Помоги проекту - поделись книгой:
Только, кажется, Молотов не участвовал в этих «концертах художественной самодеятельности». Да Щербаков всегда мрачный сидел, мой враг номер один, почему – как-нибудь расскажу… А Иосиф Виссарионович смотрел на своих «орлов» с усмешкой, по-моему, доброй, во всяком случае добродушной. Иногда и в ладоши прихлопнет, и ногой притопнет, и споет-подпоет… Уж не знаю, как там они высокую политику творили, но веселились так, что дым коромыслом!
Постоянно в таких концертах вместе со мной участвовали Лемешев, Образцов, Гаркави. Другие менялись. Вот Образцов, писал недавно, в двадцати семи таких концертах участвовал. Надо же, подсчитал… А я не считал и в друзья к Сталину не набивался, но всегда говорил и сейчас скажу: у меня с Иосифом Виссарионовичем были отношения хорошие, он меня, вернее мои песни, любил. И посадил меня не Сталин. Посадили меня Щербаков с Берией! А Иосиф Виссарионович, может быть и даже скорее всего, и не знал, что я сижу. Вот про него сейчас много чего говорят, а он был тогда прежде всего старым человеком, обремененным неподъемной ношей. Где ему было обо всех и обо всем знать, хотя бы даже и о довольно известном певце. Ну, не поет Козин, да мало ли что? Он, может, и поинтересовался как-нибудь, ему что-то соврал тот же Берия… Ей-богу, без горечи это говорю… А Берия во время таких интимных концертов ни секунды на месте не сидел, как какой-нибудь провинциальный администратор – то тут, то там, подслушивает, подзуживает, подсматривает, натравливает. И как Иосиф Виссарионович такого до себя допустил? И как Михаил Сергеевич Горбачев до себя допустил Пуго, да Крючкова, да Янаева? Не переворот, а недоворот какой-то. Что, я не прав? То-то! И вообще должен вам сказать: зря сейчас так на коммунистическую партию напали. Хоть там и аппаратчиков много, но они хоть что-то умеют делать! И о культуре всегда заботились… А если вдруг анархия, хаос, куда же культуре, искусству деваться?! Я, конечно, против диктатуры, за демократию, но ведь сначала надо хоть что-то уметь, а потом уж и на власть претендовать! А то одна говорильня и беспорядок.
Чтобы закончить о концертах этих правительственных, скажу так: это и есть оборотная сторона славы. И до сих пор не пойму, не разберусь: высшая ли это честь для артиста или, наоборот, самое что ни на есть глубокое унижение? Ведь артист-лицедей, шут, скоморох! И кто бы ни говорил, к примеру, что искусство принадлежит народу, это, может быть, с одной стороны и так. А с другой? Но на этот вопрос и великий Мольер не смог ответить. Где уж нам, грешным… А перед совестью своей я чист. Ну и что же, ну и пел вождям. Вожди ведь тоже в итоге публика.
Гастроли
♦ Вадим Козин:
Слава, конечно, вещь приятная. Очень удобно, когда, к примеру, тебе отведут отдельную каюту на пароходе или купе в поезде во время гастролей, когда тебя все администраторы издалека узнают и по имени-отчеству величают.
Прекрасно, когда денег столько, что не считаешь каждую копейку и семье помочь можешь. Короче говоря, известность, популярность, слава, если хотите, освобождает артиста от бытовых мелочей, помогает все силы сконцентрировать на главном – на творчестве. Но слава имеет и оборотную сторону: тебе не дают прохода на улице, у тебя появляется масса «знакомых незнакомцев». И, наконец, самое неприятное – тобой усиленно начинают интересоваться власти предержащие. То есть это поначалу даже приятно.
Вообще-то я любил ездить с небольшой бригадой. Администратор, один или два аккомпаниатора, балетная пара, а то и один-два декламатора. Такая бригада очень удобна своей мобильностью, в доходах же я никогда не сомневался. На меня публика, скажу без хвастовства, валом валила, аншлаги бывали везде и всегда, начиная с тридцатых годов. Меня даже к западным гастролерам «пристегивали». Кто, например, знал, кто такой Поль Робсон, в 1938 году? Он тогда с Козловским «Ноченьку» еще не спел. Вот и поставили меня к нему в концерт, отдали ему первое отделение, а мне второе. Причем так афишу составили, что не поймешь, в каком отделении кто поет. Вот публика и пришла на меня, а заодно и знаменитого американца узнала и полюбила. Что-то я расхвастался. Пусть другие скажут, как это было, если кто помнит, конечно…
♦ Евгений Алексеев[6]:
1938 год, Саратов, театр оперетты. Я тогда в этом театре работал в балетной труппе вместе со своей супругой. Время было голодное, и мы вынуждены были подрабатывать, халтурить, как в театре говорят. Было у нас с женой подготовлено несколько концертных номеров, мы их постоянно репетировали, потому что надо было в любую минуту быть готовыми станцевать. И вот наш город – а Саратов театральный город – облетает весть: к нам на гастроли едет Вадим Алексеевич Козин! А он тогда находился в зените славы, мы все мечтали попасть на концерт. Пошел я к администратору за контрамаркой, а он и говорит: «Послушай, Женя, вы ведь халтурите?» – «Упаси бог», – отвечаю, ведь халтура во все века пресекалась. – «Да не бойся, я не о том. Просто хочу тебе предложить одному тут человеку показаться, ему нужна балетная пара на гастроли. Очень выгодные условия». Я согласился, конечно.
И вот после спектакля нас осталось в театре несколько пар, еще из других театров пришли, из самодеятельных ансамблей. Часа два продолжался просмотр. Мы с женой танцевали венгерский танец. Наконец все закончилось. Нам и еще двум парам велено было остаться. «Что-нибудь кроме “Венгерки” сможете станцевать?» – раздался голос из темного зала. «А что бы вы хотели?» – спросил я. «Что-нибудь испанское или цыганское». – «Можем и то, и другое!» – «Ну, давайте испанское!» Станцевали мы испанский танец. Из зала донеслось: «Всем спасибо большое! Все свободны, а “испанцы” задержитесь, пожалуйста!» Мы ушам своим не поверили! На сцену легко взбегает невысокий стройный человек, ласково улыбаясь, подходит к нам: «Устали? А со мной не хотите поработать?» – «Кто такой?» – думаю, а со всех сторон несется шепот: «Козин, Козин!» – «Конечно, согласны!» – хором выпаливаем с женой. «Ну вот, к вам завтра подойдет администратор, обговорите условия и собирайтесь в дорогу! С театром мы договоримся, не волнуйтесь!» Вот так я познакомился с Вадимом Алексеевичем Козиным.
За время гастролей мы и страну посмотрели, и деньжат поднакопили, и подкормились, а то совсем от голода доходили. А главное – Вадим Алексеевич вылечил меня (а болел я малярией). Страшная болезнь, особенно когда хинина нет. А хинин тогда был на вес золота. Так вот, Вадим Алексеевич, уж не знаю как, доставал мне хинин, другие лекарства, заставлял усиленно питаться и ведь вылечил в конце концов! А кто я был для него? Очередной партнер по концерту, подтанцовщик, у него таких, как я, были сотни!
Концерты Козина
Зал стоя рукоплещет. Медленно открывается занавес, на сцене – рояль. Из-за кулис одновременно и стремительно появляются Вадим Козин и Давид Ашкенази[7]. Свет в зале гаснет, но миллионом лучей вспыхивает на груди певца знаменитая бриллиантовая звезда, и лучи эти падают на лица восхищенных зрителей. Аккорд, другой и – чудо! Льется в зал чарующий, жемчужно-бархатный голос…
♦ Вадим Козин:
Не знаю, может, было и так, как вы рассказываете. А может, и по-другому. Ведь приходилось петь не только в театрах и концертных залах больших городов. Пел и на погранзаставах, и в клубах-вагончиках, и на полевых станах. А вообще-то встречали везде и всегда хорошо, по-доброму. Устраивали всегда по-человечески, понимали, что для артиста три четверти жизни – это дорога, поездки. Но то, что вы рассказали, – это только внешняя сторона моей жизни. Концерт, выступление – это ведь только итог большой, не прекращающейся ни на минуту работы. Выбор репертуара, репетиции, подбор соисполнителей, да что там перечислять! Ведь это каждодневная черновая работа, никому, кроме самого артиста, не интересная… А так, конечно, были и поклонники, и цветы, и из театра на руках выносили, и банкеты были, правда, без всякого там кутежа. И звезда бриллиантовая была, а кто мне ее подарил – не скажу! Имеет же право человек на личный секрет. А куда она делась – об этом спросите тех, кто мой дом в 1944-м обыскивал, но учтите: она им счастья не принесла и не принесет. Недаром моя тетка Дашутка с Мандрагорой и Шамбалой связи поддерживала!
♦ Петр Нефедов[8]:
1940 год. Хабаровск. Дом офицеров. Концерт Вадима Козина. Я в то время проходил на Дальнем Востоке действительную военную службу. На концерт попал с трудом, яблоку там упасть было некуда. Военные, тем более офицеры, народ дисциплинированный, но что творилось в зале после каждой песни! Буквально шквал аплодисментов! Зато какая тишина благоговейная была во время исполнения песен и романсов! И как пел Вадим Алексеевич! Как он играл каждую вещь!
Вот, к примеру, во время исполнения «Коробейников» в руках у певца появлялся откуда-то обыкновенный ситцевый платочек, и что только с ним он не делал! Кусочек ситца превращался то в целый короб с товаром, то в украшение «моей желанной», то в брачное ложе влюбленных.
А какие «играющие паузы» были в «Нищей»! Это была какая-то нескончаемая поэма о навсегда исчезнувшем чудесном прошлом, но не было тоски по этому прошлому, а возникало острое желание сделать что-то, хотя бы «подать милостыню»!
Вот ведь полвека прошло с того концерта, а помню свои ощущения! «Волшебник песни и романса» – так мы, молодые офицеры, называли тогда Козина. И кто бы мог предположить, что через несколько лет я близко узнаю этого человека, мы подружимся, он напишет песни на мои стихи и эти песни в его исполнении услышит вся страна… Но до нашей следующей встречи прошла целая эпоха. Нам обоим было суждено пережить Великую Отечественную войну…
Во время войны
♦ Вадим Козин:
С первых дней войны я – во фронтовой бригаде. Вернее, я сам и был фронтовой бригадой. Наркомат путей сообщения выделил мне специальный вагон, я сам себе подбирал бригаду и ездил по фронтам. Пел в частях, в госпиталях, на военных кораблях, бывал и на западе и на востоке, и на севере, и на юге. И курьезы бывали, чуть к немцам раз не угодил! Живых видел, метрах в трехстах через ручей перебирались. Как тогда ноги унесли, ума не приложу!
Ведь как тогда бывало? Вызывают на концерт, сообщают местоположение части. Едем, по дороге останавливают и сообщают, что там уже немцы. Стремительно тогда враг наступал, что и говорить! После одного концерта на передовой генерал Баграмян вручил мне «в полевых условиях» орден Красной Звезды.
♦ Людмила Стоянова[9]:
«22 июня мы, несколько артистов, слушали Молотова. Вадим Алексеевич тогда же, сразу, сказал: все, надо срочно создавать фронтовые бригады. Козин выступает в блокированном Ленинграде; в осажденном Севастополе, перед моряками Мурманска. На Калининском фронте он отправился на передовую, сбоку ударили немцы, машину опрокинуло взрывной волной, разбросало программки выступлений. Генерал, сопровождавший артиста, с трудом пришел в себя: он знал – певца очень любит верховный главнокомандующий».
А вы знаете… – так обычно Вадим Алексеевич начинает свой рассказ. И он прав. Я, например, именно от него узнал о так называемом «бриллиантовом фонде» пластинок. Оказывается, в состав пластинок входил некий компонент, необходимый для выработки какого-то материала «оборонного значения», и население должно было не выбрасывать разбитые пластинки, а сдавать их. Естественно, принимались в качестве лома и целые, даже неигранные диски, причем сдача «стратегического сырья» поощрялась, а несдача – каралась. На пластинках же Козина ставился штамп: «Продаже не подлежит». «Обменный фонд».
♦ Вадим Козин:
Мои пластинки «на лом» не принимались, а наоборот, выдавались активным сдатчикам в качестве поощрения. В 1941-м я написал песню «Москва», она стала очень популярной. Ее тогда на специальных листовках отпечатали и с самолетов разбрасывали. Артисты решили дать концерт в Фонд обороны. Вот, видите, программка этого концерта, там отпечатано:
Это и есть моя песня «Москва», один ее куплет.
♦ Сергей Петров[10]:
– Я Козина услышал в 12 лет по радио. С тех пор потерял покой. Обменный фонд – это значит надо было сдать пять битых пластинок, чтобы купить Козина. Да плюс за козинскую еще, само собой, заплатить, а она стоила чуть не вдвое дороже. Я в Марьинском мосторге покупал пластинки и тут же разбивал о прилавок: целые в обмен не принимали. Козин долго был единственным, кто не подлежал продаже, потом уже года через полтора-два добавили к нему шестерых – Изабеллу Юрьеву, Утесова, Юровскую, Шульженко, Русланову, Хенкина. Ну что вы, это был голос! Его «Осень» еще не записали на пластинку, а уже толпы осаждали магазины.
О популярности песен Козина во время войны рассказывала мне моя мама: «Я служила на военном аэродроме, нас часто передислоцировали. Патефон, пластинки – вещи довольно хрупкие, неудобные для перевозки в военных самолетах, но летчики как-то ухитрялись захватить их с собой. И на каждом новом месте дислокации, с самого начала развертывания аэродрома, вдруг звучало: “Осень… Прозрачное утро” или “Давай пожмем друг другу руки…” И мы считали: “Ура, мы дома”. Девчонки, что служили на аэродроме, переписывали песни Козина в заветные альбомчики, знали их наизусть, постоянно напевали, да и наши асы не отставали. У меня вот в книжечке моей записной песни Козина записаны рядом с запрещенным тогда Есениным…»
♦ Эдвин Поляновский[11]:
Наиболее популярной и на фронте, и в тылу была исполняемая Козиным «Песня о двух друзьях» («А ну-ка, дай жизни, Калуга! Ходи веселей, Кострома»). Музыковед фронтовик Л. Данилевич вспоминает в одной из книг, как под Смоленском в бой были брошены духовой оркестр воинской части вместе с джаз-ансамблем. Рядом с полем боя, бок о бок с теми, кто дрался в рукопашной: музыканты играли песню о двух друзьях. Вместе с участниками боя они получали потом боевые награды.
Почему-то, когда мы говорим о песнях патриотических, массовых, то имеем в виду гимны, которые можно петь миллионным хором, или марши, которые хорошо ложатся под ногу. А если лирическая песня предназначена каждому из этих миллионов в отдельности, если она ложится на душу, а не под ногу? Козинские «Любушка» или «Осень» разве не были в войну в высшей степени патриотическими? Более того, они стали как бы музыкальными символами довоенной мирной жизни. Фашисты, безуспешно пытаясь склонить в плен защитников Бреста, их жен и детей, стараясь обострить их желание жить, заводили патефон, и вместе с «Катюшей» звучало и «Люба-Любушка, Любушка-голубушка».
♦ Вадим Козин:
В 1943 году возобновил работу московский Дом звукозаписи, и мне предложили записать несколько моих военных песен – уж очень, говорят, они были популярны. Ну, я, разумеется, напел. Помню, там были «Махорочка», «Шел отряд», «Улыбнись, родная», «Тучи над городом встали». А песню Лепина и Лебедева-Кумача «Два друга» как только не называли! Там были слова: «А ну-ка, дай жизни, Калуга! Ходи веселей, Кострома!» Вот ее и называли «Костромская-Калужская», или «Дай жизни, Калуга!», или «Ходи веселей, Кострома!» Пластинка эта каким-то баснословным тиражом разошлась тогда. Куда ни приезжал, везде слышал – и на фронте, и в тылу, и в госпитале, и на передовой. Да что там говорить! «В лесу прифронтовом», «Жди меня», «Ленинград мой», «Всем ты, молодец, хорош», «Осень», «Дружба» пели все и везде. Вот сейчас фильмы про войну снимают – редко в какой картине эти песни не звучат. А я многие из них впервые спел, уж не говоря о том, что некоторые из них чисто мои! Только почему-то авторы фильмов об этом забывают… Ну, да бог с ними…
♦ Лидия Поникарова[12]:
Каждый концерт – триумф! Я, пятнадцатилетняя девчонка, экономила деньги на школьных завтраках. 15 дней не позавтракаю – билет на Козина. Останавливался он в лучших московских гостиницах, а шил ему лучший московский мастер, Смирнов, кажется. Одеваться он любил и умел. Из гостиницы выходит – концертные брюки через руку несет, бережно так, чтобы не помять. На сцену выходит – вся сцена сразу освещается, и на пиджаке, на углу борта – бриллиантовая звезда! Элегантный, строгий, ни одного лишнего движения. Никогда со зрителем не заигрывал. О, как же мы все были влюблены в него! Но подойти к нему, обратить на себя внимание – что вы, мы же слушали его как бога. Из гостиницы выходит его администратор, спрашивает: не видели Вадима Алексеевича? Мы говорили: он в магазин пошел, напротив. А в магазине уже нет его, там отвечают: туда-то пошел. Все всё знали, но – была дистанция.
Однажды только, знаете, как получилось? Мы с подругой поехали на его концерт в Орехово-Зуево. А после концерта – ливень, стоим у выхода, и администратор нас узнал, что-то сказал Вадиму Алексеевичу, он спросил: «Сколько же вам лет?» Мы соврали: «Восемнадцать». Он улыбнулся: «Садитесь в мою машину». Мы думали, он до вокзала подбросит, а он до Москвы довез. Больше я его никогда не видела. Началась война, и я на продовольственную карточку вместо сахара попросила конфет, кажется, «Мишка», и, кажется, дали шесть штук. И я маме сказала: сейчас артистам тоже голодно, давай пошлем конфеты Козину. Потом вдруг получаю письмо из Горького… от Вадима Алексеевича. С гастролей. И благодарит, и ругает. А в конце: «Сидим с артистами в гостинице, смотрим на твои конфеты и думаем, что ты – уже взрослая». И скоро я на фронт ушла, госпитальной сестрой.
♦ А. Иванов[13]:
Я прошел всю войну – 22 ордена и медали. В самые трудные дни Вы будили в нас чувство любви. Разгромленные фашисты после войны не раз свидетельствовали, что кроме оружия мы обладали превосходством души… Ваши песни сопровождали нас на привалах, в блиндажах, а то и на постах, прямо на переднем крае: нет-нет да и замурлычешь, чтобы не уснуть… Накануне окружения гитлеровской группировки под Сталинградом нас, разведчиков, послали поглядеть – разведать, как прочно сидит в земле румынская дивизия (в районе станции Клецкая). Было морозно. Наш повар Вася Краснопивец обещал помогать, отвлекая румын своим пением. А голос у парнишки был неплохой, и он знал много песен Козина. Вася старался вовсю и действительно нам помог. Дважды он спел «Осень». Выполнив задание, мы благополучно вернулись…
Концерт, которого не было
♦ Вадим Козин:
Вспоминаю все это как далекий полузабытый сон. Из приглашенных на концерт звезд помню Мориса Шевалье, Марлен Дитрих, Изу Кремер. Иза Кремер выступала в строгом черном платье, отороченном белым мехом, пела про Россию:
Вот только она и запомнилась, видимо, просто не могла не запомниться великая певица! Я спел несколько русских романсов. И никаких подарков мне ни Черчилль, ни кто другой не дарил – все это чушь собачья!
Существует легенда о концерте с участием Изы Кремер, Марлен Дитрих, Мориса Шевалье и Вадима Козина, якобы состоявшемся в конце 1943 года в Тегеране.
Различные источники сообщают примерно одно и то же: «В начале декабря 1943 года в Тегеране состоялась встреча глав правительств антигитлеровской коалиции – СССР, США и Великобритании. В те дни отмечался день рождения английского премьера Уинстона Черчилля, который, видимо, хорошо помнил свои впечатления от концертов Кремер в Лондоне, и поэтому пригласил певицу…»
Но был ли концерт на самом деле или это не более чем утка, пущенная кем-то из журналистов или «участников» этих гастролей?
♦ Николай Маркович[14]:
Разумеется, ни я, ни те, кто будет читать эту статью, в Тегеране в 1943 году не были, но есть факты, которые ставят данное утверждение под большое сомнение – имеются воспоминания участников этой конференции, которым можно доверять.
Во-первых, это переводчица Ольга Васильевна Зарубина. У нее буквально по часам расписано, чем занимались главы государств. Об этом концерте нет ни слова.
Есть книга дипломата В. М. Бережкова «Страницы дипломатической истории», там тоже подробно описана Тегеранская конференция. И опять ничего про концерт.
Он же, без сомнений, должен был бы на концерте присутствовать.
У меня есть книга воспоминаний Мориса Шевалье. Уж он-то точно мог бы об этом концерте что-то написать. Это же большое событие в жизни. Тоже ничего нет.
Есть воспоминания самого Черчилля, где он очень подробно описывает эту конференцию. Тоже нет упоминаний о концерте.
Ни разу об этом концерте не обмолвились ни Иза Кремер, ни Марлен Дитрих.
В книге Б. А. Савченко написано, что певца Вадима Козина специально привезли спецрейсом как подарок от Сталина на день рождения Черчилля.
Сталин и на самом деле сделал подарок Черчиллю на день рождения. Этот подарок был заранее привезен из Москвы. Это была белая папаха (интересно, как Черчилль выглядел бы в ней в палате лордов) и ящик отборного коньяка.
Мысль о том, что Черчиллю нравился певец Вадим Козин – очень странная.
Насколько я знаю, Черчилль вообще ненавидел все русское. И это блестяще всю жизнь доказывал.
Любопытно было бы также узнать, каким образом за один день в Тегеран могли из Америки привезти остальных участников концерта. Иза Кремер, насколько я знаю, жила в Аргентине.
Теперь посмотрим историческую картину конференции в Тегеране. Она была проведена в обстановке повышенной секретности всего за три дня. Об истинных участниках знал очень ограниченный круг лиц. Даже те, кто охранял место встречи, не знали, что там происходит на самом деле. Вряд ли стали бы рассекречивать это перед артистами…
Помимо упомянутых свидетельств, подтверждающих версию о несостоятельности этой легенды, сохранились воспоминания одного из пилотов, доставлявших в Тегеран советскую делегацию, Алексея Фаринюка: «Самолетов было всего два – на первом прилетели сотрудники спецслужб, в чьи обязанности входила подготовка встречи Сталина, на втором – сам генералиссимус[15]. Никаких дополнительных бортов с артистами не было. Все происходило быстро и в обстановке повышенной секретности. Это, кажется, вообще, был единственный случай, когда Сталин полетел куда-то на самолете».
В книге циркового фотографа Л. С. Бабушкина «Записки Цидрейтора» также упоминается случай с концертом в Тегеране.
В самом конце 80-х годов произошла встреча Леонида Семеновича с известным музыкантом Давидом Владимировичем Ашкенази, который многие годы аккомпанировал звездам отечественной эстрады: Юрьевой, Шульженко, Козину…
Бабушкин попросил пианиста рассказать подробно о концерте на дне рождения Черчилля в 1943 году.
Ашкенази крайне удивился: «Я действительно в этот период аккомпанировал Козину, но в Тегеране – этого не было. Бред все это! Небось уверял, что друг Черчилля? Все это плод его воображения!» Да, и последний «contra»-аргумент.
Легенда французского шансона, столь любимого отечественными музыкальными критиками, Морис Шевалье находился в это время, кстати, вместе с Эдит Пиаф, в оккупированном Париже и чувствовал себя вполне прекрасно, выступая для прямо противоположной, нежели коалиция союзников, аудитории.
Глава 2
Преисподняя
Накануне ссылки в Магадан. Причины
Как-то я решил устроить маме сюрприз. Пересказал Вадиму Алексеевичу мамины фронтовые воспоминания и попросил подписать фотографию, где он снят с народным артистом СССР Б. Штоколовым и народным артистом РСФСР А. Михайловым. Вадим Алексеевич тут же написал: «Дорогой Александре Георгиевне Мазуренко с уважением В. Козин». Я отправил письмо. Мама, а она живет и работает в Москве, звонит через неделю: «Спасибо, конечно, но ты хоть бы предупредил, а то знаешь – не ровен час! Я на работе похвасталась, так, знаешь, многие удивились: неужели Козин еще жив?» Вот ведь судьба! Популярнейший, если не самый популярный, артист живет и здравствует, а бывшие его поклонники удивляются этому факту. И это во времена гласности, когда о Козине появились наконец публикации в центральной прессе, прошли передачи по Всесоюзному радио и Центральному телевидению.
Поневоле вспомнишь Ильфа и Петрова: «Да, Россия – удивительная страна!» А разве неудивительно внезапное исчезновение не только самого певца, но и его пластинок, а в итоге – и песен? Это событие можно довольно точно датировать – вторая половина 1944 года.
Поделиться книгой: