Помоги проекту - поделись книгой:
И читал ему я. Мы сидели на кургане, читали и обсуждали книги. Кажется, раньше он служил политическим атташе Министерства иностранных дел Британии в Ираке, гражданским чиновником английского правительства в Индии и был безупречным винтиком английской колониальной системы. Но человек он был весьма здравомыслящий и понимал, что что-то должно прийти ей на смену, и он считал, что это будет коммунизм. Он не хотел жить в коммунистическом государстве, но таков был его прогноз. А поскольку я питал к нему огромное уважение — он был моим начальником, скажем так, и у нас установились добрые дружеские отношения, — я очень прислушивался к его мнению[189].
«Итак, я прочитал „Капитал“, два тома — дважды, — изумлялся он в Штази (и в зале раздалось несколько осторожных смешков)[190]. — Несколько месяцев мы каждый день часами читали… „Капитал“ и некоторые труды Ленина»[191]. Они с Холтом читали часть текста, а потом обсуждали его, «проблему за проблемой»[192].
Эти чтения с начальником, по-видимому, произвели глубокое впечатление на способного молодого человека, чье обучение прервалось из-за войны и в чьем распоряжении внезапно оказалось два года, которые мало чем можно было занять, помимо размышлений. Они с Холтом также вместе изучали Коран на арабском[193] и обсуждали с сокамерниками Маркса и Ленина[194] (когда Холт вскоре после своего возвращения из Кореи дал интервью будущему биографу Блейка Э. Х. Кукбриджу, он, похоже, не упомянул их коммунистических штудий)[195].
Блейк размышлял потом: «Я думал, что воюю не на той стороне… Основной, если не единственной целью английской секретной службы было уничтожение коммунизма…. Я пришел к выводу, что, если мне суждено умереть — а в Корее такой риск был велик, — я хочу умереть за идею, в которую верю»[196].
В разговоре с Блейком я предположил, что заточение в Корее стало для него вторым университетом. Он ответил: «Да-да. Так оно и есть, так и есть. В каком-то смысле»[197]. Так старый империалист Холт нечаянно подтолкнул Блейка к коммунизму.
Радикальными идеями люди часто увлекаются за компанию. Ими движет стремление найти соратников. Большую часть прошлого века, вступая в коммунистическую партию, ты попадал в клуб, расставивший свои аванпосты по всему миру. В любой стране мира тебя ждали единомышленники и товарищи (пока что-то не выходило из строя и партия не решала от тебя избавиться). Кембриджские шпионы 1930-х годов и большинство джихадистов-европейцев в XXI веке приобщались к радикальным движениям вместе со сверстниками. Многих завербовали близкие друзья, любовники, братья или сестры. Однако Блейк в Корее был коммунистом-одиночкой без «ячейки».
Тогда, в 1951 году, коммунизм уже не был столь модным веянием, как в 1930-е. С другой стороны, он завоевывал все новые территории: коммунистические режимы недавно захватили Китай и Восточную Европу.
Став коммунистом, Блейк решил, что у него три варианта действий в случае освобождения из плена и возвращения в Британию: 1) уйти из СИС и найти новую работу; 2) вступить в коммунистическую партию и продавать на улицах по воскресеньям партийную газету
Как-то вечером осенью 1951 года Блейк тайно передал записку на русском языке начальнику северокорейского лагеря по прозвищу Жирдяй, адресованную в советское посольство. Он перебежал на сторону врага. «Я должен вам честно сказать, — признавался он в Штази, — что это решение далось мне очень нелегко. Но я чувствовал, что должен так поступить»[199].
По вполне понятным причинам Блейк никогда не раскрывал подробностей внутренних дел КГБ. Даже обращаясь к агентам Штази за закрытыми дверьми, о своей вербовке он сказал: «Было бы слишком долго рассказывать вам, как мы это сделали»[200]. Как бы то ни было, его прием в КГБ, возможно, был более двунаправленным процессом, чем он когда-либо признавал или даже осознавал. В 1951 году, после того как многие агенты предыдущего поколения были зачищены Сталиным, СССР выискивал на Западе новых агентов. Заслугу за вербовку Блейка часто приписывают молодому офицеру КГБ Николаю Лоенко. Хотя его имя в автобиографии Блейка не фигурирует, в КГБ Лоенко прославится как «крестный отец Блейка». Работая во Владивостоке, он в северокорейский лагерь прибыл под видом офицера советской армии. Лоенко встретился со всеми британскими заключенными, взвесил, кто из них способен на измену, и ухватился за Блейка[201]. В 1976 году пятидесятилетний агент КГБ погиб в автокатастрофе, но в 1992 году его рассказ о вербовке Блейка вспомнил генерал КГБ К. А. Григорьев. Лоенко тогда рассказывал (по словам Григорьева): «Джордж выделялся на фоне разношерстной публики в лагере; он был умен и приковывал внимание. Я нутром чуял, что здесь есть над чем поработать. Требовался лишь предлог, чтобы установить с ним контакт».
Лоенко (гурман, страдавший ожирением[202]) в деталях рассказал Григорьеву, как переманил Блейка: «Я принес ему хлеб, консервы, шоколад. С тех пор я был уверен, что путь к сердцу шпиона лежит через желудок». Более того, Лоенко хвастал, что усыпил бдительность Блейка умной беседой: «Ни до, ни после этого я не рассказывал столько историй. Пришлось откопать даже те, что я помнил со школы. Так, слово за слово, дело потихоньку двигалось к серьезному разговору, когда англичанин сделал свой выбор»[203]. Лоенко попросил потом Блейка записать все, что тот знал об устройстве СИС, и сравнил это с версией, представленной КГБ другим перебежчиком, Кимом Филби. Версии совпали[204]. В СССР решили, что Блейку доверять можно.
В истории радикализации Блейка (как мы теперь будем ее называть) Лоенко, возможно, оставалось лишь слегка подтолкнуть его к решающему шагу. Однако сотрудник КГБ — последнее звено в целой цепочке событий, подготовивших Блейка к пути советского двойного агента: крах на Уолл-Стрит 1929 года, который ударил по бизнесу его отца; коммунистические речи, которые он слышал от кузена Анри в Каире; подпольная работа в голландском Сопротивлении и в британской разведке; разлука с родиной в военное время, которая открыла перед ним новые ориентиры; изучение русского языка в Кембридже; неожиданно убедительный справочник СИС о коммунизме[205]; нищета, которую он видел в Египте и Корее; его ненависть к южнокорейскому режиму; «летающие крепости», которые уничтожали корейские деревни; и презрение к «мягкотелым» американским военнопленным[206].
Во Второй мировой войне Блейк участвовал в смертельной схватке добра со злом, а противостояние коммунизма и капитализма виделось ему ее продолжением. В северокорейском плену коммунизм «придавал ему силу, укреплял дух, надежду и помогал остаться в живых», утверждал его адвокат Джереми Хатчинсон на суде в Лондоне в 1961 году.
На той ферме в Северной Корее двадцативосьмилетнему моралисту Блейку с его абстрактным мышлением требовались новые идеалы. Все его прежние опоры рухнули. Он потерпел поражение как офицер СИС, лишился Голландии, отрекся от кальвинизма и был космополитом в свободном плавании. Его самоопределение менялось вместе с обстоятельствами.
Коммунизм был просто создан для него. Как кальвинист, он верил, что все в жизни предопределено; оставалось лишь поверить в предопределенность истории. Пусть веру в божественное происхождение Христа он утратил, но не расстался с идеей «справедливого царствия Господня»[207]. Показное богатство кальвинисты осуждали, коммунисты — тоже.
В Москве я предположил: «Вы заменили религию коммунизмом». Я думал, он станет возражать, но он сказал: «Да, это очевидно. Религия сулит людям своего рода коммунизм после смерти. Ведь на небесах мы все равны и все купаемся в благодати. А коммунизм обещает людям благодать здесь, на земле, — но и из этого тоже ничего не вышло».
Был ли коммунизм для него такой же верой, как прежде религия?
«Наверное», — отвечал Блейк[208]. Из двух его конфессий христианство, кажется, оставило более глубокий след. Коммунистических клише он так и не освоил. В преклонном возрасте он в первую очередь вспоминал Библию и теологию. В 1961 году в эссе, обращенном к лондонскому суду, где он объяснял причины предательства, свое душевное состояние в корейском плену Блейк описывал, прибегая скорее к духовному, нежели к политическому языку:
Я глубоко осознал тленность человеческого бытия и много размышлял о том, чего успел достичь в собственной жизни. Я понимал, что в ней не хватало цели, что я гнался преимущественно за удовольствиями, тешил честолюбие… Тогда я решил посвятить оставшуюся жизнь достойным, как мне казалось, идеалам[209].
Как и многие современные джихадисты, Блейк был юным набожным предателем, питавшим отвращение к западным излишествам (в том числе и к собственным). Как и они, он отрекался от распущенности и «удовольствий» в борьбе за общее благо. Честолюбивому человеку его времени КГБ виделся эксклюзивным клубом, изменявшим мир. Аналогичным образом и сегодняшние западные новобранцы ИГИЛ уверены, что вступают в «маленькое братство супергероев», пишет Оливье Руа[210]. Еще одно сходство с джихадистами: свои коммунистические взгляды Блейк должен был хранить в тайне. Он так и не вступил в коммунистическую партию ни в одной стране мира. Свои убеждения он намеревался воплощать лишь в шпионской работе.
Сэр Дик Уайт, возглавлявший и МИ-5, и МИ-6, гораздо резче высказывался о мотивах Блейка. «Нормальный человек не станет предателем», — гласила одна из его максим[211]. Биографу Блейка Тому Бауэру он говорил: «Блейк считал, что его бросили, что его ни в грош не ставят, и хотел доказать, на что он способен»[212]. Шон Берк, организатор побега Блейка из тюрьмы и будущий сосед по московской квартире, пока они не разругались, солидарен с Бауэром: «Без КГБ он был просто слабым, ничтожным человечком. Блейк любил строить из себя бога. Многие годы он использовал КГБ в собственных корыстных интересах: чтобы вершить судьбы других людей»[213].
Я спрашивал Блейка, не смущало ли его, когда он переходил на сторону СССР, знание о сталинских чистках — к 1951 году на Западе это уже был не секрет. Нет, отвечал он, потому что преемник Сталина Никита Хрущев разоблачил чистки. «Их уже осудили, причем сделали это сами коммунисты», — говорил он.
Это редкий и красноречивый случай, когда он допустил хронологическую ошибку: Хрущев осудил Сталина на Съезде партии лишь в 1956 году, спустя пять лет после того, как Блейк решил работать на СССР. Почти все рассказы Блейка о своей жизни вполне последовательны и легко доказуемы. Однако тут, похоже, отчаянное стремление казаться достойным человеком не позволяло ему признать, что в 1951 году он встал на сторону массового убийцы. Нет ничего удивительного, что Блейк оказался одним из последних граждан Запада, вступивших в КГБ по идеологическим причинам, а не ради денег и не в результате шантажа[214].
Существует альтернативная гипотеза о его решении стать советским шпионом: якобы его к этому вынудили. В автобиографии он рассказывает о ночи, когда пытался сбежать из плена. Его поймал северокорейский солдат и до утра продержал в погребе. Потом его вернули на ферму, где разъяренный майор читал заключенным нотации о том, чем карается побег, но Блейку позволили вернуться к товарищам. Сам он считал, что руководство лагеря не решалось нести ответственность за казнь британского дипломата[215]. Другие же полагали, что Блейк пообещал сотрудничать с северокорейцами в обмен на жизнь[216]. Филип Дин вспоминал: «Блейк на некоторое время исчез. И мы гадали, что с ним произошло. Когда он вернулся, то выглядел так, будто его кормили лучше, чем обычно [смеется], был чище одет, и мы недоумевали, где же он пропадал. Он сказал, что пытался сбежать, заблудился, и его схватили»[217].
Мы не знаем, принуждали ли Блейка к предательству. Не известно никаких доказательств, которые бы говорили в пользу этой теории. Сам Блейк всегда это отрицал, и, думаю, он говорил правду. То, что, решив стать перебежчиком, он руководствовался исключительно своими принципами — версия, которой он придерживался десятки лет, — вполне похоже на правду.
Глава 7. Обеденный шпион
В марте 1953 года умер Сталин. Отношения между советским блоком и Западом стремительно улучшались[218], и Блейка с его сокамерниками скоро освободили. Коммунистические державы устроили им роскошное путешествие домой: на первом же промежуточном пункте за пределами Северной Кореи, в китайском пограничном городе Даньдун, «бывшие пленники нежились в чудесной городской бане, надраивая себя душистым мылом и радостно напевая детские песенки», пишет Фогель[219]. 22 апреля вся британская группа приземлилась в Эбингдоне на самолете Королевских ВВС. Собравшаяся на аэродроме толпа встретила их гимном «Восхвалим мы Творца»[220]. Блейку слышалась в этих словах «невероятная ирония. Мало кому захочется сказать спасибо за мое возвращение. Я понимал: я уже совсем не тот человек, которого они ждали»[221].
Но, как и остальных членов группы, Блейка встречали как героя. В телехронике видно, как он, улыбаясь, спешно спускается по трапу самолета — франт с заостренной бородкой и в элегантном пиджачке. Он машет рукой, затем направляется к матери и целует ее в обе щеки, как это принято в Европе.
Телерепортер задерживает его вопросом: «Как вас там кормили, мистер Блейк?» С характерным для середины XX века кембриджским выговором, быть может, специально, чтобы аристократичнее выглядеть на телеэкране, Блейк отвечает: «Ну, кормили
Хотя двумя годами ранее Берджесс и Маклин разоблачили себя, сбежав в СССР, в СИС, похоже, никому в голову не приходило, не переманили ли Блейка в плену на сторону противника. Его с радостью встретили на службе после всего пары дней формальных опросов[223], после чего отправили на несколько месяцев в отпуск. В сентябре 1953 года он начал работать в лондонском отделении службы по адресу Карлтон-Гарденз, 2, в роскошной усадьбе с лепниной, где в Первую мировую войну недолго размещался лорд Китченер. Во Вторую мировую войну ее сильно разбомбили[224], но здание осталось излюбленным местом элитных шпионов: оно располагалось в укромном уголке с видом на Мэлл, при этом до клубов и пивных Вест-Энда было рукой подать.
В Корее Блейк нахватался категорически небританских привычек. Еще в плену он взял обыкновение дремать после обеда, а по офису любил расхаживать босиком. Кукридж, по-видимому, имевший надежные источники в СИС эпохи Блейка, рассказывает: «Порой он разувался, снимал носки и ковырялся в пальцах, что многие находили „чрезвычайно отвратительным“ и списывали на иностранное происхождение Блейка»[225]. Тем не менее его считали, как писал Джон Ле Карре, «героем, освобожденным из северокорейского плена, и гордостью Британской секретной службы»[226].
Однако он был еще и агентом КГБ под кодовым именем Диомид (Алмаз)[227]. Начиная с 1953 года и далее он не покладая рук работал одновременно на две спецслужбы. По словам Ле Карре, обе стороны «считали [его] весьма ценным кадром»[228]. В другой книге, в пассаже, который следует сразу за отступлением про Блейка, Ле Карре объясняет:
Если затаившийся предатель, с одной стороны, будет из кожи вон лезть, чтобы подорвать работу собственной службы, с другой — он постарается сделать там успешную карьеру, продумывая удачные ходы и эффектные тактики, без которых ее не оправдать, да и в целом выдавая себя за способного, надежного малого, доброго путника в ночи[229].
Говоря словами Клема Сесила, Блейк стал «обеденным шпионом»[230]. Как только он оказывался предоставлен самому себе в Карлтон-Гарденз, пока его коллеги выходили куда-нибудь пообедать, он брал свой миниатюрный фотоаппарат «Минокс» и спокойно снимал британские документы. Годы спустя на вопрос о шпионской романтике бондианы он отмечал: «Смею вас заверить, нет ничего романтического в том, чтобы целый день ходить с примотанным между ног фотоаппаратом»[231].
Для КГБ Диомид был идеальным агентом. Он был профессионален, ангажирован и работал в самом центре вражеской территории. Его интересовали не деньги, а коммунистические идеалы, поэтому искушения подделать или приукрасить недостоверные сведения, чтобы выгодно их продать, у него не было. СИС неосмотрительно предоставляла ему обширнейший доступ к материалам, о чем можно судить по его дальнейшим заявлениям, что он выдал сотни агентов службы.
В КГБ его ценили столь высоко, что в Лондон был направлен сотрудник, основной задачей которого было курировать Блейка. Сергей Кондрашов, владевший английским, немецким и французским языком, поступил на службу в КГБ в 1944 году При приеме на работу он рассказал — как на духу, — что его родители — обычные московские конторские служащие, но не упомянул, что некоторые его предки были когда-то богатыми помещиками. Всю свою карьеру в КГБ (которая продлится до 1992 года) Кондрашов беспокоился, что тайну его происхождения однажды раскроют.
В своей деятельности он сопровождал иностранных гостей в поездках по СССР, приглядывал за советскими писателями и допрашивал обреченного шведского героя войны Рауля Валленберга[232] в тюрьме (хотя кто он, Кондрашов узнал лишь много позже)[233].
Лондон стал его первой иностранной командировкой. Кондрашов готовился, штудируя карты города и изучая досье КГБ на Блейка. Он носил серые фланелевые брюки и синие блейзеры — то ли чтобы не слишком выделяться в Британии, то ли ему просто нравился такой стиль[234]. В Лондоне для прикрытия он занимал должность первого секретаря посольства СССР по культурным связям. Он сопровождал приезжавших сюда советских скрипачей и шахматистов, покупал билеты на спортивные мероприятия для советских сановников и попутно общался с большинством британских двойных агентов того времени[235]. Алистер Уотсон, коммунист, выпускник Кембриджа, который был как минимум знаком с рядом агентов КГБ, вспоминал: «Терпеть не мог этого типа. Ужасный мещанин, да еще и с пуделем»[236].
Первая лондонская встреча Кондрашова с Блейком произошла в один туманный октябрьский вечер 1953 года. По пути к условленному месту в Белсайз-Парк Блейк испугался, заметив поджидавший на углу полицейский автомобиль, и готов был уже развернуться, но, к счастью, оказалось, что полиция караулит там какого-то преступника[237]. Встреча состоялась, и Блейк дебютировал блестяще: он передал полные сведения прослушки телефонов и жучков, установленных СИС для перехвата советских переговоров в Вене и по всей Западной Европе[238]. Блейк отмечал, что Кондрашов, «само собой», остался доволен. Качество материалов почти гарантировало, что Блейк вовсе не подсадная утка британцев и всерьез работает на КГБ. «Английские спецслужбы вряд ли допустили бы передачу таких сведений»[239].
Кондрашов позже вспоминал: «Мы были потрясены, как глубоко британцам удалось внедриться со своей прослушкой в наши тайны»[240]. После окончания холодной войны он рассказывал своему бывшему коллеге из ЦРУ Тенненту «Питу» Бэгли, что благодаря Блейку в КГБ поняли, «насколько недооценили угрозу технического проникновения в свои официальные зарубежные представительства и какими утечками чреваты эти прослушки и жучки». По словам Кондрашова, это вдохновило Советы «развивать собственный потенциал — рыть собственные тоннели»[241].
В чем-то отношения между шпионом и куратором интимнее брака. В те годы Кондрашов был единственным собеседником Блейка, который знал о нем правду, и единственным, кому он мог эту правду рассказать. Стоило Кондрашову оступиться — и остаток своей жизни Блейк провел бы в тюрьме. Раз в три недели они встречались в лондонских автобусах или на пригородных улочках, где Блейк передавал куратору свою добычу[242]. Всякий раз, когда очередные данные венской прослушки отправлялись в британские и американские службы, одну копию с пометой «Экземпляр для Москвы» Блейк передавал и Кондрашову[243].
Блейк постоянно подвергал себя огромному риску. «Контакт, — говорил он, выступая в Штази, — всегда один из наиболее опасных моментов в жизни шпиона»[244]. В КГБ считали (и, возможно, не ошибались), что некоторые таксисты и постовые в Лондоне были глазами и ушами МИ-6. Однажды, после того как Блейк не появился на запланированной встрече, а потом пропустил и согласованную запасную, Кондрашов не на шутку разволновался: «Понять это способен только агент спецслужб или родитель». До окончательной контрольной явки — на оговоренных местах в лондонском кинотеатре — оставался еще месяц. Когда Блейк появился, Кондрашов «облегченно вздохнул», с профессиональным сочувствием пишет Бэгли[245]. При этом куратору всегда казалось, что Блейк спокоен и не теряет самообладания: «Я не припомню, чтобы при мне он хоть раз сильно разволновался»[246].
Василий Дождалев, другой куратор, долгое время работавший с Блейком, вспоминал, как тот сообщил сведения о намерении некоего советского дипломата перебежать на сторону противника. Проведя расследование, КГБ пришел к выводу, что донесение — фальшивка. По версии Дождалева:
Было очевидно, что британцы хотят испытать Блейка. Я сказал ему: «Они хотят проверить, не шпион ли ты». Он умолк, но не подал вида, что испугался. И мы совершенно спокойно планировали дальше наше будущее сотрудничество. Человек менее отважный предложил бы приостановить работу или отказался бы от нее. Но Джордж продолжил трудиться, в полной мере осознавая угрозу[247].
Блейк, в свою очередь, восхищался профессионализмом своих кураторов из КГБ. Его поразило, что, хотя у СИС в Лондоне было помещение напротив советского посольства и служба фотографировала каждого, кто входил в здание и выходил из него, на встречи со своим агентом сотрудники КГБ умудрялись проскользнуть незаметно. Блейк также рассказывал Штази: «Должен сказать — и да простят меня наши друзья в России, — что, пусть русские и не славятся пунктуальностью, советские товарищи из КГБ всегда появлялись на месте с точностью до минуты». Сидевшие в зале немцы прыснули от смеха[248].
С 1953-го и до своего разоблачения в 1961 году Блейк передавал КГБ любые сведения, которые только попадали ему в руки. ЦРУ в 1996 году утверждало: «Согласно подсчетам США, он снабдил Советы документальными материалами объемом в 4720 страниц»[249]. Часть этих материалов могла использоваться для шантажа[250]. Из некоторых переданных им документов у СССР складывалось представление о позиции Великобритании в переговорах на международных саммитах второй половины 1950-х[251].
Главная же его вина состоит в том, что он сдал КГБ имена сотен агентов британской разведки. Имена едва ли не всех британских бизнесменов, туристов, студентов и журналистов (Би-би-си и не только), которых МИ-6 завербовала шпионить за советским блоком, оказались раскрыты даже до того, как те прибыли на место[252]. Намного большая угроза состояла в том, что Москва была осведомлена также обо всех местных агентах, завербованных британской спецслужбой в Восточной Европе, — людях, рисковавших за железным занавесом собственной жизнью. Вот отрывок из интервью Блейка Тому Бауэру на Би-би-си в 1990 году:
Бауэр: Сколько информации вы передали за тот период?
Блейк: Ну, этого я вам сказать не могу.
Бауэр: Почему же?
Блейк: Ее было слишком много[253].
Неудивительно, что Дик Уайт утверждал потом, что Блейк нанес ущерб «гораздо больший, чем Филби»[254]. Владимир Крючков, руководивший КГБ до ареста за участие в попытке государственного переворота в СССР в 1991 году, говорил: «Блейка можно охарактеризовать лишь одним словом — уникальный»[255].
Тем временем Блейк приступил к новой масштабной авантюре в Карлтон-Гарденз: он стал встречаться с юной секретаршей СИС Джиллиан Аллан. Ее отец (полковник, знаток русского языка и специалист по Советскому Союзу) и старшая сестра также работали на «фирму», как тогда называли СИС[256]. «Она мне очень нравилась, — писал Блейк в автобиографии. — Джиллиан была на десять лет моложе меня; высокая, темноволосая, привлекательная, она могла бы стать идеальной женой во всех отношениях». Была лишь одна загвоздка: как двойной агент, он понимал, что однажды его поймают, и не мог предложить ей никакого будущего[257].
К тому же он знал с самого начала, что в ссылку за железный занавес Джиллиан вслед за ним не поедет. Блейк рассказал мне: «Она была настоящей англичанкой. Помню, мы жили в Берлине — в… хм… 1970-е?»
«В 1950-е», — поправил я его.
«Именно, — продолжал он. — А там можно было достать все, но она покупала одежду только в Англии. Раз английское — значит, хорошее, а неанглийское уже не годилось, ха-ха-ха!»[258] Тем не менее Джиллиан хотела выйти за него замуж. Блейк пытался отдалиться от нее и не втягивать в свою запутанную биографию, говоря, что не представляет себя «респектабельным домовладельцем и семьянином». Его нежелание «портить себе жизнь» столь велико, говорил он, что ему не хочется обзавестись даже собственной машиной или проигрывателем[259]. Этот ответ напоминает письмо, которое Блейк десятью годами ранее написал голландской деревенской девушке Лус, когда бежал из оккупированных Нидерландов: Лус не должна чувствовать, что чем-то ему обязана, «ведь теперь в будущем нет никакой уверенности». Когда однажды вечером Джиллиан в лоб предложила ему: «Давай поженимся», — он снова взялся ее отговаривать, дескать, не хочет, чтобы из-за него она была несчастлива, напоминал ей о своем иностранном происхождении[260]. Но она настаивала, и в конце концов он согласился — наперекор собственному здравомыслию[261]. Они поженились в Мерилебоне в сентябре 1954 года. На свадьбу Блейк пригласил только своих родных; друзей, судя по всему, у него было так мало, что его шафером стал брат Джиллиан[262].
И в СИС (где служебные романы считались предпочтительнее всех прочих), и в КГБ приветствовали женитьбу Блейка на коллеге из «фирмы»[263]. Будь этот брак замыслом КГБ, то троих сыновей, родившихся у Блейка с Джиллиан, можно было бы считать побочным продуктом разведдеятельности отца.
Сидя на диване, Блейк размышлял: «Зря, совершенно зря было одно, я об этом переживаю, и для них самих, — он имел в виду сыновей, — это не секрет, нельзя было жениться».
Ида принесла очередную порцию бутербродов. Блейк, жуя, продолжал: «Но объяснить ей [Джиллиан] это было очень трудно. Открыться ей я не мог. Не мог».
Я спросил, был ли у него шанс отказаться от работы на СССР.
«Ну, шанс, пожалуй, был. Наверное, но я сам предложил им помощь и считал, что слово нарушать нельзя».
Эти обязательства были важнее семьи?
«Знаете, как бывает, — ответил он невпопад. — Я думал: „Ладно, все само образуется“. Эхм, надо бы мне пересесть в тенек».
Террасу заливали лучи полуденного солнца. Опираясь на трость, Блейк поднялся с дивана, и мы уселись в тени. Он продолжал: «Мне казалось: „Может, удастся ее убедить“, хотя вряд ли это было возможно, но я так думал». Немного замявшись, он добавил: «Я думал: „Она так ко мне привязалась, лучше уж поженимся и будем надеяться на лучшее“»[264].
В разговоре с немецким телеисториком Гуидо Кноппом в 1990-е годы Блейк пространно размышлял над своим решением вступить в брак: «Многие солдаты во Вторую мировую войну женились перед уходом на фронт. Нечто подобное пережил и я». И прибавил откровенно: «Я был солдатом холодной войны»[265].
Может, гражданскому населению Запада и Советского Союза 1950-е годы и казались мирным временем, но только не Блейку. Он рисковал своей жизнью сперва во Вторую мировую, потом в Корее — где стал одним из весьма немногочисленных европейцев, своими глазами наблюдавших, как холодная война оборачивается кровопролитием, — и в третий раз, уже советским агентом. О работе в Корее он говорил: «Я был бойцом… Меня мобилизовали на борьбу с коммунизмом»[266]. Отталкиваясь от своего реального военного опыта, он, разумеется, после возвращения в Европу в 1953 году полагал, что и там со дня на день может разразиться война. Как отмечает Кнопп, образ самого себя как солдата был для Блейка ключевым. Именно так он оправдывал свое предательство британских агентов. Раз по обе стороны баррикад шпионы воевали по-новому — как любили говорить в Восточной Германии, на «невидимом фронте», — значит, они подписывались и на убийства.
Глава 8. Крот в Берлине
В апреле 1955 года молодожены Блейки получили новое назначение — в Берлин. В апреле же Восточная Германия объявила об аресте «521 агента западных спецслужб», 105 из которых, как предполагалось, работали на Британию[267]. Но Блейк был еще вне подозрений. Служивший тогда в Берлине британский военный офицер Дэвид Вудфорд вспоминал, что Блейк пользовался в обществе большим успехом… Он был просто чрезвычайно приятным, обаятельным человеком. Появлялся на всех мероприятиях, его все хорошо знали, он заглядывал в офицерский клуб, центр нашей светской жизни… С Блейком почти все были знакомы. В «фирме» работало много очень милых — и, как правило, весьма привлекательных — девушек. И, знаете, попутно шла весьма насыщенная светская жизнь. Поэтому его знали все[268].
В 1950-е годы Берлин был эпицентром холодной войны. Новый руководитель СССР Никита Хрущев называл город «мошонкой Запада» и разъяснял: «Чтобы помучить Запад, я всегда давлю на Берлин»[269] [270].
Блейк оказался в Берлине в страшное время. В 1952 году США провели испытания водородной бомбы, в сотни раз превышавшей мощностью атомные снаряды, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки. В 1953 году СССР провел испытания своей водородной бомбы. Блейк, который в семнадцать лет своими глазами видел, как уничтожают его родной Роттердам, наверняка мог представить себе, как рушится весь мир.
Американцев, и президент Эйзенхауэр не исключение, до сих пор мучили воспоминания о внезапном налете японцев на Перл-Харбор. Многие высокопоставленные чиновники в США полагали, что советская агрессия неотвратима и, возможно, ее мишенью станет Германия[271]. После создания в 1947 году Центрального разведывательного управления госсекретарь Джордж Маршалл сказал: «Мне все равно, что они будут делать, главное, чтобы о нападении СССР нас предупредили за сутки»[272].
Однако в 1950-е годы сторонам мало что было известно о взаимных намерениях. Холодная война велась в тумане. Как говорил Блейк в Штази, заветной мечтой СИС был «свой человек в Кремле. Но вряд ли им удалось ее осуществить»[273]. Западным спецслужбам не хватало агентов по ту сторону железного занавеса.
Уверенности не было ни в чем. Вторжение Северной Кореи на юг, осуществленное в 1950 году при одобрении Сталина, застало Запад врасплох[274]. Теперь же, после смерти Сталина, западные разведслужбы не имели почти никакого представления о приоритетах Хрущева — настроен он на мир или на войну. Мало что было известно и о ядерном арсенале СССР. И Эйзенхауэра, и премьер-министра Великобритании Черчилля встревожило, что их шпионы обладали весьма скудными данными о внезапном испытании советской водородной бомбы.
После того как директор ЦРУ Аллен Даллес предостерег, что «русские хоть завтра могут нанести ядерный удар по Соединенным Штатам», Эйзенхауэр записал в дневнике: «Мир несется к катастрофе». В декабре 1953 года он подчеркивал, что США должны быть готовы опередить противника: «Мы пришли к выводу, что к атомной бомбе следует относиться просто как к очередному оружию в нашем арсенале»[275].
Стороны отчаянно нуждались в информации о намерениях друг друга, и — желательно — немедленно. «Возможно, судьба самого государства, или даже всей западной цивилизации… будет зависеть от минут и секунд, и мы либо решительно распорядимся ими в чрезвычайной обстановке, либо упустим их на роковые сомнения», — писал Эйзенхауэр Черчиллю в январе 1955 года[276]. Планирует ли враг ядерный удар, как в Хиросиме, или вторжение, как в Корее? Или же нанесет его по недоразумению из-за неверных прогнозов? Как сказал мне Блейк: «Тогда важнее всего было выведать, не собирается ли противник развязать войну»[277]. А в коммунистическом лагере, как будет вспоминать начальник восточногерманской разведки того времени Маркус Вольф, основной задачей было «предотвращение сюрпризов, прежде всего — военных»[278].
Своевременное предупреждение о таком «сюрпризе» могло спасти мир от уничтожения. Как следствие, Берлин — где риск был наиболее вероятен — кишел шпионами[279]. «Многие работали сразу на несколько служб», — вспоминал Блейк в телеинтервью, беседуя со своей дальней родственницей Сильви Бребан[280]. Сдельных агентов подешевле называли
Госизмены случались на каждом шагу. В 1956 году, к примеру, Хорст Гессе, немец, работавший на американскую разведку в Западной Германии, бежал в ГДР, прихватив два сейфа с картотекой агентов. Британцы из СИС вдоволь повеселились тогда над позором американцев, вспоминали Блейк с Гессе двадцать лет спустя на мероприятии Штази во Франкфурте-на-Одере[283].
Если спецслужба лишалась своего агента в Берлине, она просто находила ему замену. Даже после того, как Блейк передал массу сведений об агентах в 1955 году, пишет историк Пол Мэддрелл, «МИ-6 сохранила достаточное количество [агентов] и довольно успешно вербовала новых, так что в 1958–1961 годах МГБ [Министерство государственной безопасности Восточной Германии] могло — опять же благодаря Блейку — арестовать еще сотню»[284]. Трудности с вербовкой шпионов из Восточной Германии МИ-6 стала испытывать лишь после возведения Берлинской стены в 1961 году[285].
Блейк работал в офисах СИС по соседству с гитлеровским Олимпийским стадионом и должен был выяснить, что замышляют Советы. В рамках задания он отвечал и за вербовку советских двойных агентов — вот так ирония! Как он рассказывал Штази в 1980-м: «Задача состояла в том, чтобы проникнуть, скажем так, в штаб-квартиру СССР в Карлхорсте, и, наверное, я могу сказать, что справился с этой задачей… [
Он также рассказал Штази:
Признаться, в одном деле я действительно добился успеха: я завербовал советского коллегу, который передавал мне «весьма интересные сведения». Я встречался с ним где-то раз в три недели в каком-нибудь берлинском баре. Мы отлично ладили, выпивали по бутылочке вина. Он что-то передавал мне, я что-то передавал ему [
Перед самым приездом Блейка в Берлин британцы и американцы совершили, как им казалось, сногсшибательный прорыв в разведке: они вырыли под советским сектором шпионский тоннель для перехвата переговоров (эта история весьма подробно рассказывается в авторитетном труде Стива Фогеля 2019 года «Предательство в Берлине»).
Операцию «Секундомер» / «Золото» (такое кодовое название присвоили этому прототипу «хакерства») британские и американские спецслужбы задумали независимо друг от друга, но в итоге решили объединить усилия. Молодое ЦРУ оценило опыт СИС[287], а британцы никогда не смогли бы самостоятельно прорыть тоннель длиной в полмили, потому что по плану он пролегал рядом с американским сектором[288] и обошелся бы в несколько миллионов долларов. Блейк вспоминал, что США «тут же выразило готовность за все заплатить. А для бедных англичан это, разумеется, было чрезвычайно важно»[289]. Тоннельная прослушка — давшая Западу беспрецедентный прямой доступ к советским тайнам — заработала в мае 1955 года. Операцию скрывали за «легендами, под которыми таились другие легенды», говорил будущий директор ЦРУ Ричард Хелмз. Даже многие высокопоставленные сотрудники агентства ничего о ней не знали[290].
Но Блейк передал сведения о тоннеле еще до того, как он был построен. По счастливому стечению обстоятельств двойной агент оказался секретарем на той встрече в Лондоне, где планировалась операция «Секундомер» / «Золото». Ему доверили вести протокол, и сделанный под копирку дубликат он потом передал Кондрашову в Лондоне при встрече на верхней палубе автобуса[291]. Кондрашов направил документ в Москву, отметив: «Информация… представляет интерес»[292]. Так и было. Передача этого документа стала пиком карьеры Блейка в КГБ.
Разоблачив в 1961 году предательство и выяснив, что Блейк выдал сведения о «Секундомере», СИС предположила, что Советы наверняка использовали тоннель, чтобы сливать Западу дезинформацию. Но, как ни странно, этого, по-видимому, не происходило. Сейчас большинство историков полагают, что избранные сотрудники КГБ знали о тоннеле с самого начала, но скрывали эти сведения от других советских функционеров и даже от большинства своих коллег[293]. Иными словами, почти никто из советских чиновников не догадывался о западной прослушке, когда вел переговоры или отправлял сообщения. В массе своей разговоры, перехваченные аппаратурой в тоннеле, были подлинными.
На круглом столе 1999 года в Берлине, организованном совместно экс-сотрудниками ЦРУ и КГБ, участники встречи из бывшего Советского Союза подтвердили эту версию о тоннеле[294]. После анализа исторических документов в ЦРУ пришли к аналогичному выводу: «Собранные разведданные были подлинными»[295]. Блейк рассказал мне: «Советы, едва узнав о происходящем, не вмешались, хотя могли положить этому конец»[296]. Перебежчик из КГБ Олег Гордиевский и бывший шпион из Восточной Германии Вольф тоже признают — в той или иной мере, — что именно так все и было[297]. Вольф писал в своих мемуарах «Человек без лица» (опубликованных в 1997 году, когда от ГДР и СССР уже не осталось ни следа и он, по-видимому, мог говорить открыто):
Советы с самого начала знали о тоннеле благодаря своему гениальному двойному агенту в британской разведке, Джорджу Блейку. Но отсюда следует, что свои разговоры они защищали, ни о чем не предупредив нас, не прикрыв и бросив на произвол судьбы. К сожалению, мы знали за Советами эту особенность[298].
Немецкое Политбюро пришло в ярость, узнав о таком поведении советских «друзей»[299]. Восточных немцев, граждан «какого-то» государства-сателлита, в КГБ, очевидно, презирали.
Почему же КГБ не вывел тоннель из строя? В его тайной истории, написанной для внутреннего пользования в 1967 году, ЦРУ не скрывало своего замешательства: «Скорее всего, мы никогда не узнаем логики решений Советского Союза»[300]. Однако с тех пор историки, похоже, нашли к ней ключ. Когда Блейк передал данные об операции «Секундомер» / «Золото», КГБ оказался перед типичной для шпионских игр дилеммой. Если бы Советы дали понять, что знают о тоннеле, Британия и США попытались бы выяснить, кто был их источником. В этом случае британцы немедленно заподозрили бы Блейка. В Берлине работало множество западных шпионов, которые наверняка что-то о нем знали и могли его скомпрометировать. В КГБ во что бы то ни стало хотели избежать такого поворота событий: в течение многих лет Диомида старательно опекали, и даже в московской штаб-квартире его настоящее имя знали не больше трех человек[301].
Напротив, если КГБ хотел использовать тоннель для распространения дезинформации, то о его обнаружении пришлось бы сообщить различным советским и восточногерманским службам — что опять же влекло за собой разоблачение Блейка. В основном прослушиваемыми телефонными линиями пользовалась Красная армия и ГРУ, советская военная разведка. В КГБ многие скорее бы пренебрегли соперниками, чем подвергли риску своего ценного британского крота[302]. Как писал Кондрашов: «Источник был важнее, чем тайна»[303]. Или, как рассказывал Блейк агентам Штази в 1980 году: «Это доказывало, как высоко они ценили мою работу в целом»[304].
Пока тоннель функционировал в целости и сохранности, Блейк держал КГБ в курсе о сведениях, которые получал Запад. Кондрашов вспоминал одну посылку от британского шпиона: «Очень объемный документ, около девяноста страниц, там были перечислены только важные сведения, которые подслушали британцы и американцы»[305]. В то же время КГБ неоднократно рекомендовал советским военным повысить безопасность телефонных коммуникаций. Особенно болтливым абонентам служба даже высылала расшифровки их разговоров[306].
Следует добавить, что в 1990-е годы Евгений Питовранов, резидент КГБ в Восточном Берлине в 1950-е, утверждал, что сообщал о шпионском тоннеле главнокомандующему советских войск в ГДР маршалу Андрею Гречко. Как бы то ни было, к тому моменту тоннель функционировал уже несколько месяцев[307]. Питовранов — тогда не знавший, что сведения о тоннеле передал Блейк[308], — вспоминал следующий разговор:
Гречко: Слушай, да что это за секреты? Пара телефонных разговоров — и что? Они ж там о ерунде всякой болтают, ну, может, анекдот расскажут, ну по работе что-то.
Поделиться книгой: