Помоги проекту - поделись книгой:
Питовранов: Андрей Антонович, я покажу вам три документа, которые наши агенты извлекли из мусорной корзины Организации Гелен [разведки Западной Германии]. Смотрите, какого рода сведения можно получить случайно. А это всего-навсего бумага. Представляете, чтó можно узнать из наших телефонных переговоров? Промахи допускают даже самые дисциплинированные командиры.
Гречко: И чего же вы от нас хотите?
Питовранов: Ничего особенного. Примите меры. Следите, чтобы ваши люди соблюдали осторожность при звонках и не упоминали КГБ[309].
Однако советские военные к предостережениям КГБ не прислушались[310]. Большинство из них и дальше продолжали пользоваться телефоном, пребывая в блаженном неведении о прослушке. Советские коммуникации оставались настолько открытыми, что «в одном из сообщений, перехваченных в берлинском тоннеле, сообщалось о советском агенте, который работает на британскую разведку в Берлине», пишут Кристофер Эндрю и перебежчик из КГБ Василий Митрохин[311]. Впоследствии этого агента разоблачат, и им окажется сам Блейк.
Чепмен Пинчер, британский журналист, специализировавшийся на шпионаже, писал: «Сотрудник ФБР Чарльз Бейтс, участвовавший в операции с тоннелем, рассказывал мне: прикрывая ради безопасности Блейка свой обман, русские то и дело позволяли американцам и британцам ловить не слишком ценных агентов КГБ, сливая необходимую информацию по прослушиваемым каналам»[312]. Однако советские службы могли выдавать своих агентов по небрежению или нечаянно.
КГБ оберегал Блейка и сведения о тоннеле намного дольше, чем требовалось. Спектакль с обнаружением тоннеля можно было разыграть спустя несколько недель после его открытия, не навлекая на Блейка подозрений. К тому моменту любой из десятков агентов западной разведки, задействованных в этой операции, мог слить о ней информацию. Тем не менее впервые КГБ разработал план по обнаружению тоннеля лишь в конце 1955 года[313]. Далее служба прождала еще несколько месяцев, до апреля 1956 года, и лишь тогда обставила все так, чтобы другие советские работники обнаружили тоннель после ливней, увидев оголившиеся провода[314]. Американцы, понимая, что тоннель вот-вот раскроют, думали взорвать его, но в конце концов решили этого не делать, опасаясь ненароком развязать третью мировую войну из-за случайной гибели советских солдат[315].
Блейк больше года опасался, что тоннель обнаружат. Он знал, что британцев это насторожит. Однако КГБ сработал так гладко, что агент оказался вне подозрений[316].
Потом Советы превратили тоннель в пропагандистскую сенсацию. Советский комендант в Берлине Иван Коцюба выдал своей секретарше мешок десятипфеннинговых монет и отправил ее к телефонной будке в Западном Берлине. Обзвонив журналистов в западном секторе, она пригласила их на весьма неожиданную пресс-конференцию в штаб-квартире Советской армии в Карлсхорсте, а затем на экскурсию в тоннель, где была явлена вся низость «американцев» (Советы предпочли умолчать о создателях тоннеля, британцах, которых пытались вытянуть из-под гнета американского альянса[317]).
Одна восточногерманская газета ехидно замечала, что тоннель напоминал «методы грабителей банков в Чикаго»[318]. Другая цитировала возмущенных простых жителей Восточного Берлина, например, кладбищенского смотрителя Пауля Хуна: «Масштабы американского шпионажа совершенно невообразимы. Это грязная уловка, для которой трудно даже подобрать подходящие слова»[319]. Система тотального контроля была отлажена в ГДР тех лет лучше, чем в любой другой стране мира.
После окончания прослушки западная разведка сочла, что операция «Секундомер» / «Золото» прошла успешно. Они всегда понимали, что рано или поздно их везению придет конец. Как бы то ни было, новый источник разведданных по СССР у них уже появился: спустя неделю после обнаружения тоннеля в Европу прибыл первый американский самолет-шпион U-2. Тем летом U-2 начали совершать полеты над территорией коммунистов и делать снимки (которые иногда давали основания для фантастически неверных выводов)[320].
За все одиннадцать месяцев существования тоннеля было перехвачено столько сообщений и телефонных звонков, что команды из сотен русскоговорящих сотрудников спецслужб в Лондоне и Вашингтоне протоколировали и анализировали их до 1958 года. Полностью было расшифровано 443 тысячи разговоров[321]. И это лишь небольшая выборка. По оценкам Блейка, «на расшифровку одного дня разговоров могло уйти лет десять»[322].
Большая часть полученного материала была подлинной[323]. Тем не менее состоял он преимущественно из банальностей. Бывший сотрудник британской разведки Питер Монтаньон описывал один перехваченный разговор русских в ночь, когда тоннель заработал: «Они обсуждали секс»[324]. Далее последовала уйма подобных открытий[325]. Другой излюбленной темой была некомпетентность коллег. Даже в самых невинных беседах звучала столь непристойная лексика, что для расшифровщиков в Лондоне пришлось создать глоссарий с пометой «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО, ОБСЦЕННАЯ ЛЕКСИКА»[326].
Перехваты действительно выявили то, что ЦРУ в дальнейшем назовет «не представляющей ценности» информацией о «советских боевых составах и дислокации сил»[327]. Разразись в середине 1950-х традиционная война, эти знания могли способствовать победе Запада. ЦРУ указало и другие важные открытия:
• раннее предупреждение создания Советами восточногерманской армии;
• плачевное состояние железных дорог в Восточной Германии;
• неприязненные отношения между восточными немцами и русскими;
• сильное напряжение в Польше[328].
Попадались иногда сплетни о советских персоналиях и их соперничестве, имена и адреса советских ученых-ядерщиков[329], сведения о закулисных делах КГБ и ГРУ[330]. Отдельные перехваченные фрагменты оказались первыми сигналами тектонических сдвигов — отречения Хрущева от Сталина в феврале 1956 года.
Благодаря тщательной заботе КГБ о Блейке западные союзники почти наверняка раздобыли с помощью тоннеля больше разведданных, чем Блейк передал Советам. Кондрашов потом признавал, что американцы копнули глубже, чем он рассчитывал. Блейк это точно сформулировал в заявлении к адвокатам в 1961 году, после разоблачения: «В ходе этой операции Запад получил больше информации, чем могли бы предоставить тысячи агентов на выигрышных позициях»[331].
Но, наверное, отсутствие информации было ценнее всех сведений, полученных западными шпионами благодаря тоннелю: собака не лаяла. Ничто не указывало на то, что СССР готовит вторжение. Ни в одном из подслушанных разговоров не содержалось ни намека на внезапное перемещение войск или техники. Иными словами, сама по себе банальность перехваченных коммуникаций уже внушала невероятное облегчение. Как говорил историк Дэвид Стаффорд: «Отсутствие новостей — это хорошая новость»[332].
Блейк и другие стали даже утверждать, будто КГБ умышленно создал этот канал подлинной информации. Это объяснило бы, почему Советы не выводили тоннель из строя целых одиннадцать месяцев[333]. Блейк говорил мне: «Они их [коммуникации] не прервали не только ради моей безопасности, но и еще и потому, что другой стороне, по их мнению, полезно было видеть и понимать, что Советский Союз не планирует развязывать войну».
Я сказал: «И, по-вашему, вы в этом деле сыграли положительную роль?»
«Да, полезную», — ответил он[334].
Он настаивал, что его измена способствовала сохранению мира. Разумеется, это ужасно напоминает попытку оправдать себя. КГБ вряд ли безудержно стремился к открытости. Да и в СССР никто не заявлял потом, что западную прослушку не перекрывали именно в этих целях[335]. Открытость почти наверняка стала лишь случайным побочным следствием их стараний защитить Блейка. Однако вполне возможно, что тоннель — даже вопреки саботажу Блейка — в итоге принес человечеству исключительно пользу.
Глава 9. Полный провал
В 1959 году СИС вновь перевела Блейка из Берлина в Лондон. Вполне возможно, что к тому моменту он уже попал под подозрение и в штаб-квартире хотели за ним присмотреть[336]. Год спустя его отправили в языковую школу в Ливане — учить арабский. Тогда он уже почти наверняка был под подозрением. Его направили туда, где у него не было бы никакого доступа к разведтайнам[337].
Десятки лет спустя он признавался сотрудникам Штази: «Я должен честно сказать, что был этому [переезду в Ливан] рад, потому что напряжение длительной нелегальной работы — хотя к нему и привыкаешь — очень тяжело. Вести двойную жизнь, разумеется, нелегко. А год изучения арабского стал для меня своеобразной передышкой»[338].
На суде в Лондоне в 1961 году Блейк говорил, что в Ливане надеялся завязать с ролью двойного агента и, «может, благодаря знанию арабского получить хорошее место в нефтяной компании»[339]. Адвокат Блейка Джереми Хатчинсон даже скажет в своей речи, что его клиент, проведя часть 1950-х годов в Британии, разуверился в коммунизме: «Он начинает понимать, приходить в норму, видеть местную жизнь как она есть, начинает осознавать, сколь во многом он заблуждался»[340]. Это возможно, хотя в своей московской ссылке — под надзором КГБ — Блейк никогда ничего подобного не говорил.
Весной 1961 года он уже учился в небольшой школе арабского языка «МЕКАС», располагавшейся в здании бывшей шелковой фабрики в Шемлане, горном поселении неподалеку от Бейрута («Крупнейший шпионский центр Ближнего Востока», — ворчливо писала ливанская газета «Хавадит» в феврале 1961 года, озвучивая широко распространенные подозрения местных жителей, для которых на тот момент, казалось, не было никаких оснований[341]).
Это было идиллическое место и время. «Ливан в 1960-х был другим миром, — вспоминал Дэвид Гладстоун, британский дипломат-стажер, посещавший курс вместе с Блейком. — Там была полноценная светская жизнь, обеспеченные люди устраивали вечеринки, казино в конце улицы. Но особенно мне нравилось, что можно было колесить по Ближнему Востоку на моем быстром автомобиле»[342]. Там были и горные лыжи, и «морские купания» в Бейруте, и теннис, и сквош. Будущим ученикам сообщали: «Любителям стоит захватить с собой ракетки и т. д.»[343]
Некоторые арабисты презрительно фыркали, что в «МЕКАС» «преподавали вариант арабского, который понимали лишь его выпускники»[344]. Тем не менее влияние этой школы сохранится даже после ее закрытия в 1978 году. «В середине 1990-х годов постоянный заместитель министра, директор по политике и начальник канцелярии Форин-офиса, а также глава МИ-6 и генеральный директор Британского совета — все были выпускниками „МЕКАСа“», — пишет Джульет Деспла из Национальных архивов Объединенного королевства[345].
Блейк был звездой своего курса. Похоже, его раннее знакомство с арабским в Каире не прошло даром[346]. Его увлекало «прекрасное, логичное, едва ли не математическое устройство» этого языка[347]. Вне учебы жизнь, казалось, тоже шла своим чередом. Счастливый брак, двое маленьких сыновей и третий на подходе. С первого взгляда казалось, что Блейк вне подозрений. Как позднее отмечал британский историк Хью Томас: «Блейк вел безупречно скучную жизнь, у него не было друзей-кутил, которые могли потянуть его за собой на дно, он казался (даже собственной жене) обычным семьянином, и пороков, кроме предательства, за ним не водилось»[348]. Тем не менее в Европе СИС уже вышла на его след. Жизнь Блейка и его семьи скоро навсегда изменится — а его крах отразится и на британском обществе.
Процесс разоблачения Блейка начался в 1958 году с письма на немецком языке, которое доставили американскому послу в Швейцарии Генри Дж. Тейлору. Тейлор передал его начальнику отделения ЦРУ при посольстве.
Автор письма подписался всего одним словом — «Heckenschütze» (что по-немецки означает «снайпер»). Он утверждал, что является старшим офицером разведки коммунистического государства, но не уточнял какого, и предлагал помощь в идентификации советских кротов, работавших на западные разведслужбы.
Вскоре после первых сообщений Снайпера были выявлены семь советских шпионов в США, Британии и Израиле. Однако он прислал также список из двадцати шести польских чиновников, которых британские агенты рассчитывали завербовать как двойных агентов. По его словам, он раздобыл этот список в КГБ. В ЦРУ быстро пришли к выводу, что КГБ получил этот список от крота в британских спецслужбах. Британцы с негодованием отвергли это предположение. Список Снайпера они назвали фальшивкой и, более того, заявили, что фигурирующие в нем имена просто выписаны из варшавского телефонного справочника.
И тут произошел прорыв. «Ко всеобщему изумлению, — пишет американский журналист-расследователь Эдвард Джей Эпштейн, — один сотрудник Восточноевропейского отдела ЦРУ выяснил, что фактически тот же самый список около года назад британская разведка отправляла в ЦРУ».
Теперь в ЦРУ знали, что Советы получили список из досье британской разведки[349]. В КГБ потом разобрались, в чем состоял промах: чересчур бдительный советник КГБ передал эти данные польской разведке, проигнорировав приказ, что любой материал от Диомида должен в первую очередь проверяться начальством[350].
Теперь в МИ-6 знали о существовании в службе крота, но не знали, кто он. Там также знали, что он передал в Москву еще два британских секретных документа. Доступом ко всем трем документам располагали всего десять сотрудников, включая Блейка. Было проведено расследование, и со всех десятерых подозрения были сняты. Британская контрразведка и далее предполагала, что джентльмены не опустились бы до такой низости, как шпионаж в пользу русских. Похоже, они сделали вывод, что КГБ заполучил эти документы, взломав один из сейфов МИ-6 в Брюсселе[351].
Однако в МИ-6 все же понимали, что крот действительно существует и подрывает деятельность службы. Британские тайные агенты исчезали, пропускали явки, поставляли меньше информации, чем раньше, и при этом она была худшего качества. Одного британского агента, согласно донесению кого-то из перебежчиков, даже казнили[352].
Тогда, в январе 1961 года, Снайпер перебежал в Западный Берлин со своей любовницей, восточной немкой, не знавшей ни его подлинного имени, ни специфики его работы[353]. Им оказался обладатель пышных усов Михал Голеневский, старший офицер польской контрразведки (позже, в своем западном изгнании, настаивавший, будто он последний из Романовых, цесаревич Алексей, сын расстрелянного Николая II). МИ-6 направила своего сотрудника для его допроса. Голеневский, в ужасе от мысли, что допрашивать его будет сам крот, чья цель — избавиться от него, «настоял, чтобы их с сотрудником МИ-6 развели по разным кабинетам, а переводчик перебегал от одного к другому», — пишет Чепмен Пинчер[354].
Показания Голеневского, подкрепленные словами бывшего коллеги Блейка, разоблаченного берлинского двойного агента Хорста Эйтнера, однозначно указывали на агента Диомида[355]. В историческом отчете ЦРУ упоминается еще один информатор: шеф польской тайной полиции, «полковник Альстер, еврей, перебежавший на Запад, узнав в конце 1960 года, что СССР планирует ряд тайных антисемитских действий. Среди опознанных Альстером советских шпионов был и Джордж Блейк»[356]. Теперь офицер СИС Гарри Шерголд был уверен, что Блейк и есть тот самый советский крот[357].
В марте 1961 года служба известила об этом разоблачении Николаса Эллиотта, шефа резидентуры в Бейруте. Эллиотт подстроил якобы случайную встречу с Блейком во время показа «Тетушки Чарлеи» в местном кинотеатре. Он упомянул, что Блейка вызывают в Лондон «в связи с новым назначением», и предложил ему вылететь домой через несколько дней, в Светлый понедельник[358]. Эллиотт намеренно обнадеживал Блейка, подчеркивал, будто это хороший знак и отдел кадров серьезно относится к его будущему назначению. Офицер разведки, владеющий немецким, голландским, русским и арабским языком, — это большая редкость, говорил он.
Однако, как много лет спустя незадолго перед смертью признается сам Эллиотт в своем последнем интервью, он прощался с Блейком, не будучи уверен, что предателя удалось заманить в сети[359]. В СИС беспокоились, что Блейк «сделает ноги» из Ливана в СССР. Блейк действительно подозревал, что британцы его разоблачили. «Что-то явно назревало, — рассказывал он мне, — но в чем конкретно было дело, я не знал»[360].
Встревожившись, он договорился о встрече со своим советским куратором на безлюдном пляже в Ливане. Куратор связался с Москвой и через несколько дней заверил Блейка, что беспокоиться не о чем: у Лондона нет подозрений на его счет. После десяти лет сотрудничества Блейк, должно быть, доверял КГБ. Даже берлинский тоннель советские агенты «обнаружили», не подвергнув его, Блейка, опасности. Ключевую роль сыграло и то, что ровно эти заверения Блейк и хотел услышать от куратора: это избавляло его от мучительной необходимости признаться Джиллиан, что он агент КГБ, и бежать в Сирию, вероятно, без нее и детей[361]. «Мне бы пришлось либо бросить ее, либо взять с собой, и вряд ли она бы со мной поехала»[362]. С другой стороны, раз он полетел в Лондон, значит, считал, что все наверняка будет хорошо. Почти двадцать лет спустя он все настаивал, будто до сих пор рад, что тогда не удрал: «Иначе мне бы постоянно казалось, что я сбежал зря, что причин для этого не было. Так что я очень радовался возможности съездить в Лондон»[363].
На мой вопрос, что он думал, оказавшись в отделе кадров СИС на Петти-Франс, недалеко от Сент-Джеймсского парка, он ответил по-английски: «Это полный провал»[364]. Он рассказывал Штази в 1980 году: «Меня тут же арестовали. И арестовали, знаете ли, по-английски. Возможно, вам интересно будет услышать, как это бывает»[365].
На Петти-Франс, вспоминал Блейк, Шерголд приветливо «сказал, что хочет обсудить ряд вопросов в связи с моей работой в Берлине». Блейк предполагал, что беседа будет проходить в штаб-квартире на Бродвее. Однако же Шерги (как того называли в стенах СИС) проводил его по парку Сент-Джеймс до прежнего офиса Блейка, усадьбы в Карлтон-Гарденз, идеально подходившей для записи допроса, как он потом сам понял[366]. Наступил тот момент, который Блейк, будучи по собственному признанию «реалистом», давно предвидел[367]. Наверное, это было неизбежно, учитывая объемы переданной им информации.
В Карлтон-Гарденз его радушно встретили еще двое коллег «из советского сектора»[368]. Это была решающая схватка, и его противниками стали коллеги по клубу для избранных, те немногие, «которых я очень хорошо знал, а с одним даже поддерживал добрые приятельские отношения»[369].
В первые два с половиной дня допроса Блейк все отрицал. По вечерам подозреваемого агента КГБ отпускали к матери в Радлетт, графство Хартфордшир, но СИС не теряла бдительности, и его сопровождал соглядатай[370]. Блейк вспоминал: «Зная, что я попал в серьезные неприятности, что, как бы ни сложились обстоятельства, к прежней жизни никто из нас уже не вернется, с матерью мне приходилось притворяться, будто все хорошо»[371].
Он знал, что не готов к допросу. В прошлом он не раз спрашивал у своего первого куратора из КГБ Николая Родина, известного под псевдонимом Коровин, — легендарного разведчика, курировавшего также кембриджских шпионов, — что ему делать в случае разоблачения. Стоит ли превратить слушание в политическую демонстрацию?[372] Коровин неизменно уклонялся от ответа. Он утверждал, что в идеальной системе сбоев не бывает, а разговоры о провале сами по себе являются признаком слабости[373]. По мнению коллеги Кондрашова, Коровин отличался «наглостью, самонадеянностью и безразличием к чужим взглядам и проблемам»[374].
На допросе Блейку оставалось только проклинать Коровина. Единственным уделом двойного агента была простая стратегия, которую Филби однажды рекомендовал шпионам из ГДР: если вас поймают, «отрицайте все!»[375]. Когда один из допрашивавших предположил, что Блейк шпионил на СССР, тот вспыхнул: «Абсолютная ложь!»[376] Продолжи он все отрицать, дело могло сойти ему с рук: наверняка у СИС не имелось против него весомых, неоспоримых доказательств для суда[377]. Дик Уайт, занимавший в СИС на тот момент пост руководителя («С»), говорил: если Блейк не признается, «мы предложим ему улететь в Москву».
Первый биограф Блейка Х. Монтгомери Хайд, работавший в МИ-6 во время войны и сохранивший связи с сослуживцами, пишет, что в ходе допроса в определенный момент Блейк выходил из здания пообедать, а за ним следовали двое полицейских из Специального отдела. По словам Хайда, они наблюдали, как Блейк подходит к телефонной будке, словно собираясь позвонить, а потом вдруг раздумывает. Казалось, он нервничает, потому что повторялось это несколько раз, и возникало предположение, что он хочет обратиться за советом к своему местному куратору, но никак не может решиться.
Когда допросы возобновились, пишет Хайд, Блейка спросили, кому он намеревался позвонить[378]. Проверить, имел место этот эпизод или нет, не представляется возможным.
Чепмен Пинчер описывает, как один из допрашивавших, Теренс Леки, пытался запугать Блейка, «грозно поглядывая… на внушительную стопку досье, где, казалось, были собраны все доказательства»[379]. Как бы то ни было, к утру третьего дня все выглядело так, будто глухой отпор поможет Блейку сорваться с крючка. МИ-6 уже никогда бы ему не доверяла, но отпустила бы в затворническую ссылку, как Филби, который, уволившись со службы в результате подозрений в двойном шпионаже, устроился иностранным корреспондентом в Бейруте. Шерголд, руководивший допросом, потом рассказывал: «Еще полчаса — и Блейк вышел бы на свободу».[380]
И вдруг Блейк раскололся[381]. Это произошло, когда Шерголд предположил, что его измену можно понять и даже простить, ведь в северокорейском лагере его к ней вынудили пытками и шантажом. Блейк, по его собственному признанию, взорвался: «Нет, никто меня не пытал! Я сам обратился к русским и предложил им помощь по собственной воле»[382].
В 1990 году Бауэр спросил его: «И что было написано на их лицах [допрашивавших]?»
Блейк ответил: «Невероятное потрясение».
Прочитав этот отрывок, моя приятельница-голландка, знаток военной истории, вспомнила бойцов протестантского Сопротивления на севере Нидерландов, которые, попадая в плен к немцам, раскрывали все тайны своей группировки, потому что ложь возбранялась их верой.
Возможность наконец-то сбросить с себя этот груз, а тем более перед столь благодарной аудиторией, как ни странно, наверняка импонировала Блейку. Впоследствии он много размышлял над причинами своего признания. В 1980 году он рассказывал Штази: «На самом деле все было так же просто, как когда маленькому мальчику говорят: „Ты украл сливу“, а он отвечает: „Нет“, а ему повторяют: „Я же знаю, что украл“, и он отвечает: „Ну да“»[383]. В 1999 году он снова размышлял: «Я не знаю, что вдруг сподвигло меня тогда на признание. Я хотел, чтобы они знали, почему я так поступил»[384].
На допросе он был уязвим, потому что гордился твердостью убеждений. В отличие от любителей острых ощущений Берджесса и Филби, этот несгибаемый кальвинист проявил себя скорее истовым разведчиком-идеологом, «феномен, которого не случалось на Британских островах уже века четыре», — отмечал премьер-министр Гарольд Макмиллан[385]. Блейк так жаждал изложить все своим бывшим коллегам, что пожертвовал надеждой на собственную свободу. Он настаивал (как задокументировано в досье СИС), что шпионил, «руководствуясь исключительно идеологическими мотивами, хотя ему не раз предлагали значительные суммы денег»[386].
Более изворотливый агент, признавшись, потребовал бы сделку в обмен на неприкосновенность и только потом продолжил бы свою исповедь. А Блейк этого не сделал[387]. Стоило ему открыть рот, он уже не мог остановиться, быть может, рассчитывая в ответ на милосердие. Позже, в тюрьме, он рассказывал товарищу, что «никак не мог понять, за что же его приговорили к столь длительному сроку, если после ареста он сотрудничал с властями»[388]. В какой-то момент в ходе своих излияний он обратился к допрашивавшим с вопросом: «Я вам еще не наскучил?» — «Отнюдь», — ответил один из них. Бауэр, в книге которого предлагается наиболее полное описание допроса, цитирует еще один перл:
Блейк: Может, дадите мне револьвер и оставите в кабинете одного?
Голос: Ну что вы, все не настолько серьезно![389]
Допрашивавшие были вежливы, обходительны и доброжелательны в надежде, что этот чудаковато-наивный изменник выдаст как можно больше информации. Блейк так и сделал. А потом признался еще и полиции[390]. Уайт презрительно говорил: «Бесхребетный и непредсказуемый. Выставив высокоморальную планку, он просто сломался. Вылитый Уолтер Митти[391]. Он даже верит, что заслужил наказание»[392].
После признания советскому шпиону разрешили еще раз переночевать у матери в Радлетте. Он ей бесконечно доверял, но что-либо рассказывать ей ему запретили[393]. Далее Блейк и допрашивавшие его сотрудники перебрались в гемпширский загородный коттедж Шерголда, и в тот абсурдный уикенд он продолжил свои откровения. В какой-то момент Блейк вышел на кухню к теще Шерголда, задумав испечь офицерам СИС оладьи (он очень гордился своим умением готовить оладьи). Блейк называл этот момент «умилительно английским»[394]. Но все было отнюдь не так умилительно, как казалось. Если верить Майклу Рэндлу и Пэту Поттлу, борцам за мир, которые потом помогут двойному агенту бежать из Британии, Блейку сообщили, что руководство решает, не лучше ли от него просто избавиться вместо того, чтобы устраивать судебный процесс[395].
Когда коллегам в СИС сообщили, что Блейк — крот, одни отказывались в это верить, а другие плакали[396]. Дэвид Корнуэлл (также известный как Джон Ле Карре) тогда только окончил подготовительные курсы в СИС, овладев «навыками, ни разу мне не пригодившимися и тут же забытыми»[397]. В день поступления их группы на службу начальник учебного отдела Робин Хупер, краснея, огорошил их сообщением, что только что разоблачили двойного агента, которого зовут Джордж Блейк. «И тут он зарыдал, — пишет биограф Ле Карре Адам Сисман, — а их отправил домой, пока решался вопрос, скомпрометированы ли они или их еще можно задействовать как агентов внедрения»[398]. Джон де Сент-Джор, служивший в то время в МИ-6, вспоминает:
Внутреннему расследованию, которое проводили сотрудники контрразведки в штаб-квартире, присвоили кодовое название «Судок». Насколько я знаю, каждого офицера службы отмечали определенным цветом: «красный судок» — для однозначно скомпрометированных; «янтарный судок» — для тех, на чей счет возникали какие-то сомнения; и «зеленый судок» — для тех, кто не запятнал себя каким бы то ни было взаимодействием с Блейком. Я почти уверен, что меня отнесли к «зеленым»[399].
Ле Карре, десятки лет спустя вспоминавший эти события, размышлял, что Блейк сдал «весь персонал МИ-6, явочные квартиры, боевой порядок и резидентуры по всему миру»[400]. И несмотря на это, его предательство потрясло коллег гораздо меньше, чем побег Филби в Москву в 1963 год у. В конце концов тот был очень высокопоставленным офицером и «одним из нас», а Блейк всегда воспринимался как чужак[401]. И несмотря на семнадцать лет работы в СИС, мало кто из коллег водил с ним знакомство, выходившее за рамки светского общения[402]. После его разоблачения МИ-6 перестала доверять иностранным кандидатам, опасаясь предательства с их стороны[403].
Ле Карре, ни разу не встречавший ни Филби, ни Блейка, говорил, что испытывал «довольно внятную неприязнь к Филби», потому что «он обладал многими моими качествами», и «необъяснимое сочувствие» к Блейку,
потому что он был наполовину голландцем и наполовину евреем, а с такой родословной он становился наименее подходящим кандидатом на службу в секретных рядах британского истеблишмента. Филби родился в крепости и всю жизнь укрывался за ее рвами, а Блейк, с клеймом иностранца и инородца, был лишен привилегий и из кожи вон лез, добиваясь одобрения тех, кто втайне его презирал, — своих работодателей[404].
Позже Ле Карре размышлял: «Ну, Блейк лучше писал. И отчего-то меня поражал абсолютизм его идеологического обращения, огромное физическое мужество и выносливость. Наверное, Блейком я восхищался исключительно из-за контраста с Филби»[405]. Ле Карре также диагностировал у обоих изменников «предрасположенность к обману», уточняя: «История им обоим преподнесла, как казалось, благородный мотив»[406].
В Ливане Джиллиан, находившейся на солидном сроке беременности, сообщили, что ее муж оказался агентом КГБ, чему она немедленно поверила. «Я не сказала: „Это, наверное, ошибка, не может быть!“ Когда я вспоминала о прошлом Джорджа, о шести с половиной годах нашей очень счастливой жизни, все как-то сходилось»[407]. Пытаясь найти объяснение его поступкам, она отмечала, что ему «недоставало надежного фундамента, который другим дает семья и школа, школе и так далее»[408]. Голландец Луис Весселинг, однокашник Блейка по курсу арабского, рассказывал: «Это был момент озарения: так вот в чем дело! Вот почему он такой замкнутый, стремится к открытости, но не может быть до конца откровенным, утаивает что-то от меня, дружит, но не может дружить полноценно — вот оно что»[409]. Как уточняла Джиллиан, «у него действительно не было друзей, хотя знал он многих и многие ему нравились»[410].
Весной 1961 года, когда Блейка разоблачили, британская публика только-только вступала в пору «одержимости шпионами»[411]. В январе того года на канале
Сама жизнь подпитывала этот оживленный интерес. В марте того года, за месяц до ареста Блейка, в тюрьму отправили членов так называемой «Портлендской шпионской сети», группы предателей, чье дело привлекло огромное внимание общественности. Два клерка Адмиралтейского подводного оружейного предприятия в Портленде графства Дорсет сфотографировали значительные объемы засекреченной информации и передали ее КГБ. Как и Блейка, их разоблачил Голеневский[415]. Их история была словно создана для таблоидов:
Клерки — расхлябанный алкоголик и его любовница средних лет — продавали эти секреты человеку, выдававшему себя за канадца (и, судя по всему, торговавшему музыкальными автоматами и автоматами для продажи жвачки), который на самом деле являлся русским агентом КГБ. Далее секреты передавали в Москву два американских коммуниста, живших под фальшивыми именами на неприглядной вилле в Райслипе и выдававших себя за букинистов[416].
Арест «Портлендской сети», отмечала газета
К счастью, когда СИС сообщила новости о Блейке, американское руководство отреагировало сдержаннее, чем могло бы. Глава ЦРУ Джеймс Энглтон заверил Дика Уайта: «Такое с кем угодно может случиться»[418]. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер сочувственно размышлял: «Даже Христос обнаружил предателя в Своей небольшой команде из двенадцати человек»[419]. В это время президента Кеннеди занимало фиаско собственной разведки: высадка в заливе Свиней состоялась спустя пару недель после ареста Блейка. Вторжение на Кубу банды изгнанных кубинцев, организованное при участии Америки и обернувшееся провалом, лишало США права отчитывать Великобританию за промахи разведки. После того, как в сентябре 1961 года Аллен Даллес из ЦРУ, дискредитированный неудачей кубинской авантюры, вышел на пенсию, Уайт сказал ему, что его великодушие «как нельзя ярче проявилось в рассмотрении дела Блейка»[420].
И все же кто-то в американской разведке считал, что британцам стоило проверить Блейка на детекторе лжи[421] («Они сочли полиграф неподобающим для джентльменов», — жаловался один американский «эксперт по безопасности»[422]). Из-за очередного фиаско Британии ЦРУ еще десятки лет будет настороженно относиться к сотрудничеству с МИ-6[423].
Гарольд Макмиллан, который ненавидел допущенные при нем многочисленные разведпровалы и пренебрежительно отзывался о «так называемой службе безопасности»[424], весьма характерно отреагировал на разоблачение Блейка: «Это может повлечь за собой отставку правительства»[425]. Больше всего его волновала реакция британской общественности. Многие британцы уже начали подозревать, что кабинет некомпетентных стареющих выпускников частных школ ведет и без того увядающую империю к краху.
Премьер-министр и правда одержал небольшую победу в палате общин, когда его спросили, почему Блейка приняли на работу в Министерство иностранных дел несмотря на то, что его родители не британцы. Макмиллан подчеркнул, что неукоснительное соблюдение этого правила не допустило бы к госслужбе ни его самого, ни даже Уинстона Черчилля, ведь у обоих матери — американки[426].
Премьер-министр так старался не предавать эту нестерпимо болезненную историю огласке, что едва не предложил Блейку иммунитет. Он никогда не был сторонником судебного преследования изменников родины. Как он однажды объяснял: «Если мой егерь застрелит лису, он не вывесит ее под окнами у псаря, а захоронит в укромном месте»[427]. Следуя британским традициям, разведслужба должна была оставаться в тени. Само существование МИ-6 в то время еще официально отрицалось. В Уайтхолле службу именовали исключительно эвфемизмом «друзья»[428]. Макмиллан распорядился разослать британской прессе письмо с просьбой не упоминать, что Блейк работал на МИ-6, а также что МИ-6 находится в ведении Министерства иностранных дел. Когда последний факт стал достоянием общественности, Макмиллан (по словам Пинчера) сказал, что это признание оказалось «самым пагубным» в его политической карьере[429].
Ни одному офицеру СИС еще не предъявляли обвинений по делу о шпионаже[430]. Тем не менее Дик Уайт настаивал, чтобы Блейк стал первым[431]. Блейк размышлял потом: «Возможно, для меня даже лучше, что они решили рассматривать мое дело в суде»[432].
Газеты называли его исключительно «Джордж Блейк, государственный служащий, не имеющий постоянного места жительства», которому предъявлено обвинение в трех эпизодах нарушения Закона о государственной тайне[433]. Общественности не было известно ничего ни о переданных им сведениях о берлинском тоннеле, ни о самом Блейке. Изголодавшаяся по информации пресса неизбежно примеряла образ Бонда к этому образцовому отцу семейства, увлекавшемуся богословием. Писательница Ребекка Уэст комментировала: «Сначала казалось, что вывод из этого дела только один: никому нельзя доверять. Потому что Джордж Блейк располагал к себе»[434].
Процесс в Олд-Бейли 3 мая 1961 года преимущественно слушался в «закрытом режиме». Официально это делалось, чтобы не допустить разглашения тайн британской разведки (те, что на тот момент еще сохранялись). Но вероятнее, это было связано со стремлением оградить правительство от позора[435].
Для наказания Блейка истеблишмент назначил команду асов: обвинителем выступал генеральный прокурор сэр Реджинальд Мэннингем-Буллер, а возглавлял процесс лорд — верховный судья Паркер. Шпионский мир вызывал у Мэннингема-Буллера (толстяка слегка угрожающего вида, который получил прозвище Буллинг-Мэннер[436]) отвращение. Во время рассмотрения дел о шпионаже у дверей его дома толпились журналисты. Эта суета заинтриговала его дочь-подростка Элизу,[437] и в конце концов с 2002 по 2007 год она возглавляла МИ-5. Вряд ли это просто совпадение.
Адвокат Блейка Джереми Хатчинсон родился в 1915 году, был блестящим остроумным оратором и буквально детищем блумсберийского кружка. Его мать была прототипом миссис Дэллоуэй Вирджинии Вульф. В четырнадцать лет его первый галстук-бабочку ему повязал Литтон Стрейчи. Адвокат Хатчинсон — называвший судью не иначе как «этот несчастный бедолага за судейским столом» — станет одним из прототипов Рампола, вымышленного героя Джона Мортимера. За полгода до попытки защитить Блейка Хатчинсон снискал славу, отстаивая интересы издательства
Мэннингем-Буллер беспокоился, что Блейк откажется в суде от признательных показаний и заявит, что они были получены под давлением. Поступи Блейк именно так, следствие, учитывая секретность СИС, вряд ли нашло бы каких-то свидетелей[439]. В таком случае Блейка могли оправдать. Сам он осознал это слишком поздно. Он рассказал Штази в 1980 году: «Пусть у службы [СИС] и имелись доказательства, что я работал на СССР, но, возможно, на приговор в суде их не хватало. Это ведь не одно и то же»[440].
Но Блейк, как он признавался Штази, корил себя за то, что не подготовился к суду: «Я не изучил английские законы на этот счет. В Англии, как вам известно, закон соблюдается неукоснительно, там вы должны точно знать, на что имеете право, а на что — нет»[441]. Поэтому на суде он остался верен своим предыдущим показаниям. Возможно, он просто был слишком принципиален, чтобы их оспаривать. К 11:30 утра обе стороны уже изложили все доводы[442].
Паркер показался Блейку «приветливым стариком в белом парике и красной мантии»[443]. Но в заключительной речи судья назвал это дело «одним из худших, с которыми можно столкнуться в мирное время». Блейк вспоминал: «Я был уже готов услышать смертный приговор, но, не разбираясь в законах, не знал, что судья не может так поступить… А уж он бы с радостью это сделал, я в этом убежден»[444].
Вместо этого Паркер приговорил его к трем четырнадцатилетним срокам, которые Блейк должен был отбывать последовательно один за другим. В замешательстве Блейк не сразу осознал, что это значит[445], а Макмиллан в своем дневнике дал однозначную оценку: «42 года — суровый приговор!»[446] Выступая в палате лордов в 1996 году, Хатчинсон иронизировал: «В деле Блейка я выполнял свои профессиональные обязанности и обеспечил ему самый долгий срок в истории британского суда»[447]. Кукридж говорил, что это «практически ликвидация»[448]. Отсидев полный срок, Блейк вышел бы из тюрьмы в 2003 году восьмидесятилетним стариком. Этот приговор должен был поставить на нем крест.
«Надо признать, британцы не лыком шиты!»[449] — ликовал Гувер в США. Зато Уайт был в шоке от сурового приговора Паркера (как и Филби, с волнением наблюдавший за процессом из Бейрута). В МИ-5 и МИ-6 были те, кто считал столь длительный приговор контрпродуктивным, будучи убеждены, что после него ни один крот больше не отважится на признание, писал Чепмен Пинчер[450]. Четырнадцать лет — зачастую значительно сокращавшиеся за хорошее поведение — та цена, которую многие двойные агенты с готовностью заплатили бы, чтобы выпутаться из своей паутины. Даже физика Клауса Фукса, передавшего Советскому Союзу руководство по созданию атомной бомбы, приговорили в 1950 году всего к четырнадцати годам и освободили спустя девять лет заключения.
Макмиллан, разумеется, надеялся, что теперь проблема Блейка постепенно исчезнет, как и сам заключенный у себя в камере. В день после суда премьер сообщил своему кабинету министров, что предлагает отклонять в парламенте любые требования расследовать это дело: «Предположили также, — говорится в документах ведомства, — что взволнованность процессом может стать поводом для принятия свежих мер по ограничению утечек официальной информации в прессу»[451].
Хатчинсон останется при мнении, что лорд — верховный судья Паркер руководствовался политическими мотивами, и сорокадвухлетний срок должен был продемонстрировать американским властям и британской общественности, что Британия не делает предателям никаких поблажек. И правда, в 2015 году столетний Хатчинсон получил уникальное письмо от адвоката Бенета Хитнера. В нем Хитнер описывал свой разговор с другими адвокатами и Паркером за ужином в Манчестере вскоре после слушания по делу Блейка. Паркер сообщил им, что перед тем как вынести приговор, он звонил Макмиллану узнать, какой ущерб Блейк нанес Британии. Хитнер пишет: «Я весьма четко, но не во всех деталях, помню, как он сказал, что этот звонок состоялся вечером накануне того дня, когда был вынесен приговор». В Англии судьям нельзя обсуждать в частных беседах дела, которые находятся у них на рассмотрении, тем более с премьер-министром[452]. Если решение Паркера обусловила неофициальная информация, полученная вне процесса и сокрытая от адвоката Блейка, то приговор был «нарушением правосудия», пишет биограф Хатчинсона Томас Грант, тоже адвокат[453] (Хатчинсон умер в 2017 году в возрасте 102 лет).
Даже столь непомерный срок не избавил бы Макмиллана от позора. На следующий год после приговора Блейку разоблачили Джона Вассалла (бывшего шифровальщика в московском посольстве, шпионившего в интересах СССР), а потом, в 1963 году, Филби сбежал в Москву и прогремело дело Профьюмо (секс-скандал, замаскированный под скандал в области безопасности). В результате этой череды конфузов премьер-министру пришлось выйти в отставку в октябре 1963 года[454]. Уже по прошествии времени многие в руководстве наверняка сожалели, что не избавились в свое время от Блейка по-тихому В романе «Человеческий фактор» Грэма Грина 1978 года — который был написан по мотивам дел Филби и Блейка, а также по воспоминаниям Грина о своей работе в спецслужбах — агента, ошибочно подозреваемого в измене, при помощи яда убивает врач из МИ-6.
На суде Хатчинсон просил учесть «смягчающие обстоятельства». Я спросил, какие именно обстоятельства он имел в виду.
Поделиться книгой: