Помоги проекту - поделись книгой:
Эта советская особенность объясняет, почему Сталин проигнорировал, быть может, самые ценные разведданные Второй мировой войны. В 1941 году о скором вторжении Германии в Советский Союз Кремль предупреждали несколько источников, в том числе Маклин из Лондона и резидент СССР в Токио Рихард Зорге. «Еженедельная сводка политических разведданных, собиравшаяся [британским] Министерством иностранных дел, обращала внимание на [германское] вторжение за два месяца до его начала, — пишет Роланд Филипс. — Когда за несколько недель до нападения Сталин вдобавок к информации, уже несколько месяцев поступавшей к нему из открытых и тайных источников, узнал, что на вторжение намекает посол Германии в Москве, он сказал: „Теперь дезинформация достигла посольского уровня!“»[515]
В частности, 15 мая Зорге предупреждал, что нападение намечено на 20–22 июня. Но информация Зорге расходилась с мнением начальства: Сталин тогда еще был союзником Германии. Поговаривали, что Гитлер — единственный, кому Сталин доверял. После очередного предостережения Зорге он сбросил шпиона со счетов как «подонка, опекающего в Японии мелкие фабрики и бордели»[516]. 21 июня британский посол в Москве Стаффорд Криппс предостерегал, что вторжение начнется на следующий день[517], и тем не менее оно застало СССР врасплох. Миллионы советских граждан остались бы живы, если бы Сталин поверил своей разведке.
Как признавал Блейк, преемники Сталина тоже игнорировали обширный аппарат внешней разведки СССР. «Разведка почти никак не влияла на представление Хрущева о Соединенных Штатах», — пишет бывший посол США Реймонд Гартхофф. Хрущев даже не удосужился выяснить, как могут отреагировать американцы, когда попытался в 1958 году изолировать Западный Берлин или в 1962-м направил ядерные ракеты на Кубу[518].
При преемнике Хрущева Брежневе «политическое руководство обычно игнорировало позицию разведки или не знакомилось с ней при решении важных внешнеполитических вопросов», — пишет Олег Калугин.[519] На всякий случай все, что могло «огорчить Леонида Ильича [Брежнева]», удалялось из донесений, признавал сотрудник внешней разведки КГБ Вадим Кирпиченко[520].
Бывший руководитель МИ-6 сэр Ричард Дирлав так сформулировал это в 2017 году: «Если взглянуть на историю советской разведки… они с невероятным успехом собирают разведданные. Но подлинной слабостью советской системы было неумение выстроить политический курс с учетом добытой агентами информации»[521]. Разумеется, в западных системах были свои недочеты. Когда Дирлав руководил МИ-6, американские и британские спецслужбы уверяли Джорджа Буша и Тони Блэра, что у Саддама Хуссейна имеется оружие массового поражения.
Секреты, которые передавал в Москву Блейк и другие британские шпионы, часто оставались без внимания. И даже те данные, которые принимались на веру, редко как-то влияли на советскую политику и уж тем более не переворачивали ход истории. У нас сформировано представление о мире шпионажа как о сундуке с сокровищами, где хранятся великие тайны. На самом же деле он больше напоминает заваленную всяким хламом лавку, владелец которой уже и сам не разберется в своих запасах. Шпионы, говорил Ле Карре, «предоставляют второсортные разведданные, которые манят скорее зловещей таинственностью способа их добычи, нежели своей неотъемлемой ценностью»[522].
Сторонник левых взглядов, журналист Пол Фут описывал, какой «унылый замкнутый круг [проходил Блейк], когда выискивал информацию для Британии, а потом фотографировал ее и передавал России»:
Ничто из этого ни в коей мере не избавило человечество от тягот существования. Отделение коммунистической партии в Клэпхеме добилось бы в десятки раз большего, если бы убедило хоть одну группу рабочих создать профсоюз или спасло хоть одного постояльца от выселения[523].
Сам Блейк осознавал пределы шпионажа. Когда в 1992 году его спросили о том, как он помешал западной разведке, он ответил: «Не хочу переоценивать свою роль, но я безусловно нанес ущерб. Иначе и быть не может. Но… не надо преувеличивать роль разведслужб. Понимаете ли, холодная война в значительной мере велась разными соперничающими разведслужбами. Но если взглянуть на решающие факторы в ней, то главное вовсе не разведка, а экономика, экономический успех. От того, кто возьмет верх — ЦРУ, КГБ или Британская служба разведки, — существенно ничего не зависело. А вот от того, чья из двух экономик успешнее, — да»[524].
В холодную войну шпионаж эпохи нужен был не для получения жизненно важной информации. Он был скорее внутренней игрой между разведками Запада и Востока. Как сказал журналист Джефри Уиткрофт: «Шпионы шпионят за шпионами, которые шпионят за шпионами»[525]. Говорят, однажды в Москве Блейк сказал: «В Лондоне мы называли нашу контору Уимблдонским клубом, ведь без мячей и ракеток там было не обойтись»[526].
В шпионских играх очки можно было набрать, либо спутав карты оппонентов, либо разоблачив их шпионов. Участникам все это казалось вопросом жизни и смерти, а остальной мир едва их замечал. Быть может, шпионские игры холодной войны доставляют читателям и зрителям удовольствие самой своей несущественностью; после страшнейших кошмаров ХХ века она вызывает едва ли не вздох облегчения.
На процессе в Лондоне в 1961 году адвокат Блейка Хатчинсон был весьма убедителен, настаивая, что деятельность его клиента не повлекла никаких существенных последствий. Блейк, по его словам, никогда «не передавал сведений, которые, с его точки зрения, могли быть использованы против этой страны, например, нанести ей военный или аналогичный ущерб». Блейк стремился лишь «подорвать работу Службы разведки»[527].
По правде говоря, Блейк добивался большего. Тем не менее навредила Британии вовсе не переданная им информация, а сам факт разоблачения Блейка. С каждым разом, когда высокопоставленного британского чиновника раскрывали как советского шпиона — а в период с 1946 по 1963 год это явление стало регулярным, едва ли не ритуальным, — это неуклонно, шаг за шагом подрывало доверие граждан к британскому обществу. Глядя на коллег, сотрудники МИ-6 теперь недоумевали: «А вдруг ты агент КГБ?» После разоблачения Блейка и Филби СИС создала Управление по контрразведке и безопасности, чтобы вычислять предателей[528]. В конце концов уровень тревоги в службе привел к параноидальной охоте на кротов «шпионоборца» Питера Райта, которая едва не уничтожила разведслужбы в 1960–1970-е годы. Райту взбрело в голову, что сэр Роджер Холлис, руководитель МИ-5, — советский агент. Эта паранойя распространилась и на политику. Расхожая история, будто спецслужбы подозревали в шпионаже на Советский Союз премьер-министра Гарольда Вильсона, вероятно, выдумана[529], а вот Бернард Флауд, подававший надежды депутат от лейбористов, в 1967 году покончил с собой через несколько месяцев после того, как Райт допрашивал его о предполагаемых связях с СССР[530]. Блейк способствовал параноидальному расстройству в Британии не своим педантичным многочасовым фотографированием, а непроизвольно — когда попался.
Наибольший ущерб Блейк мог причинить Британии лишь собственным разоблачением. Тем не менее в КГБ этого, похоже, никогда не понимали. Там десять лет прилагали невероятные усилия, чтобы его ни в коем случае не вычислили. Его ценили прежде всего как шпиона, передающего разведданные, что, наверное, было далеко не главным его достижением. Даже после его разоблачения советская сторона особенно не старалась выжать из этого сюжета пропагандистскую сенсацию. Позже, уже по прошествии многих лет после побега Блейка из Скрабс, в МИ-6 тщетно ждали его триумфального появления на советском телевидении, где бы он поведал свою историю.
В большинстве своем двойные агенты вроде Блейка, воображавшие себя серьезными историческими фигурами, в конце концов оказались на свалке истории и напрасно взяли на себя тяжкую предательскую ношу. На геополитику они не оказали почти никакого влияния. Об их деяниях почти никто не помнит — разве что их жертвы.
И все же многих до сих пор завораживает их роль. По мотивам запутанных историй их жизни все еще создаются книги и фильмы. Отчасти это связано с тем, что двойной агент воплощает популярный миф о двойной жизни: да, внешне я заурядный клерк в костюме, зато плету интриги в интересах вражеского государства. То же воодушевление, должно быть, испытывает и никчемный юный неудачник, ставший джихадистом.
Глава 12. Иностранный предатель
Блейк вошел в британскую историю как предатель. Отсюда возникает вопрос, испытывал ли он — вне зависимости от своих коммунистических убеждений — какую-либо враждебность к самой Великобритании. Согласно одной теории, он решился на такой поступок, потому что его, иностранца с долей еврейской крови, не принял британский истеблишмент. Как говорил Дик Уайт: «Отчасти Блейком двигало ощущение, что коллеги никогда не примут его как равного, потому что он инородец»[531]. Этой теории вторит другая, о кембриджских шпионах Берджессе и Энтони Бланте, которые предали родину якобы потому, что истеблишмент отверг их как открытых гомосексуалов (британский высший свет в то время допускал гомосексуальный опыт молодых мужчин, но рассчитывал, что после университета с ним будет покончено. А у Бланта с Берджессом сложилось иначе). Литературный критик Джордж Стайнер писал: «Возможно, гомоэротическая этика подтолкнула таких людей, как Блант и Берджесс, к мысли, что сколько бы окружающее их официальное общество ни поощряло их таланты, в сущности оно враждебно и лицемерно. А стало быть, настала пора праведного бунта»[532]. Но неужели предательство Джорджа Блейка продиктовано британским снобизмом?
Когда Блейка арестовали, было популярно мнение, будто предателями становятся изгои. Сегодня все помнят лишь британских изменников из высшего сословия 1950-х и 1960-х годов. Тем не менее они попадались и среди представителей «других классов» страны, и при каждом новом разоблачении звучало стандартное объяснение, что человек предал Великобританию в ответ на ее снобизм. К примеру, в 1952 году после того, как в шпионаже разоблачили бывшего телеграфиста московского британского посольства, он жаловался: «С самого начала я был в посольстве изгоем. Там работали люди другого класса». Он добавил, что, когда его отец, водитель автобуса, остался инвалидом после военной бомбардировки, начальство пеклось исключительно об автобусе[533].
В 1962-м, через год после заключения Блейка, настал черед шифровщика британского посольства в Москве Джона Вассала, сына священника. Учился он в скромном пансионе, который вскоре после его выпуска обанкротился и стал обычной средней школой. Когда Вассала разоблачили, он вспоминал, как пренебрежительно к нему относился посол и другие британские дипломаты в Москве: «Мне приклеили ярлык карьериста». На пике популярности Макмиллана, когда под ударом оказалось классовое устройство Британии, крупнейшие газеты радостно тиражировали оправдания посольского клерка[534].
Разумеется, Блейк в какой-то мере испытал на себе высокомерие истеблишмента. Элизабет Хилл, его любимый профессор в Кембридже, вспоминала потом: «Я ни на секунду не воспринимала его иначе как британца, хотя замечала в нем что-то сальное, и у меня возникала мысль, нет ли у него еврейских или, быть может, восточных корней, такое что-то неуловимо восточное»[535]. Блейк в автобиографии рассказывает, что Британия куда больше других западных стран страдает от «чрезмерно развитого классового сознания… которое часто оборачивается чистейшим снобизмом»[536]. Он считал «в корне неправильным и нехристианским, что о людях судят по принадлежности к сословию»[537]. После его разоблачения все как попугаи повторяли избитый довод: до предательства Блейка довел британский снобизм. Сторонники этой гипотезы вспоминали разрыв с Айрис Пик после освобождения Европы, женщиной куда более знатной, чем сам Блейк, — и будущей фрейлиной принцессы Маргарет. Якобы такой щелчок по носу непременно подтолкнул бы отвергнутого мужчину в объятия Советского Союза. Первая жена Блейка Джиллиан, разумеется, считала, что это сыграло не последнюю роль[538].
Но сам Блейк отметал эту теорию как «чистые домыслы». По его словам, с Пик они просто «встречались», при этом уточнял: «Такая дружба в тот период жизни была обычным делом — и она пришла к своему естественному завершению. Вряд ли у нее была мысль выйти за меня замуж, а у меня — жениться на ней»[539]. История о том, что ее снобистский отказ разбил ему сердце, по-видимому, выросла из неловкого вмешательства ее отца, сэра Осберта Пика. Когда Блейк вскоре после войны побывал в их йоркширском поместье, депутат от тори сам вызвался сообщить ему, что никакие перспективы брака им не светят, хотя молодые люди, по-видимому, ни о чем подобном и не помышляли[540].
Куда больше Блейка волновало (рассказывает он в автобиографии), что британские власти приговорили его к сорока двум годам тюремного заключения, а Филби и Бланта отпустили без всякого наказания. Дав в 1964 году признательные показания, Блант умудрился даже сохранить свой рыцарский титул и должность хранителя королевской картинной галереи. Из рыцарей он был разжалован лишь в 1979-м, после того как его публично осудила премьер-министр Маргарет Тэтчер.
Особенно бросался в глаза контраст между отношением к Блейку и Филби. Макмиллан и Дик Уайт договорились в 1963 году предложить Филби «иммунитет против судебного преследования в обмен на исчерпывающие признания и безоговорочное сотрудничество», — пишет Бен Макинтайр, уточняя: «Ничего подобного не предлагалось Джорджу Блейку, но на то он и Блейк, иностранец и не джентльмен»[541]. В итоге дело обернулось иначе, но Филби все равно остался в выигрыше. В 1961 году Николас Эллиотт выманил Блейка из Ливана в Британию, где его арестовали и посадили в тюрьму. А два года спустя, вновь оказавшись в Ливане в связи с расследованием другого предательства, Эллиотт словно дал молчаливое благословение на побег своего давнего военного приятеля Филби в СССР[542] (следует добавить, что Филби, зная, как надули Блейка, в Лондон лететь не собирался[543]).
Блейк, наверное, обратил внимание, что Кернкросса не подвергли никакому преследованию, несмотря на исчерпывающие признательные показания, которые он дал сперва следователю МИ-5 Артуру Мартину в 1964 году, а потом — одному журналисту в 1979-м. До старости шотландец с комфортом жил в Италии и на юге Франции и умер в 1995 году, вернувшись в Британию, в деревне Херфордшир, когда ему исполнилось восемьдесят два[544].
Кальвинисту из эгалитарных Нидерландов эта избирательность наверняка казалась особенно несправедливой. Блейк ворчал, что Филби и Блант избежали наказания отчасти потому, что оба были англичанами, и, кроме того, членами истеблишмента, хотя, казалось бы, с точки зрения британцев заслуживали за свои деяния большего, а не меньшего порицания. Я же, с другой стороны, не принадлежал к истеблишменту, был иностранцем и, следовательно, легко становился козлом отпущения[545].
Надо признать, что один ключевой пункт Блейк упускает: сам он во всем сознался полиции, а Филби был для этого слишком хитер. «У Блейка сдали нервы», — говорил Эллиотт[546]. Поэтому британцам было проще привлечь его к ответственности. Однако Филби частично признался, сказав Эллиотту, что некоторое время занимался шпионажем в интересах Москвы. Друзья встретились в последний раз в Бейруте, за ужином в ресторане
Бланта и Кернкросса тоже не предали суду после их признательных показаний. Возможно, по сравнению с Блейком они нанесли меньший ущерб, но определить это должен был суд. Действительно, создается впечатление, что истеблишмент — и, в частности, Уайт, настоявший на суде над Блейком, — обошелся с голландско-египетским полуевреем суровее, чем с британскими изменниками из высшего света. Пинчер пишет: «И в МИ-5, и в МИ-6 офицеры… рассказали мне, что он [Блейк] был „настоящим аутсайдером, к которому коллеги испытывали сильнейшую неприязнь“, и что в этом и крылась причина, по которой в службах не предпринималось никаких внутренних мер, чтобы уберечь его от суда»[548].
Несомненно, классовое устройство Великобритании Блейку претило. Но советским шпионом он стал не поэтому. Вплоть до 1951 года, когда он решил стать агентом КГБ, Британия просто не играла никакой особенной роли в его жизни. До этого его отношения с ней были неблизкими, но доброжелательными. «Отец привил мне глубокое уважение и восхищение» к Британии, писал Блейк. Он восхищался силой духа британцев во Второй мировой войне, а потом полюбил Кембридж. Наверное, он наслаждался игрой, в которой усвоил местный аристократический выговор и готовил нижние слои британского истеблишмента к службе в СИС. В Корее он прекрасно ладил со своими британскими товарищами по плену. Вообще тремя невольными наставниками его обращения к коммунизму стали консерваторы из британского высшего света: Элизабет Хилл в Кембридже, Вивиан Холт на ферме в Северной Корее и Кэрью Хант, теоретик СИС, чей справочник «Теория и практика коммунизма» пошатнул взгляды Блейка.
Блейку Британия нравилась, несмотря на ее снобизм. Однако дальше этой симпатии его чувства к ней не заходили. Он так и не стал ее патриотом. Он был роттердамским кальвинистом, преданным своей матери-голландке и королеве Вильгельмине. Ему исполнилось уже четырнадцать, когда он впервые ступил на британскую землю на пути из Каира в Роттердам[549]. До того, как стать штатным сотрудником СИС, он прожил в Соединенном Королевстве «на тот момент всего год или полтора за всю свою жизнь», подчеркивал Хатчинсон на суде. Блейк, продолжал он (пытаясь объяснить и таким образом смягчить его предательство), «не был связан с этой страной ни рождением, ни воспитанием, ни традициями, ни образованием»[550]. Патриот Дональд Маклин испытывал муки совести за шпионаж против Британии[551]. А Блейк — нет. Отличительным признаком его иностранного происхождения было то, что всю свою жизнь он называл британцев «англичанами». Единственное, что в нем было британского, — это фамилия, которую он взял в двадцать с чем-то лет.
В общем, британский истеблишмент, наверное, и правда обходил Блейка стороной, но тот и сам не горел желанием туда попасть. Когда мы сидели на диване у него на даче, я спросил, проще ли ему было предать Британию, не будучи ее патриотом. «Думаю, да», — ответил он[552].
А смог бы он предать Нидерланды? «Не знаю, — сказал он, — но вряд ли. Я был настоящим оранжистом»[553].
Сталкивались ли когда-либо его сыновья в своей жизни с какими-то последствиями его измены? «Нет», — ответил Блейк.
На них это никак не сказалось. И когда они бывали здесь [в Москве], их никогда не расспрашивали ни о том, чем они здесь занимались, ни обо мне. В этом отношении, разумеется, англичане уникальны: они не винят детей за деяния отцов. Да и моей матери тоже не причиняли никаких неудобств.
Блейк видел в этом британский принцип игры по правилам. «Это английское качество. Безусловно. И я его ценю»[554].
Позже в ходе нашего разговора, отлучившись в ванную, он вернулся с новой мыслью:
Блейк: Да, так и есть, я хочу это сказать: странная особенность моей жизни состоит в том, что я всем, ну, не всем, но многим, обязан англичанам. Англичане меня арестовали и осудили, и… хм, как я сказал, справедливо. При этом англичане помогли мне бежать из тюрьмы и как-то устроить свою жизнь, в некоторой степени. И это удивительно, если задуматься.
Я: То есть вы не оглядываетесь на Англию во гневе?
Блейк: Какое там! Напротив. Я большой ценитель Англии и всего английского.
Я: Но ценитель на расстоянии. Любви к этой стране вы не испытываете.
Блейк: Любви?
Я: Нежности.
Блейк: Верно. Скорее, это… хм, да, очень сильное восхищение. Любовь — это нечто другое[555].
По закону Блейк предал Британию. А в сердце — нет. Если цитировать роман Ле Карре «Идеальный шпион»: «Любовь — это то, что можно предать… Предательство возможно лишь тогда, когда любишь»[556]. Или, как говорил сам Блейк: «Предать может тот, кто был своим. А я всегда был чужим»[557] [558]. Предателем он был бы, если бы сам ощущал себя вполне британцем, и поэтому, наверное, его измена не слишком заинтересовала британскую публику. Достаточно сравнить скудный объем британских трудов о Блейке с одержимостью «кембриджской пятеркой». В историях их жизни вечные темы предательства, выпивки, секса и изгнания переплетены с характерно британской эксцентричностью и стилем. Так, Филби, баловень истеблишмента и предатель, стал героем целой волны романов, фильмов и биографий. В этих произведениях налицо «поклонение антигерою», которое напрочь отсутствует в литературе о Блейке, отмечает политолог и социолог Филип Дэвис[559].
Кристофер Эндрю подчеркивал, что британскую публику интересует не сам шпионаж, поэтому мемуары бывших агентов КГБ в Соединенном Королевстве почти не пользуются спросом. Британскую публику интересуют скорее британские шпионы высшего сословия, от Филби до Джеймса Бонда. А у Блейка совсем другая история: он был голландским космополитом, утратившим веру и заполнившим эту лакуну коммунизмом.
Глава 13. Йога за решеткой
В 1961 году Блейк попал в тюрьму Уормвуд-Скрабс («едва услышишь это название, невольно начинаешь сочувствовать заключенным», — писал журнал
В тюрьме Блейк переживал за семью, которая оказалась брошена на произвол судьбы. Для его матери и его жены его разоблачение и арест обернулись «тяжелым потрясением», писал он в автобиографии. «Долгое время я просто боялся думать, сколько страданий я им принес, настолько это было болезненно»[562] (в этом отрывке он не упоминает о страданиях, которые причинил троим маленьким сыновьям, и даже тридцать лет спустя он не мог говорить об этом спокойно).
Тюремный срок также подразумевал резкую перемену его социального статуса. «Представьте себе, — рассказывал он сотрудникам Штази,
я был государственным служащим, занимал хорошее место, вращался в приличном обществе. И вдруг оказался государственным преступником, в тюрьме, среди всевозможных уголовников и убийц… к такому не сразу приспособишься. К тому же со стороны я представлялся государственным служащим вполне консервативных взглядов, а теперь перед всем миром — перед заключенными в тюрьме, перед судьей, перед всеми — я предстал открытым коммунистом»[563].
После двадцати лет подпольной работы ему внезапно пришлось учиться быть самим собой.
К счастью, в Скрабс оказался еще один советский шпион, который мог поддержать Блейка. Гордон Лонсдейл родился в СССР под именем Конон Молодый. В десять лет он переехал к тетке в Калифорнию, очевидно, с благословения советских шпионских служб. В совершенстве овладев английским, он вернулся в СССР в 1938 году, отслужил в военное время в советской разведке, а в 1954-м перебрался в Канаду и взял имя Гордона Лонсдейла. Позже он отправился в Британию как шпион КГБ[564]. Однако его прикрытие — «директор нескольких компаний, обслуживающих музыкальные, торговые и игровые автоматы»[565] — стало больше, чем прикрытием. Лонсдейл оказался прирожденным бизнесменом, пусть его дальнейшие заявления, будто он «первый резидент-нелегал КГБ, ставший мультимиллионером», и были некоторым преувеличением[566].
Его посадили на двадцать пять лет как куратора «Портлендской сети». В нарушение всех правил, в результате путаницы в администрации они с Блейком некоторое время оба отбывали наказание в Скрабс. Несмотря на обстоятельства, Лонсдейл излучал энтузиазм. Однажды он сказал Блейку: «Ну, я не знаю, что будет дальше, но в одном я уверен: пятидесятый юбилей Октябрьской революции [в 1967 году] мы с тобой отметим на большом параде на Красной площади». Блейк огорчился, когда спустя всего несколько дней после этого заявления Лонсдейла внезапно перевели в другую тюрьму[567].
В 1963 году Блейк сдружился с еще одним заключенным советским шпионом, сыном священника Джоном Вассалом. С ним они сблизились на почве общего интереса к христианству. Вассал дал Блейку почитать жития католических святых и потом вспоминал: «Он интересовался культурой, обладал безупречными манерами и открытым сердцем»[568].
Одним из немногих заключенных в Скрабс, утверждавших, будто он видел проблеск внутренних терзаний Блейка, был Майкл Холлингсхед. Дилер, который торговал новым модным наркотиком ЛСД, прославился тем, что организовал первый трип гуру хиппи Тимоти Лири и не одного «битла». Как рассказывал Холлингсхед, за наркотики его посадили после того, как он опрометчиво попытался самостоятельно защищать себя в суде, находясь под воздействием ЛСД[569]. В тюрьме он познакомился с Блейком, и после очередной дискуссии тот захотел «подзарядиться». Эта мысль, вероятно, импонировала духовной стороне его характера. Холлингсхед в дальнейшем рассказывал:
В первый час ничего особенного не происходило. Но по мере сеанса напряжение Блейка росло, нервное состояние граничило совершенной паранойей, а я, похоже, казался ему агентом спецслужб, который подсунул ему сыворотку правды. Он сообщил, что в ближайшие сутки меня убьют, и продолжал запугивать в том же духе. Я пребывал в полной растерянности, не знал, что делать, и так ничего и не предпринял, просто слушал его бред и пытался поддержать, относясь к происходящему, как будто все в порядке вещей… Наконец он все же успокоился и последние пару часов провел погрузившись в себя и тихо размышляя о будущем, сказал, что не выдержит еще несколько лет заключения[570].
К сожалению, как полагает биограф Холлингсхеда Энди Робертс, поскольку никаких фактических доказательств не имеется, эта история, скорее всего, является вымыслом[571].
Блейк много чего выложил допрашивавшим его сотрудникам СИС. А в первые полгода в Скрабс он рассказал им еще больше. К тому же посадили его в тюрьму западной части Лондона отчасти для того, чтобы СИС (и на редкость великодушной жене Блейка) проще было к нему попасть. По словам Найджела Уэста, «он безоговорочно сотрудничал»[572]. СИС проводила допрос в тюрьме сорок два часа; МИ-5 тоже не оставляла его в покое[573], и, если верить Кукриджу, одному из первых биографов Блейка, его допрашивало еще и ЦРУ[574]. В Скрабс на допросах СИС Блейк воспроизвел «каждую свою встречу с КГБ и идентифицировал трех своих кураторов» по фотографиям, сделанным МИ-5 во время слежки, пишет Уэст. Разумеется, в автобиографии Блейка, написанной в Москве под бдительным оком КГБ, об этом нет ни слова, но в тюрьме он наверняка считал, что сотрудничество позволит ему скостить срок.
Он был необычным заключенным во всех отношениях. Адепт йоги, среди заключенных он был известен тем, что каждое утро и каждый вечер по пятнадцать минут делал стойку на голове[575]. Он изъяснялся на «высокопарном колониальном английском»[576]. Он прилежно шил почтовые мешки[577], а остальное время в тюрьме использовал для изучения разных предметов (и получил диплом по арабскому языку). Он обучал арабскому, французскому и немецкому необразованных заключенных, помогал им составлять петиции в Министерство внутренних дел и давал советы по личным вопросам[578]. Он примкнул к писательской группе, которую навещал Алан Маклин, чей брат, советский шпион Дональд Маклин, однажды станет лучшим другом Блейка в Москве[579].
Зенон, убийца, подавшийся в литераторы, писал:
Порой, заглядывая к нему в камеру, я слышу оживленную беседу кокни на французском или как они читают друг другу французские газеты или периодику… Иногда я застаю его в одиночестве, когда он стоя, что для него не редкость, читает Коран с пюпитра, который соорудил для него один из учеников… Бывает, он лежит на койке и читает по-арабски сказку из «Тысячи и одной ночи». Чем бы он ни занимался, если он один, то неизменно приветствует меня обаятельной доброжелательной улыбкой, предлагает сесть, а если время подходящее, еще и угощает кружкой чая[580].
По собственному признанию, за время своего заключения Зенон много лет искал образец смирения, качества, которого не хватало ему самому. Познакомившись с Блейком, он писал: «Я нашел образец, и теперь, когда оказываюсь рядом с ним, осознаю, что он обладает смирением, к которому я так стремлюсь»[581]. Уже в 1997–1998 годах, когда бывший офицер МИ-6 Ричард Томлинсон сидел в тюрьме Белмарш за написанную им книгу о спецслужбе, он утверждал, что встретил пожилого заключенного, рассказавшего, будто он познакомился с Блейком в Уормвуд-Скрабс и помнит его как «отличного малого»[582].
В Скрабс Блейк также подружился с борцами за мир Майклом Рэндлом и Пэтом Поттлом. Эту парочку отправили за решетку в 1962 году за демонстрацию у базы ВВС США в Уэзерсфилде. У обоих было с Блейком много общего. Как и в деле Блейка, против них выступал Мэннингем-Буллер (по словам Рэндла, это они с соответчиками придумали прокурору закрепившееся в дальнейшем за ним прозвище Буллинг-Мэннер). Как и Блейк, пацифисты считали себя «политическими заключенными»[583]. Как и он, они были образованными, принципиальными людьми, представителями интеллектуальной элиты Уормвуд-Скрабс. И, как и почти все местные заключенные, они прониклись к Блейку симпатией. По воспоминаниям Рэндла, Блейк славился в тюрьме «удивительным самообладанием»[584].
Он был очень тихим, неразговорчивым. Некоторые тюремщики даже приводили его в пример, как положено «мотать срок», чуть ли не говоря: «Видишь того мужика? Ему сорок два года дали. Ты-то чего дергаешься?»[585]
В отличие от него, заключенных вроде Рэндла и Поттла, осужденных на короткий срок, встречали насмешками: «Восемнадцать месяцев! Да ты едва посрать и побриться успеешь!»[586]
С пацифистами Блейк расходился лишь в политических взглядах. Рэндл и Поттл осуждали и коммунизм, и шпионаж. Рэндл вспоминает, как показал однажды Блейку статью в
Невзирая на идеологические разногласия с Блейком, по-человечески Рэндл и Поттл сочувствовали ему по принципу «Но люди — это люди все же!»[588]. Рэндл говорил: «По-моему, лицемерно отправлять человека за решетку на сорок два года, если он в интересах советской стороны занимался тем, что его учили делать ради Британии»[589]. Поттл недоумевал: «О чем он думал, лежа в одиночестве в своей камере? О будущем — не было уже никакого будущего. О семье? — на ней он поставил крест». Даже в случае досрочного освобождения за хорошее поведение Блейка бы выпустили лишь в 1989 году[590].
Казалось, он и правда готовится надолго обосноваться в Скрабс. Его биограф Роджер Хермистон пишет: «И внешне, и функционально камера Блейка превращалась в аудиторию профессора в Кембридже: она была уставлена книгами, на полу лежал дорогой бухарский ковер, на стене — средневековая гравюра с изображением святого Павла»[591].
И все же образ обреченного узника был напускным. На деле Блейк планировал свой побег, едва переступил порог тюрьмы. Годы спустя он рассказывал советским «Известиям»: «Когда меня посадили, мать отдала мои костюмы в чистку и повесила их в шкаф. Она часто говорила друзьям: „Эти вещи дождутся своего хозяина, Джордж выйдет на свободу!“»[592]
Он знал, что в отличие от Лонсдейла, его, гражданина Британии, никогда не вышлют в СССР в рамках обмена шпионами. Блейку придется выбираться «собственными силами»[593]. Все его занятия в Скрабс, даже йога, были частью стратегии: раз он, человек средних лет, задумал побег, ему необходимо быть в форме. Он приучил себя к куда более суровой дисциплине, чем сама тюрьма[594]. И без конца искал рядом потенциальных сообщников. Несомненно, Рэндл и Поттл Блейку искренне нравились. Но, оглядываясь назад, мы понимаем, что он их обрабатывал: он вычислил в них надежных людей с твердыми моральными принципами, готовых рискнуть собой ради его освобождения. Важно и то, что у них имелись связи с обеспеченными активистами, которые могли профинансировать его побег. А поскольку он мало общался с Рэндлом и Поттлом во время их заключения, после его побега власти бы их не заподозрили[595].
Роль образцового заключенного тоже отчасти вписывалась в стратегию: так он постепенно усыплял бдительность властей. Когда газета
Внешняя покорность Блейка в тюрьме возымела некоторый эффект. Спустя полгода после того, как он попал в Скрабс, руководство вычеркнуло его из «списка склонных к побегу» заключенных, которые, как предполагалось, реально способны воплотить свой замысел. Спустя почти четыре года заключения ему разрешили видеться с посетителем. Роджер Фальк посещал Блейка пятьдесят раз с апреля 1965 года вплоть до его побега и десятки лет спустя вспоминал: «Года два мы с ним вели замечательные беседы. При каждом визите я приносил ему небольшую упаковку горького шоколада
Лорд Маунтбаттен, который в 1966 году напишет рапорт о вызванной Блейком волне побегов из тюрем, отмечал, что руководство пришло к выводу, будто «он смирился с тюремной жизнью и ничто не свидетельствует о его намерении бежать». В конце концов, по словам Маунтбаттена, «он изначально производил впечатление заключенного, с которым можно договориться»[599].
Тем не менее наивность руководства тюрьмы имела разумные пределы. Начальство все равно не спускало с Блейка глаз. Опасения, что он может сбежать, сохранялись, а масла в огонь подливали бывшие заключенные Скрабс, «умело продавая порой журналистам с Флит-стрит вполне правдоподобные „планы спасения“», пишет Найджел Уэст[600]. Даже после того, как Блейка вычеркнули из списка склонных к побегу, отмечает Маунтбаттен, «заведующий [тюрьмой] сказал, что нельзя допускать формирования атмосферы доверия вокруг него». Встречи с Джиллиан и матерью Блейка (а кроме сотрудников разведки его больше никто не навещал) проходили в отдельном кабинете, который прослушивался сотрудником тюрьмы. Разговаривать они должны были по-английски, несмотря на то что Блейк всегда общался с матерью на голландском[601]. В 1964 году министр внутренних дел лорд Брук отметил, что побег Блейка «был бы катастрофой, сопоставимой с бегством еще одного осужденного за ограбление поезда»[602]. Но злосчастный руководитель МИ-5 сэр Роджер Холлис убедил правительство, что такого риска нет, ведь за Блейком неусыпно наблюдают.
А тот тем временем тихо вынашивал свой замысел. Однажды, спустя некоторое время после того, как Поттл предложил ему помощь при побеге, Блейк передал ему в туалете записку. Она была спрятана под оберткой половинки плитки шоколада, которую Поттл съел — и корил себя, думая, вдруг надо было вернуть ее Блейку. В записке говорилось:
Если ты считаешь, что сможешь помочь мне, когда выйдешь на свободу, обратись в русское посольство, представься и скажи: «Луиза передавала вам привет».
С 10 до 11 утра мы делаем зарядку во дворе у зала Д. Если как можно ближе к 10:30 через стену перебросить веревочную лестницу в том месте, которое я пометил крестиком [схема прилагалась], я буду наготове.
Если бы советская сторона одобрила план, в разделе личных объявлений газеты
Блейк еще не знал, в какую страну бежать, но, что бы он ни решил, он надеялся воссоединиться там с женой и детьми. Однако Джиллиан при очередном визите в тюрьму сообщила ему грандиозную новость. Блейк рассказал мне:
Она встретила кого-то, хм, кто ее полюбил и хотел взять в жены. Это было как снег на голову, а я-то уже подготовил план побега… Но, разумеется, с ней я этого обсудить не мог, и когда она сказала, что хочет развода, я ответил: «Ну, ничего не имею против, ты же и так практически вдова, а раз ты собралась замуж, хорошо, так и поступай. Я сделаю все, чтобы ускорить это, насколько возможно»[606].
По словам ирландского журналиста Кевина О’Коннора, который взял у Блейка в Москве несколько интервью, новый избранник Джиллиан тоже служил в СИС[607].
Глава 14. Настоящий Хичкок
До сих пор ходят слухи, будто из Уормвуд-Скрабс Блейка вызволил КГБ. Бывший офицер КГБ Виктор Черкашин полвека спустя будет заявлять, что в 1963 году ему предстояло выполнить в Великобритании ряд заданий, в том числе «разработать план спасения Джорджа Блейка из тюрьмы. В Британии я должен был связаться с местными, которые передали бы ему всю информацию… Зная, какими разведданными нас снабжал Блейк, я понимал, как серьезно руководство КГБ относится к его положению».
Для прикрытия Черкашину предстояло выступать в роли представителя «Совэкспортфильма» (да-да, компании, продававшей советские фильмы за границу). Но потом концепция КГБ изменилась: было решено, что «Совэкспортфильму» неплохо бы подзаработать твердой валюты, продавая фильмы по-настоящему, и в Великобританию Черкашин так и не выехал. И все же, по его словам, «в итоге побег [Блейка] осуществился благодаря плану КГБ, но я не знаю, сколько в нем было моих идей, если их вообще использовали»[608].
Вероятнее все же, Блейк выбрался из тюрьмы без помощи своих работодателей. После освобождения Рэндла и Поттла он знал, что на воле есть люди, готовые ему помочь, как только он выберется. Теперь ему требовался лишь сообщник, который вызволил бы его из Скрабс. Штази он рассказывал: «Мне нужен был человек, во-первых, готовый пойти на нечто подобное, во-вторых, имеющий такую возможность, неглупый и, в-третьих, уже досиживающий свой срок. Мне подвернулся один молодой ирландец. И инициативы у него было через край»[609].
Шон Берк, сообразительный, говорливый, эксцентричный выпивоха из Лимерика, был едва ли не «карикатурным ирландцем»[610]. Он родился в 1934 году в бедной семье, воспитывавшей семерых сыновей, большую часть отрочества провел в исправительной колонии — тогда в Ирландии граждан легко могли упечь за решетку. Свой первый приговор Берк получил в двенадцать лет за кражу бананов с грузовика[611]. Потом работал портным, печатником, актером и писателем[612]. В Скрабс он попал, отправив самодельную бомбу полицейскому, который обвинил его в растлении мальчика (бомба взорвалась, но полицейский остался жив[613]).
Самое главное, как Блейк рассказал Штази, Берк «никак не был связан с людьми, которые, как я надеялся, мне помогут»[614]. Тут он допустил небольшую неточность: на самом деле ирландец был знаком с пацифистами — они виделись на том самом литературном кружке, где он познакомился с Блейком, но почти с ними не общался[615].
Незадолго до освобождения Берка Блейк попросил его помочь с побегом. Берк согласился — очевидно, потому, что Блейк был ему симпатичен, он любил авантюры и недолюбливал власть. Впоследствии он рассказывал: «Он не мог не нравиться. Практически все в тюрьме, и заключенные, и руководство, были очарованы Блейком, его хорошими манерами, человеколюбием и заботой о благополучии ближних»[616].
Один из заключенных — праворадикал и мошенник-аристократ Кеннет де Курси, прекрасно ладивший с Блейком в тюрьме и даже сохранивший в тайне план его побега, когда случайно о нем узнал,[617] — отмечал, что Берк хороший друг, который познается в беде, и Блейку невероятно повезло с ним; сам Блейк никогда бы не смог быть таким хорошим другом, как Берк. И я говорю это не потому,
что недолюбливаю Блейка. Просто я считаю его человеком, начисто лишенным милосердия[618].
В ноябре 1965 года Берк вышел из тюрьмы. По указанию Блейка он попросил у его матери и сестры Адель 700 фунтов на организацию побега. Как рассказывал Берк, женщины обдумали просьбу, и миссис Блейк при очередном визите тайком обсудила этот вопрос с сыном по-голландски (если это так, то она нарушила правило, предписывавшее им общаться исключительно на английском языке). Тем не менее в итоге Катарина и Адель решили, что риск слишком велик[619].
Поделиться книгой: