новым условиям жизни. Могучий творческий потенциал требовал выхода, воплощения. И у певца как бы открывается второе дыхание. К тому же «за хорошую работу и примерное поведение» в сентябре 1950 года заключенный Козин был досрочно освобожден.
♦ Вадим Туманов[19]:
Открывает концерт Вадим Козин. Небольшого роста, в черном костюме, он слегка поклонился залу и цепким взглядом прошелся по рядам. Первые три-четыре ряда, по обыкновению, занимали лагерные начальники, их семьи, а за ними заключенные. Вдоль стен стояли надзиратели, переводя взгляд со сцены на всех нас и с нас на сцену. Уже смолкли приветственные хлопки, а Козин продолжал на виду у всех стоять молча. Представляю, как он, вернувшись в свой лагерь с концерта, выпьет кружку чая и съест пайку хлеба, счастливый, если попадется горбушка.
И тут происходит невероятное. Козин делает шаг вперед, почти к краю сцены, и говорит четко, с паузами между словами:
– Я приехал петь для заключенных. Поэтому прошу лагерное начальство оставить нас одних.
Зал цепенеет, не зная, как к этому отнестись. После короткого замешательства по знаку начальника лагеря офицеры и их семьи, а вслед за ними надзиратели покидают столовую.
– Спасибо, – говорит им вдогонку Козин.
Заключенные пересаживаются, занимают освободившиеся места.
Козин поет русские и цыганские песни, старинные романсы. Слушают молча поглядывают по сторонам, словно не веря, что их оставили с певцом наедине. Многие мелодии знакомы, я думаю, не мне одному. «Мой костер в тумане светит…»
Неужели еще существует где-то этот мир – мост через реку, вечерний туман, потрескивающий на ветру костер? И люди гуляют без конвоя, с кем хотят, и встречаются, расстаются, страдают, любят? Козин поет артистично, слегка помогая себе жестами, и невозможно представить этого свободного духом человека – заключенным. Со сцены улыбается добрый человек, который умеет радовать других и делает это с удовольствием. На меня накатывает приступ тоски и ненависти – к окружающей меня жизни, к властям, к нашей проклятой системе, для которой мы жалкие, униженные твари. Мысль о неизбежном медленном умирании в лагере приводит в отчаяние.
Но вот уже играет оркестр, и я не отрываю глаз от Димки Янкова. Он прекрасен, особенно в минуты, когда солирует на черном кларнете, задрав стриженую голову, и, мне кажется, ищет глазами меня, будто спрашивая, слышу ли я его, понимаю ли, что он хочет сказать своей надрывной мелодией. «Я слышу тебя, Димка!» – молча кричу я ему. Это была моя последняя встреча с бывшим командиром подлодки. Что с ним стало потом, мне до сих пор узнать не удалось.
О концерте Вадима Козина на Перспективном я вспоминал в августе 1999 года, когда по приглашению немецкого телевидения, снимавшего фильм о сталинских лагерях, прилетел в Магадан и уговорил колымских друзей подвезти меня к Школьному переулку, где в доме 1 доживал свои дни Вадим Козин. Освободившись, он остался жить на Колыме, изредка выходил на сцену, но чаще магаданцы видели его на заснеженных улицах, когда в подшитых валенках, неся в авоське бутылку кефира, он брел домой. Вадим Алексеевич жил на маленькую пенсию, никак не напоминая о себе, не желая кого-либо затруднять просьбами. И многие его поклонники, ничего не слышавшие о нем, очень бы удивились, узнав, что он еще долго был жив и умер в девяносто два года, до последних дней продолжая петь для друзей, изредка навещавших его. Мои друзья, бывавшие у Козина в Магадане незадолго до его смерти, удивлялись тому, что Вадим Алексеевич был убежден: в случившемся с ним, с миллионами других, несправедливо винить Сталина. Он вообще избегал разговоров о лагерях, старался о них забыть.
Жизнь между арестами
В 1950 году его освободили досрочно. Родственники уговаривали Вадима Алексеевича уехать на постоянное место жительства в Ленинград, где для него уже была приготовлена отдельная квартира, но он наотрез отказался покидать Магадан, никому ничего не объясняя. По иронии судьбы он стал художественным руководителем Магаданского ансамбля песни и пляски имени Дзержинского.
Потом он снова стал выступать как солист областного музыкально-драматического театра им. Горького. В это время артист выезжал на гастроли на Дальний Восток и в Сибирь, а в 1958 году дал несколько концертов в городах Центральной России и в Сочи[20]. Заезжал и в Москву, где ему предложили выступить в каком-то захолустном Доме культуры. Певец обиделся и отказался, но старые друзья-артисты уговорили Козина, и он дал большой концерт в рабочем клубе, до отказа заполненном поклонниками его таланта. После концерта певца выносили из зала на руках.
Поделиться книгой: