Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Блейк: Я, честно говоря, и сам не знаю [смеется]. На мой взгляд, с точки зрения англичан, никаких смягчающих обстоятельств не было. Единственное — о чем и судья говорил — я делал это не за деньги, не извлекал из этого никакой выгоды. Но не знаю, можно ли это называть смягчающим обстоятельством. Больше я ничего придумать не могу.

Я: Значит, вы расцениваете процесс как честный и справедливый?

БлеЙК: Честный?

Я: Да.

Блейк: Наверное.

Я: Трудный вопрос, но сделали бы вы все это снова?

Блейк: А?

Я: Сделали бы вы все это снова?

Блейк: Ну, на этот вопрос трудно ответить по существу, ведь жизнь выстраивается от ситуации к ситуации, и из одного плавно вытекает другое, и ты сам не знаешь, куда движешься. Так что я, хм, да, этим вопросом я и сам не задаюсь. «Поступил бы ты так или иначе?»[455]

Глава 10. Людские потери

До самой своей смерти, а умер он в 2014 году, прожив целый век, журналист Чэпмен Пинчер писал почти исключительно о шпионаже. Его источники были настолько надежны, что Гарольд Вильсон, занимавший пост премьер-министра с 1964 до 1976 года с небольшим перерывом, стал буквально одержим утечками, которые попадали в руки Пинчера[456].

Спустя несколько недель после суда над Блейком, 20 июня 1961 года, Пинчер опубликовал на первой полосе Daily Express статью, где утверждал, что в сорокадвухлетнем сроке засчитывалось по году за каждого погибшего агента[457]. Алкоголик — министр труда Джордж Браун, — «не умевший держать язык за зубами», как вспоминал много позже сам Пинчер[458], — выдал эту информацию, едва они приступили к шикарному обеду в день слушаний по апелляции Блейка.

Хатчинсон в дальнейшем отверг версию о том, что жизнь каждого агента шла в расчет как год заключения, назвав ее «полнейшей чушью»[459]. Блейк тоже отнесся к ней с недоверием, сказав: «По-моему, если бы судья оценивал жизнь агента в один год, это было бы оскорблением для британского правосудия». Но на самом деле Пинчер, по-видимому, ухватил суть. Том Бауэр, которому за биографию Дика Уайта доверили ряд интервью с ним и другими представителями СИС, писал, что за несколько недель до суда «чиновники из СИС связывались с агентами и источниками во всех странах-сателлитах [советского блока] и пришли к выводу, что предательство Блейка обошлось по меньшей мере в сорок жизней, одной из жертв стал технический эксперт Красной армии, с которым Блейк был знаком лично. Эту информацию Мэннингем-Буллер тайно передал лорду Паркеру»[460].

Статья в Daily Express наконец-то дала британской общественности какое-то представление о деяниях Блейка. Как бы то ни было, ее заголовок — «40 агентов стали жертвами предательства», напечатанный под сорока нарисованными постовыми в черных плащах (редактор Пинчера давно подыскивал применение этому каламбуру[461] [462]), — был неточен. Количество жертв предательства Блейка намного превышало эту цифру. Если цитировать интервью, которое он давал BBC в 1990 году:

Бауэр: Те, что действовали в интересах МИ-6?

Блейк: Да.

Бауэр: И сколько же это?

Блейк: Точно не скажу, наверное… не знаю, быть может, человек 500–600[463].

Ле Карре прокомментировал это: «Теперь он заявляет, что их были сотни, да разве будет кто спорить с несчастным хвастуном? Его идеалы умерли, как и его жертвы»[464]. Зато Александр Соколов, офицер контрразведки КГБ в отставке, подкрепил домыслы редкими фактическими подтверждениями с советской стороны:

Я думаю, самой важной его работой на советскую разведку, со стратегической точки зрения, была информация о британских агентах, отправленных на Балканы и в Советский Союз после Второй мировой войны, в 1950-х и начале 1960-х годов. Благодаря полученной от Блейка информации были арестованы несколько сотен агентов[465].

Блейк как-то раз сказал журналисту, что не имеет понятия, скольких агентов он выдал: «Я никогда не подсчитывал»[466]. Он всегда заявлял, что не испытывает никаких угрызений совести из-за предательства. По его признанию, он с удивлением обнаружил, что это дается ему очень легко[467]. Вряд ли в нем можно заподозрить психопата. Скорее для него предательство было просто частью шпионских игр. В конце концов, шпионаж в своей собственной стране был в его ремесле делом довольно обыденным. За время службы в СИС основная задача Блейка состояла в том, чтобы убедить граждан Советского Союза и Восточной Германии работать против их государств. «Это же дело моей жизни и не может не сказываться на отношении человека к предательству», — говорил он[468]. Ле Карре считал, что возмущаться двойными агентами в Британии лицемерно: «Если твоя задача — вербовать предателей и использовать их в своих целях, вряд ли ты будешь сетовать, когда окажется, что и кого-то из твоих… переманили»[469].

Разоблачение тоже было частью шпионских игр. В 1992 году, когда КГБ в очередной раз вывел Блейка на пресс-конференцию для западных журналистов, тот выразил надежду, что агенты, которых он выдал, не держат на него зла[470]. Он уточнил:

Разоблачены были не невинные люди. Они были не хуже и не лучше меня. Это все часть мира разведки. Если бы человек, донесший на меня, сегодня явился ко мне домой, я бы предложил ему чашечку чая[471].

Однажды на вопрос, не сожалеет ли он об агентах, которых выдал, Блейк ответил: «Нет, потому что они знали, на какой риск идут. Мы были солдатами холодной войны». Он признавал в автобиографии, что шпион часто занимается грязной работой — от подслушивания и шантажа до организации убийств. «Никому и в голову не придет самостоятельно заниматься подобными делами в собственных интересах», — добавил он. Но Блейк шел на это ради общего блага. «Быть может, я умею в значительной мере разграничивать и отделять личное от официального, и именно это позволяло мне выполнять свои обязанности советского агента»[472]. Блейк умел расставлять моральные приоритеты.

Тем не менее он всегда отрицал, что его жертвы были убиты. Это просто «выдумки прессы», заявлял он[473]. Он любил подчеркивать, что даже на закрытых заседаниях суда его ни разу не обвинили в том, что его действия привели к чьей-либо смерти[474]. Как бы то ни было, возможно, это связано с отсутствием у СИС неопровержимых доказательств, что агенты были убиты, и нежеланием приглашать свидетелей и раскрывать тайны даже на закрытом британском суде.

Блейк не раз рассказывал, будто КГБ пообещал ему, что ни один из переданных им агентов не будет убит. Однажды он даже заявил, что если сложить вместе сроки заключения его жертв, получится меньше сорока двух лет, к которым его приговорили. В своей рукописной апелляции по приговору в 1961 году он утверждал, будто «ставил условие… и повторял» русским, «что эти агенты не должны быть арестованы» и «что русские могут использовать эту информацию исключительно в оборонительных целях»[475].

Возможно, он и правда ставил такие условия. Но кураторы из КГБ — далеко не сестры милосердия — вряд ли к нему прислушались. И он наверняка об этом догадывался. Алан Джадд, британский писатель, специализирующийся на теме шпионажа, задается вопросом: «Что, по его мнению, грозило советским шпионам, пойманным в разгар холодной войны, — общественные работы?»[476] По признанию самого Блейка в разговоре с одним журналистом в 1990 году, он и сам не был уверен, что этих людей пощадили.

Как бы то ни было, советская сторона оговорила с Блейком пункт, снимавший с нее ответственность: если сотрудники Штази разоблачали агента собственными силами, русские в их решения не вмешивались. Поэтому всякий раз, когда агента хватало Штази, КГБ мог говорить наигранно-наивному Блейку, что он к этой расправе совершенно непричастен[477].

Вероятно, опасаясь узнать правду, Блейк никогда не выяснял, сдержал ли КГБ обещание защищать агентов, отмечает Кнопп[478]. Руководитель контрразведки КГБ Олег Калугин, хорошо говоривший по-английски, после того как в 1958 году КГБ пристроил его в Колумбийский университет в Нью-Йорке, и впоследствии сдружившийся с Блейком в Москве, всячески старался оградить его от правды: «Я не решался сказать ему, что из-за его работы пострадали десятки агентов за железным занавесом». Так Блейк, мягкий, миролюбивый человек, действовавший из лучших побуждений, de facto стал серийным убийцей. Ребекка Уэст сравнивает его роль с Первым, Вторым и Третьим убийцей в «Макбете»[479].

Блейка, однако, совесть мучила больше, чем некоторых других шпионов, отмечает Калугин: «Филби же знал, что его шпионаж и переданные КГБ наводки стали смертным приговором для многих людей, но он закрывал на это глаза как на потери холодной войны»[480]. Сам Калугин открыто рассказывал, что курировал нашумевшее убийство болгарского диссидента Георгия Маркова, которого в 1978 году отравили в Лондоне уколом зонта. Как следует из анализа Калугина,

у Джорджа Блейка был невинный склад ума… Он до сих пор остается весьма наивным человеком. Он не хотел знать, что многие из тех, кого он предал, были казнены. И, кажется, мы даже обсуждали с ним этот вопрос, а он просто не верил. Он говорил: «Ну, мне же сказали, что ничего такого не произойдет». Происходило, но его в известность не ставили[481].

Есть почти полные основания говорить, что некоторых из выданных Блейком агентов казнили. Но десятки лет не было никаких доказательств, какая судьба постигла эти «пять или шесть сотен» людей, мы даже не знали, кто они. На суде по делу Блейка не были раскрыты почти никакие детали, даже на закрытых заседаниях[482]. Лишь в 1996 году в историческом отчете ЦРУ называлось всего одно имя погибшей жертвы Блейка — «генерал Роберт Бялек, генеральный инспектор народной полиции в Восточной Германии»[483].

Бялек был в антигитлеровском сопротивлении и шесть лет отсидел в тюрьме гестапо. После войны вошел в состав коммунистического руководства, но при этом был принципиален, искренне верил в риторику о «стране рабочих» и опрометчиво затеял вражду с амбициозным чиновником восточногерманских спецслужб Эрихом Мильке. Бежав в 1953 году на Запад, Бялек устроился на радио Би-би-си, вещавшее на Восточную Германию. Режим это раздражало.

В исторической сводке ЦРУ сообщается: «Его квартира в Западном Берлине находилась всего в квартале от дома Блейка. В 1956 году, приняв к сведению полученные от него данные, восточногерманская сторона под надзором СССР похитила генерала Бялека и вывезла обратно в Восточную Германию»[484]. Точнее, Бялека пригласили якобы на празднование дня рождения в Западном Берлине, где два восточногерманских агента Штази подсыпали ему в пиво усыпляющий наркотик. В 2010 году немецкий журнал Der Spiegel писал:

Бялек понял, что происходит, и бросился в туалет, где потерял сознание. Обнаруживший его человек решил, что тот просто пьян. Двое агентов быстро вызвали такси и увезли «пьяного» в Восточный Берлин.

Бялека, по-видимому, несколько месяцев подвергали мучительным пыткам[485]. ЦРУ заключает: «Он умер в советской тюрьме»[486]. В автобиографии Блейк пишет: «Какова бы ни была правда о его похищении, я могу лишь повторить, что не имел к нему отношения»[487].

В исторической сводке ЦРУ с именем Блейка связывают также гибель двух неназванных жертв:

Он присутствовал на совместных планерках, касавшихся деятельности антисоветской эмигрантской организации, известной как НТС. Четверо руководителей НТС, ранее въехавших в СССР и покинувших страну, были схвачены во время следующей своей поездки в результате полученной от Блейка информации, больше о них никто ничего не слышал[488].

Офицер МИ-6 Фрэнк Бикнелл обратил внимание, что все планируемые им на территории России операции неизменно терпят крах и приводят к гибели молодых агентов. Впоследствии он узнал, что подробности этих операций, вплоть до конкретных кодовых имен, публиковались в советской прессе (вероятно, их размещал там КГБ, используя переданные Блейком досье)[489].

Вездесущий Пинчер назвал двух шпионов СИС в Каире, Джеймса Зарба и Джеймса Суинберна, которых выдал Блейк[490]. Оба попали в тюрьму в 1956 году, в год Суэцкого кризиса, когда Великобритания пыталась свергнуть египетского президента-националиста Нассера. Суинберн, бизнес-управляющий Арабского новостного агентства, вышел на свободу в 1959 году, а Зарб, бизнесмен с Мальты, — два года спустя.

Остается неясно, связан ли Блейк с разоблачением двух двойных агентов в советской военной разведке ГРУ — подполковника Петра Попова, который был первым важным источником ЦРУ на территории советского государства[491], и полковника Олега Пеньковского, работавшего одновременно и на США, и на Великобританию.

Попова казнили в СССР в 1960 году[492]. Когда Блейка в 1961 году посадили, Пеньковский был еще на свободе, хотя, возможно, уже находился под советским наблюдением. «Одна квартира, где разместились сотрудники КГБ, находилась этажом выше, другая — через реку от дома Пеньковского», — сообщалось в «историческом документе» ЦРУ, опубликованном в 2010 году. До начала Карибского кризиса в октябре 1962 года Пеньковский передал администрации Кеннеди информацию о размещении советских ракет на Кубе. ЦРУ писало: «Благодаря Пеньковскому Кеннеди знал, что у него есть три дня на переговоры о поиске дипломатического решения до приведения советских ракет в полную боеготовность. Именно по этой причине смена курса холодной войны считается заслугой Пеньковского». Агенты КГБ задержали Пеньковского прямо на улице в Москве 22 октября 1962 года, в самый разгар Карибского кризиса. В мае 1963-го его казнили. Блейк рассказал Штази в 1980 году, что он работал как раз в том отделе СИС, который курировал Пеньковского[493]. В Берлине Блейк был также знаком с Руари и Дженет Чиземами, супружеской парой из МИ-6, в дальнейшем курировавшей Пеньковского и в Москве. Джанет Чизем, как пишет Филипп Найтли,

водила своих маленьких детей на прогулку в парк. Пеньковский проходил мимо, любовался младшим ребенком и незаметно подкладывал ему в коляску коробочку сладостей. В коробке содержались пленки, переснятые Пеньковским с секретных советских документов с помощью камеры Minox[494].

По-видимому, КГБ следил за этими передачами. Как признавался Блейк на допросе в СИС в апреле 1961 года, он докладывал советской стороне, что Руари Чизем — агент разведки. И даже после этого в СИС готовы были рискнуть, полагая, что жену Чизема КГБ подозревать не станет[495].

С другой стороны, Кондрашов уже после холодной войны рассказывал сотруднику ЦРУ Бэгли, что Блейк не помог КГБ разоблачить ни одного важного агента вражеской стороны. Все разоблаченные Блейком шпионы, по словам Кондрашова, были преимущественно выходцами из русского эмигрантского сообщества, а благодаря «весьма приличному» внедрению КГБ в эту среду о них там уже и так знали[496].

Зато Штази, несомненно, извлекла выгоду из полученных от Блейка данных. Один документ из архивов ведомства демонстрирует, какая судьба ждала нескольких агентов СИС, работавших в ГДР. Анонимный автор этого документа кичился, что «советский информатор из британской спецслужбы Джордж Блейк передал Штази имена „около 100 шпионов в период с 1958 по 1961 год“»[497]. Далее приводится список имен и профессий шести человек, которых в Штази расценивали как наиболее значимых британских агентов. Там перечислялись: «стенограф Совета министров ГДР», «полковник Национальной народной армии», «руководитель отдела в Министерстве иностранной торговли» и т. д.

Пять из шести имен в этом документе были изменены, чтобы не нарушать неприкосновенность частной жизни агентов и их детей. Тем не менее версию документа без купюр видел режиссер Джордж Кэри во время съемок своего документального фильма о Блейке. Потом нанятый Кэри немецкий исследователь нашел судебные протоколы по делам этих шести агентов. Трое из них были приговорены к пожизненному заключению в ГДР. И тем не менее к концу 1960-х годов все эти узники, кроме одного, вышли на свободу[498].

В тюрьме к этому моменту находился только Ганс Мёринг, высокопоставленный чиновник восточногерманской комиссии по государственному планированию, шпионивший в интересах Великобритании, как сообщалось, из идеализма[499]. Мёринг отсидел шестнадцать лет, пока Западная Германия наконец не выкупила его в 1976 году[500]. Он вполне мог «держать зло» на Блейка.

Но, по крайней мере, Мёринг остался в живых. И это говорит о многом. Если самых значимых шпионов в ГДР не казнили, то, вероятно, и рыбешек помельче тоже. После смерти Сталина коммунистические режимы умерили кровожадность. Тем не менее из шести имен в списке Кэри не было обнаружено судебного протокола на одного полковника. Предположительно, этого человека передали СССР и казнили. Со слов Калугина можно предположить, что к западным агентам в КГБ относились более сурово, чем в Штази.

В Восточной Германии не забыли, чем обязаны Блейку. В 1950-е годы в Штази за противодействие внедрению западных шпионов в ГДР отвечал старый враг Бялека Мильке[501]. Тридцать лет спустя, став руководителем Штази и министром внутренних дел ГДР — фактически главным тюремщиком государства, — Мильке выступал, можно сказать, в роли эксклюзивного турагента своего давнего британского соратника. Блейк по секрету рассказал мне:

Мы с Идой и моим сыном Мишей смогли… поехать в ГДР. Министр внутренних дел — его звали Мильке — почему-то проникся ко мне большой симпатией. С чем он только не помог нам, когда мы отдыхали в Германии на Балтийском море! У них там был большой санаторий, и нас прекрасно приняли. Мы снова там побывали, когда матери исполнялось 90; она отпраздновала в том санатории свой юбилей[502].

Иными словами, разоблачение агентов принесло свои бонусы.

В ноябре 1985 года на встрече с приехавшими в ГДР офицерами советской разведки Мильке хвастался, как он был щедр к Блейку, и особенно тем, что организовал день рождения Катарины в Восточной Германии. Он назвал это образцом того, как к своим информаторам должны относиться органы тайной полиции:

Я всегда встречаюсь с Блейком, когда он бывает в ГДР. Меня с ним совершенно ничего не связывает. Но так строятся отношения между людьми. Это ни для кого не секрет… Я написал его матери поздравительное послание. И самыми важными словами там были: «Я поздравляю мать, которая произвела на свет такого замечательного, героического сына, посвятившего свою жизнь миру и прогрессу». Кроме того, я отправил ей подарок. Генерал Хонекер [Эрих Хонекер, руководитель Восточной Германии] тоже послал цветы и маленький сувенир на память из Майсена [старинного немецкого городка, производящего фарфор]. Разумеется, поздравительное письмо увозит с собой не мать, а Блейк. Это ли не вдохновляющий образец партийной работы?

Раньше связи с этими людьми [двойными агентами] никто не признавал. Сегодня враг приводит разные случаи того, как мы их подводили. Отношения с информаторами — это критерий партийной работы. Ответственность за них лежит на любом руководителе такой службы до конца его жизни[503].

* * *

На Блейке лежала ответственность за неустановленное количество погибших агентов. Не вдаваясь в подробности, я спросил у него, есть ли что-то, о чем он сожалеет.

Он ответил по-голландски: «Ik heb spijt van alles». Буквально это означает: «Я сожалею обо всем». Но в контексте всей нашей беседы в тот день я сомневаюсь, что Блейк имел в виду именно это. До этого он уже говорил, что не сожалеет о своем сотрудничестве с СССР. Полагаю, он подразумевал скорее: «Ik heb spijt van van alles». После неуклюжей вставки второго предлога van смысл фразы меняется, и теперь она значит: «О чем я только не сожалею». И именно это, полагаю, и имел Блейк в виду, потому что продолжил он свою мысль так: «Я сожалею о страданиях, которые так или иначе причинил людям, в том числе и в моем окружении, ведь я, разумеется, не хотел этого делать, но ведь я… тут уж ничего больше не поделаешь».

Я: Вы до сих пор часто об этом размышляете?

Блейк: Да, я только и делаю, что размышляю. Старики вроде меня вечно о чем-нибудь размышляют, а потом ты мысленно переживаешь все это снова и видишь все эти образы прошлого, а еще мне часто снятся сны о полиции и всяком таком, но…хм… в общем, вот так.

Я: Вы видите образы прошлого. Какие именно?

Блейк [смеется]: Я прокручиваю в голове все прошлое. Скажем, начиная с [пищевой] фабрики Calvé Delft в Роттердаме до своей жизни здесь за последние пять лет.

Я: У вас есть травмы?

Блейк: Что вы имеете в виду?

Я: Ну, травма — это то, что не дает вам покоя, то, с чем трудно смириться.

Блейк: Нет, ничего подобного у меня нет. Я всем доволен и понимаю, что за всю жизнь мне довелось испытать огромное количество geluk [голландское слово, обозначающее одновременно «удачу» и «счастье»].

Я: Вы и правда кажетесь счастливым человеком, тут не поспоришь.

Блейк: Да, ха-ха-ха! Да[504].

Может, он и правда так радовался жизни, как это казалось, или, может, жизнь приучила его загонять страх поглубже. С 1940-го по 1961 год Блейк почти все время ходил по лезвию ножа. В МИ-6, в Уормвуд-Скрабс и в Советском Союзе даже в периоды относительного затишья он вряд ли видел толерантное отношение к страху или посттравматическому стрессовому расстройству и научился сносить все с привычно натянутой улыбкой.

И тем не менее вопреки всему он не был хладнокровен. Пока мы, отмахиваясь от комаров, беседовали в саду, Блейк стал размышлять о Петре Великом:

Блейк: То, что он взялся модернизировать страну насильственными методами, не думаю, что это было очень… я не люблю насилие. Мне кажется, насилие порождает лишь насилие в ответ, и это превращается в бесконечный цикл…

Я: Но неужели вы ни разу не применяли насилие за свою…

Блейк: За свою жизнь? Нет, никогда. Вы имеете в виду физическое насилие?

Я: Вы ни разу ни в кого не стреляли?

Блейк: Нет. Ни разу не было повода [смеется]. У меня никогда не было оружия. У меня есть газовый пистолет, но это для самообороны в случае необходимости, если угодно. А вообще, честно говоря, у меня никогда не возникало необходимости применять насилие. Я всегда старался его избежать. Я никогда не ставил себя в положение, где… эхм… насилие было бы неизбежно[505].

По-моему, он говорил искренне. Блейк, воспитанный в мирной голландской политической традиции, по своей природе был миролюбив. Он избегал даже вербальной агрессии — как я выяснил в ходе нашей беседы, он умело и дружелюбно от нее уворачивался. Никто из его знакомых, похоже, не помнил, чтобы хоть раз с ним ссорился.

Джеральд Ламарк, один из товарищей Блейка по Уормвуд-Скрабс, бывший армейский офицер, человек правых взглядов и убийца, ставший тюремным библиотекарем, писал под своим творческим псевдонимом Зенон: «Его отвращало все, что было сопряжено с физическим насилием»[506]. Именно поэтому Блейку пришлось выдумать себе иллюзию, будто агенты, которых он выдал, остались невредимы. Он сознательно отгораживался от правды.

Глава 11. Шпионаж, мячи и ракетки

Все эти предательства и смерти, возможно, были совершенно напрасны. И так возникает главный вопрос о шпионаже: в чем его польза?

Считается, что двое из кембриджских шпионов, Джон Кернкросс и Дональд Маклин, помогли изменить ход истории. Кернкросс, «пятый» в кембриджской агентуре, возможно, обеспечил Красной армии победу в битве за Курск, крупнейшем танковом сражении в истории. С 1942 по 1943 год, работая в британском центре дешифровки Блетчли-парк, он передавал КГБ секретные британские расшифровки немецких сообщений. Благодаря этому советская сторона узнала о броне новых немецких танков «Тигр»; Красная армия переместила свои полки, получив подтверждение, что немцы обнаружили их позиции; было также раскрыто местоположение эскадронов люфтваффе, что позволило СССР уничтожить около 500 немецких самолетов перед сражением[507].

С 1945 по 1948 год Маклин, будучи дипломатом в Вашингтоне, передал Москве ряд важнейших секретов Запада: о применении урана в атомных бомбах, о содержании переговоров Черчилля и Рузвельта в военное время, о позиции англичан и американцев на Ялтинской конференции в феврале 1945 года, о масштабах американского атомного арсенала и переговорах по созданию НАТО. Советскому Союзу, судя по всему, эти сведения пригодились. Биограф Маклина Роланд Филипс называет его «самым значимым шпионом века»[508].

Но Кернкросс с Маклином были исключением из правил. Едва ли не все остальные шпионы их поколения сыграли гораздо меньшую роль. Даже их соратники двойные агенты Филби и Берджесс, передавшие недюжинную долю секретов своей страны, в итоге сетовали, что СССР так этими материалами и не воспользовался. Многие британские документы, которые Берджесс передал КГБ, не были даже переведены на русский язык. То же самое, по-видимому, касается и большей части из тысяч документов, переданных кембриджскими шпионами. Первые советские кураторы Маклина порой жаловались, что не успевают даже сфотографировать весь раздобытый им материал[509]. После их исчезновения — вероятно, в ходе чисток конца 1930-х годов — в Лондоне, по меньшей мере в течение нескольких месяцев накануне Второй мировой войны, не было ни одного советского агента, которому бы «кембриджская пятерка» могла передавать разведданные. Так, в начале войны британские шпионы вновь на полгода оказались предоставлены самим себе[510].

Когда Блейк работал на Москву в 1950-е годы, КГБ оберегал его конфиденциальность, строго ограничивая использование отправляемых им материалов. Арсений Тишков, старший офицер КГБ, писал начальникам отдела в апреле 1954 года: «О предложениях по работе с данным материалом докладывать мне, все меры по данному вопросу будут осуществляться исключительно с моего разрешения»[511]. Неизбежно задаешься вопросом, каким же количеством разведданных Блейка Москва все же воспользовалась — помимо имен агентов, которых он выдал.

В шпионаже всегда возникает одна проблема: к собственным коллегам шпионы часто относятся подозрительнее, чем к врагу. Предателя можно завербовать, но вот доверять ему?

КГБ всегда опасался, что золотой двойной агент вроде Филби — подсадная утка англичан. Когда он или другой британский предатель передавал невероятно качественные и подробные сведения и выходил сухим из воды, советская сторона склонялась к выводу, что это западная дезинформация, быть может, часть какой-то гениальной двойной игры. Кристофер Эндрю пишет о «кембриджской пятерке», члены которой были завербованы СССР в 1930-е годы: «КГБ признал потом, что они самая действенная иностранная агентура за всю историю службы». Однако далее уточняет:

В октябре 1943 года Центр [КГБ] оповещал лондонскую резидентуру, что теперь все стало очевидно: члены «пятерки» изначально были двойными агентами, выполнявшими распоряжения СИС и МИ-5. Трудно представить себе более нелепый фарс за всю историю советской разведки, чем когда Центр направил в Лондон восьмерых соглядатаев, ни один из которых не говорил по-английски, чтобы те выследили «пятерку» и других якобы подставных агентов и разоблачили их встречи с несуществующими кураторами из МИ-5[512].

Даже когда советская сторона доверяла полученной от шпиона информации, переданные сведения часто терялись. Иногда портфели с информацией из Британии бывали колоссального объема. Иногда разведданные разбивали на части, искажали или отправляли в утиль по мере того, как их передавали все более высокому начальнику в КГБ. Прожив некоторое время в Москве, Блейк, разумеется, стал это понимать. В 1999 году он рассказал голландскому журналисту Гансу Олинку о книге, не упомянув ее названия, которую высокопоставленные офицеры ЦРУ написали совместно с офицером КГБ. Авторы (вероятно, речь шла о книге «Поле боя Берлин» Дэвида Э. Мерфи, давнего куратора Блейка Кондрашова и Джорджа Бейли) пришли к выводу, что о противнике советской стороне было известно гораздо больше, чем западным державам. Тем не менее Блейк добавлял:

Разве что им часто не удавалось воспользоваться этой полезной информацией, потому что в рамках своей собственной — как бы это сказать? — ограниченной картины мира они не хотели верить тому, о чем там сообщалось… Они хотели видеть лишь то, что им было угодно. Если информация не соответствовала их представлениям, они не желали ее использовать[513].

В таком менталитете он винил саму советскую систему:

Русские благоговеют перед начальством, и чем выше начальник, тем больше его уважают и боятся. И если разведслужба давала информацию, выходившую за рамки концепции руководства, то ее либо не передавали выше, либо редактировали так, чтобы она в эту концепцию вписывалась. Поэтому достоверной информации начальник не получал никогда.…И этот принцип распространялся на всю систему: нельзя давать сведения, которые не порадуют руководство… Это зеркало всего общества[514].