Помоги проекту - поделись книгой:
Однако Блейк с Берком продолжили планировать побег. Берк связался с Рэндлом и Поттлом, и те согласились помочь. Рэндл одолжил денег на покупку раций и материалов для изготовления веревочной лестницы[620]. Потом Берк протащил рацию в тюрьму, чтобы они с Блейком могли поддерживать связь. Он также записал несколько их разговоров — как доказательство своего участия в побеге. Если послушать записи, очевидна вся несуразность этого альянса между эксцентричным ирландским артистом и опытным агентом КГБ.
Берк: Надеюсь, через четыре дня все будет точно как поется в старой ирландской песне: [
И рядом буду я с тобой в том золотом краю».
Блейк: Да, очаровательно, с нетерпением жду, когда смогу услышать тебя живьем, уже совсем скоро[621].
Берк, Блейк, Рэндл и Поттл согласились, что побег нужно осуществить без оружия[622]. Вечером 22 октября 1966 года ирландец припарковал свой старый «хамбер» у стен Уормвуд-Скрабс. В руках у него был горшок с розовыми хризантемами, где он спрятал рацию. Любой прохожий принял бы его за посетителя соседней больницы Хэммерсмит. Только вот он прихватил с собой еще и веревочную лестницу, которую смастерил из вязальных спиц[623].
Время побега они назначили на 18:15. К тому моменту Блейк уже вылез из тюремного окна, решетки которого заранее выломал один из заключенных, «хороший взломщик», по словам Блейка[624]. Берк же по ту сторону стены столкнулся с непрошеными гостями. Сначала на его машину уставился тип, похожий на охранника, вынудив ирландца на несколько минут отъехать подальше. А потом рядом припарковалась влюбленная парочка. Теперь уже Берк встал рядом с их машиной и буравил их взглядом, пока они не уехали.
А Блейк все прятался во внутреннем проходе стены и нервно ждал, когда же Берк перекинет ему лестницу. Время шло, и он уже начал отчаиваться. По его словам, он прождал «целый час, который тянулся вечность»[625]. Потом он вспоминал, что думал: «Ну вот, он уехал. Назад пути не было, а через стену перебраться я не мог»[626]. Тогда казалось, что его схватят и всю оставшуюся жизнь он проведет в тюрьме.
Вдруг в эфире вновь раздался голос Берка[627]. Но ему снова пришлось ждать: в больнице наступил час посещений, тут и там на улице парковались машины. Время было на исходе. Блейк знал, что в семь вечера, когда заключенные разойдутся по камерам, надзиратели поймут, что он сбежал[628]. Когда Берк наконец перекинул лестницу через стену, было около 18:55[629]. Блейк взобрался по ней наверх и тут уже понял, что закрепить ее за стену нечем — про металлический крюк его товарищ забыл. В итоге Блейк спрыгнул с высоты в двадцать футов, сломал запястье, поранил лоб, но Берк подхватил его и засунул в машину. В пьесе Саймона Грея «Сокамерники» один второстепенный персонаж в ответ на рассказ о побеге говорит: «Но это же… это же… (Смеется.) Это же просто как… в комиксах!» Двадцать минут — и Блейк с Берком были в безопасности в меблированной комнате, которую ирландец снял всего в нескольких сотнях ярдов от тюрьмы, по адресу Хайлевер-роуд, 28. Вскоре один из тюремщиков обнаружил веревочную лестницу и хризантемы Берка, до сих пор завернутые в оберточную бумагу. О побеге руководство тюрьмы сообщило в полицию лишь спустя сорок пять минут.
Новость о побеге вызвала у заключенных восторг.
Радовались даже те, кто был на стороне закона. «Мы ликовали», — полвека спустя[633] признавался Джереми Хатчинсон. Говорят, премьер-министр Гарольд Вильсон в кулуарах заметил: «Нашему министру внутренних дел [Рою Дженкинсу] это пойдет весьма на пользу. При таком самодовольстве небольшая встряска ему не помешает»[634]. Дженкинс даже не знал, что Блейк сидит в Уормвуд-Скрабс[635].
Британская тюремная система теперь казалась столь же ненадежной, как и службы британской разведки. Пара десятков заключенных сбежали в предыдущие два года, в том числе двое из виновных в Великом ограблении поезда[636] — Чарли Уилсон и Ронни Биггз, а 5 июня 1966 года — шестеро из блейковского левого крыла Уормвуд-Скрабс и Безумный Дровосек Фрэнк Митчелл, который, выйдя на свободу, стал строчить письма в прессу[637]. «В рождественские праздники, — писал журнал
Но ни один из этих побегов не оборачивался для властей таким позором, как побег Блейка. Депутаты от тори в палате общин цеплялись: «Так что же там с Блейком?» — но Дженкинс утихомирил это «хоровое блеяние», как он его окрестил. Он настаивал, что, хотя в захудалый Уормвуд-Скрабс Блейка сажать было нельзя, отправило его туда все же предыдущее правительство тори. Под одобрительные возгласы соратников-лейбористов[639] Дженкинс обрушился на консерваторов, считая, что именно на них лежит основная ответственность за халатную охрану тюрем. Газета
В Скрабс немедленно ужесточили контроль, лишив арестантов ряда привилегий. Заключенные пришли в ярость. Однажды вечером, спустя восемь дней после побега Блейка, около 150 человек отказались возвращаться в камеры после ужина, скандируя в столовой: «Блейк, Блейк, Блейк!»[641]
Вскоре после этого инцидента Маунтбаттен удрученно констатировал в рапорте: «В силу планировки и внутреннего распорядка тюрьмы Уормвуд-Скрабс помешать его побегу не было почти никакой возможности»[642]. Хоум-офис запоздало взялся налаживать системы охраны по всей стране. В результате из-за побега Блейка в британских тюрьмах ввели более суровый и жесткий режим, и изоляция заключенных стала важнее, чем их реабилитация[643]. Блейк мог это предвидеть. Зенон застал реформы в Скрабс, он писал: «Джордж бы расстроился, узнав, что ответственность за это нес именно он, беспокоившийся о других больше, чем кто-либо из всех, кого я знал»[644]. Сам Блейк признавал это и писал в автобиографии: «Я глубоко об этом сожалею». Как бы то ни было, альтруизм не удержал его от побега[645].
Побег Блейка заинтриговал Альфреда Хичкока. «До чего же невероятные подробности», — поражался потом режиссер.
Это просто готовое кино. Берк с Блейком переговаривались по рации, которую тайком пронесли в тюрьму. Больница Хэммерсмит расположена совсем рядом, и в дни посещений Берк стоял поблизости с букетом цветов, оснащенным устройством, через которое он общался с Блейком. Наконец однажды ночью, несмотря на всевозможные заминки, когда в тюрьме был киносеанс, Блейк перебрался через стену, а потом, пока не стихла шумиха, скрывался в трех минутах оттуда[646].
Историю побега Блейка Хичкок планировал взять за основу своего пятьдесят четвертого — и последнего — фильма. Он выкупил права на мемуары Берка 1969 года «Побег Джорджа Блейка» и на написанный по мотивам биографии Блейка роман Рональда Киркбрайда 1968 года «Короткая ночь»[647]. В 1970 году Хичкок предложил главные роли Уолтеру Маттау и Катрин Денев[648], хотя на проекте рекламного плаката, появившемся через несколько лет, в главных ролях значились Шон Коннери и Лив Ульман[649].
Последние десять лет своей жизни Хичкок занимался преимущественно поиском мест для съемок этого фильма (ему дали рабочее название «Короткая ночь») и сценарием. На политические взгляды Блейка режиссеру было наплевать. По словам Дэвида Фримена, молодого сценариста, работавшего с Хичкоком над окончательной версией сценария в 1978 и 1979 году, его интересовал побег, драма беглеца, бросающего жену и детей.
Загвоздка состояла в том, что Хичкок, которому на тот момент было уже под восемьдесят, страдал от артрита, многое забывал и в целом расклеивался. «А теперь поиграем с моим кардиостимулятором», — говорил он Фримену и подключал устройство к электрической печатной машинке. Он постоянно приставал к своей ассистентке Пегги Робертсон с вопросом: «Когда, по-вашему, я умру? Когда?»[650]
Держался Хичкок благодаря выпивке, обычно бренди, который он прятал от медсестер в коричневом бумажном свертке в туалете своего офиса[651]. Последней отрадой для него стал рыцарский титул, получив его, он окрестил себя «коротким рыцарем». Потом Хичкок признал свою немощь и сообщил вздохнувшей с облегчением студии
От «Короткой ночи» остался только сценарий. Начинается он так: «ЭКСТ. ЛОНДОН — АРТИЛЛЕРИ-РОУД — 18:45. Вечерний моросящий дождь в осеннем Лондоне. Бок о бок расположены тюрьма Уормвуд-Скрабс и больница Хаммерсмит. Между ними пролегает Артиллери-роуд, больше напоминающая технический проезд, чем улицу»[654].
В сценарии есть момент, когда герой, охотник за шпионами американец Джо, вздыхает: «Шпионаж, разведка. От них все только страдают. Польза туманна и абстрактна. А вот потери все личные». Фримен комментирует: «Если и искать в этой мелодраме какой-то психологический культурно-политический смысл, то как раз тут»[655]. Так Хичкоку виделось ремесло Блейка. Сценарий заканчивается кадрами, где сыновья экранного Блейка смотрят, как увозящий их отца поезд исчезает, направляясь в Советский Союз[656]. Фильм так и просится на экран.
Первые несколько недель после побега Блейк скрывался в Лондоне. Настало тревожное время. Нужен был врач, способный держать язык за зубами и готовый подлатать его запястье; Берк, похоже, совсем не продумал, как вывезти Блейка из страны, и вместе им приходилось все время подыскивать новые надежные укрытия. Блейк потом размышлял:
Одно дело — выбраться из тюрьмы, возможно, в Англии это еще осуществимо, но вот выбраться из страны очень трудно, потому что Англия — остров. Поэтому побег не слишком волнует начальников английских тюрем; они знают, что рано или поздно беглец вновь попадет к ним в сети. Но, разумеется, из-за меня они волновались побольше[657].
Рэндл и Поттл оказались незаменимы. Но их дилетантских способностей явно не хватало, чтобы укрывать самого разыскиваемого беглеца Британии. Как спрашивала жена Рэндла Анна: «А что же нам теперь делать?»[658] У них родился всего один конкретный план: обработать кожу Блейка меладинином и уже темнокожим вывезти из страны[659]. Блейку эта затея никогда особенно не нравилась, и он как-то внес свою поправку: «По-моему, в роли араба я был бы гораздо убедительнее», — сказал он и намотал на голову полотенце, поклонился и произнес: «Салям алейкум». Его сообщники тут же решили ограничиться светло-коричневым оттенком и вывезти Блейка самолетом в одну из арабских стран[660]. Но в итоге и от этой идеи отказались. Блейк не горел желанием «провести всю оставшуюся жизнь полукровкой»[661].
Тем временем британская общественность с ума сходила из-за его побега. На каждом шагу возникали конспирологические теории. В одной из самых популярных утверждалось, что разведслужбы Великобритании вызволили Блейка или дали ему уйти: иначе, настаивали люди, он бы ни за что так легко не выбрался из тюрьмы[662]. Другая теория заключалась в том, что изначально Блейка и вовсе не было в Уормвуд-Скрабс[663]. Когда Рэндл попросил своего друга-анархиста Алекса Комфорта (позже написавшего книгу «Радости секса») помочь с побегом, тот выдал собственную теорию заговора: а вдруг МИ-6 переманила Блейка в рамках замысловатого заговора либо против КГБ, либо против активистов — противников ядерного оружия? Комфорт вспоминал, как рассказывал Рэндлу: «Мне кажется, это ужасно глупая затея, ведь ты понятия не имеешь, на чьей Блейк стороне, с кем он общался, и вообще, вдруг он подсадная утка». По прошествии многих лет Комфорт с сожалением размышлял: «Они не могли этого уразуметь… Они бы не заметили капкана спецслужб, даже если бы на нем висела табличка»[664].
Британские спецслужбы пребывали в не меньшей растерянности. Похоже, до конца 1980-х годов они подозревали, что побег Блейка был спланирован КГБ, а Берк выступил в роли наемного исполнителя[665]. А возможно, эта версия просто звучала лучше, чем допущение, что главного предателя Великобритании освободили, как выразился Поттл, «двое пацифистов и один мелкий ирландский уголовник»[666].
В день после побега Блейк и Берк перебрались в Эрлз-Корт, в домик Джона Пепсуорта, священника-пацифиста, и его жены Марсель. Впрочем, Пепсуорты не обрадовались, узнав, что приютили под своей крышей Джорджа Блейка. Беглецы пробыли в доме всего день, когда Пепсуорт вошел к ним в спальню и завел разговор следующего содержания:
Пепсуорт: Моя жена проходит курс психоанализа. Она должна быть предельно откровенна со своим психоаналитиком и ничего от него не должна скрывать.
Блейк: Вы хотите сказать, что она рассказала ему о нас?
Пепсуорт: Все рассказала. Если она не будет предельно честна, курс окажется бесполезен. Вы, разумеется, понимаете, что все их разговоры ведутся в полнейшей конфиденциальности.
Блейк: И что же сказал ей психоаналитик, услышав ее рассказ?
Пепсуорт: А, он сказал, что она все выдумала, потому что о побеге Джорджа Блейка раструбили на всю страну.
Блейк: Учитывая все, что вы нам рассказали, думаю, нам стоит немедленно уехать и вернуться в прежнее укрытие[667].
В 1997 году, когда Пепсуорт публично признал свою роль в побеге, он сказал, что поступил так исключительно из принципа: «Блейк мне сразу не понравился. Он был ограниченным записным марксистом, но дело даже не в этом»[668].
Блейк и Берк наконец нашли относительно тихое временное пристанище в квартире Поттла в Хэмпстеде[669]. (Роль Поттла в этом побеге может послужить объяснением, почему его тесть Гарольд Абрахамс, олимпийский спринтер и герой «Огненных колесниц», так и не удостоился рыцарского титула[670].) Ужин проходил за политическими дебатами. Рэндл и Поттл загоняли Блейка в угол вопросами о терроре в СССР, например, о сталинских чистках 1930-х годов. «Насколько мы помним, — пишут они, — Джордж никогда открыто не поддерживал эту политику»[671].
Тем временем власти очень кстати мусолили теорию, будто Блейк уже уехал либо в Ирландию, либо в Восточную Европу. Рой Дженкинс ворчал, выяснив, что после побега Блейк скрывался в Лондоне: «Я считаю, что МИ-5 и Особый отдел не слишком уж старались его найти»[672]. Пресса тоже пошла по неверному следу. В
Блейк, похоже, был образцовым гостем: мыл посуду, готовил пудинги и развлекал себя чтением прекрасного издания Корана, который Рэндлы подарили ему на день рождения[675]. А вот с Берком пришлось несладко. «За это время, — признавался Поттл, — даже мне, пацифисту, не раз хотелось его прикончить»[676]. Берк жаждал славы. Еще на этапе планирования Берк относился к побегу Блейка как к собственному произведению искусства и был готов отстаивать свое авторство. Для этого, полагает Рэндл, ему требовалось, чтобы полиция определила его как подозреваемого. Поэтому он постоянно подбрасывал улики под нос властям, чем выводил сообщников из себя. Так, через несколько дней после побега он позвонил в полицию и рассказал, где искать «хамбер», на котором они скрылись[677]. Блейк, знавший Берка исключительно в тюрьме, где алкоголь был запрещен, пришел в ужас, увидев, сколько тот пьет на свободе[678].
Все — и Берк, и Поттл, и Рэндл — в дальнейшем будут вспоминать, что Блейк хотел уехать не в СССР, а в нейтральный Египет. «Он никак это не объяснял, — писал Берк, — но я подозревал, что он сомневается, как его примут в России. Шпионаж — дело коварное, тут невозможно ручаться, кто твой друг». Блейк наверняка опасался, что СССР будет не в восторге, узнав о его исчерпывающих признательных показаниях британским спецслужбам.
Впрочем, вывезти его тайно до самой Северной Африки было бы «кошмаром», писал Рэндл[679]. Вместо этого Рэндл и Поттл посоветовали ему более короткий путь — в Восточную Европу. А Блейк потом предложил Восточный Берлин, там он хотя бы знал, как устроены спецслужбы[680].
Было решено, что по ту сторону железного занавеса с ним на какое-то время отправится Берк. Ирландец не горел желанием никуда ехать, но Блейк, Поттл и Рэндл уговаривали его покинуть Великобританию, беспокоясь из-за его длинного языка[681].
Альтруизм борцов за мир, по-видимому, глубоко тронул Блейка. Незадолго перед тем, как навсегда расстаться с Британией, пишет Рэндл,
Джордж отмечал, как трудно будет объяснить восточным немцам и русским, чем руководствовались те, кто ему помог. «Придется им объяснить, что такова Англия и что только здесь могло произойти все это»… По иронии судьбы Англию он любил больше, чем любой из нас.
Блейк поделился с Рэндлом надеждой, что сможет когда-нибудь вновь посетить Британию. Рэндл ответил: «Если ты так любишь эту страну, зачем шпионил на русских?» Блейк «в замешательстве» объяснил, что действовал не из ненависти к Британии, а из стремления защитить СССР[682].
За неделю до Рождества Рэндлы решились на огромный риск: запихнув Блейка и своих маленьких сыновей в дом на колесах марки «дормобиль», они отправились из Лондона в Восточный Берлин. На фургон им дал деньги какой-то социалист, который совсем недавно унаследовал состояние, но не верил в наследство[683]. На оборудование тайника под одним из сидений у Рэндла и его друга ушло несколько недель[684]. В нем-то Блейк и прятался, вооружившись грелкой — если приспичит помочиться. Благодаря малышам Рэндлов вся эта авантюра должна была выглядеть как обыкновенный семейный отпуск. Но если бы Рэндлов поймали, Энн и Майклу грозил бы длительный срок, а Блейк почти наверняка провел бы за решеткой всю оставшуюся жизнь. Блейк переживал, что Рэндл «рискует всей своей семьей»[685].
Самый опасный этап путешествия они преодолели без проблем: Рэндлы добрались до Дувра, успели на паром за считаные минуты до отправления и пересекли Ла-Манш до Остенде без досмотра фургона. Уже в Бельгии, под покровом ночи, они наконец решились остановиться на обочине и проверить, жив ли там Блейк, который к тому моменту восемь с половиной часов прятался, не издавая ни звука. Он был жив, что и доказал, выбравшись наружу и вволю помочившись у обочины. «О чем ты думал все это время?» — спросили его Рэндлы. «Ну, — ответил он, — мне не впервой сидеть в одиночестве в замкнутом пространстве. Воспользовался случаем и помедитировал»[686].
После этого, пока фургон тихо-мирно ехал себе по дорогам Бельгии и Западной Германии, Блейку разрешалось периодически перебираться на заднее сиденье. Дети воспринимали это как игру, вспоминает Рэндл: странный дяденька то пропадал, то вновь возникал на заднем сиденье, подключаясь к игре в шпиона[687]. Сыновья Рэндлов ни разу не видели, как происходил переход из одного состояния в другое[688]. Как-то раз в Германии в проливной дождь у них сломались дворники, и Блейку пригодилось знание языков в беседе с местными механиками. Рэндл пишет, что отошел Блейк от них со словами, что «променял бы десятерых немцев на одного англичанина. Он так и остался убежденным англоманом»[689].
Даже на последнем этапе побега, уже на подъезде к Восточному Берлину, Блейк был совершенно невозмутим и даже спросил Рэндлов, не считают ли они, что ему бы пошла борода. Но Рэндла, который не спал уже тридцать шесть часов, занимала новая страшная мысль: а вдруг западные спецслужбы все знают об их авантюре и планируют задержать семью на обратном пути[690].
Прибыв в Берлин, Блейк осторожно пролез мимо спящих детей, поблагодарил своих спасителей и сказал, что однажды надеется отметить с ними это событие шампанским[691]. После этого худощавый силуэт в чужой фетровой шляпе и мешковатом плаще растворился в темноте. Подойдя к восточногерманскому пограничнику, Блейк сказал: «Я англичанин. Я бы хотел побеседовать с представителем СССР»[692]. Пограничник, как потом вспоминал Блейк, «поначалу был против. Он хотел узнать, зачем мне это, что мне нужно, кто я такой. Но я ему ничего не сказал». Блейка пустили переночевать. «Спал я хорошо. Очень уж утомился»[693].
Так совпало, что в Восточном Берлине как раз оказался бывший куратор Блейка Кондрашов. Агент КГБ только заснул в ту ночь, когда к нему в спальню вошел коллега и доложил: «Там на границе какой-то англичанин требует встречи с советским представителем. Возможно, это он!» Под «ним», конечно же, подразумевался Блейк. Кондрашов оделся, его проводили к пограничному посту, где он и увидел Блейка. «Вы? Здесь?» — спросил в изумлении Блейк[694]. Двойной агент и его бывший куратор дружили до самой смерти Кондрашова в 2007 году. Блейк был на его похоронах в Москве[695].
Как раз когда Блейк приехал в Берлин, ФБР полагало, что он живет на юге Франции. В передаче
Один крайне надежный источник сообщил, что незадолго перед Рождеством в Восточный Берлин прибыл неизвестный мужчина, которого сочли достойным встречи с заместителем руководителя КГБ. При себе у этого человека не было ничего, кроме имевшейся на нем одежды. Не стоит исключать вероятность, что это мог быть Блейк[697].
Во второй раз за свою жизнь, безо всякой помощи спецслужб, он пересек самые строго охраняемые границы в Европе.
Глава 15. Человек, который принимает правила игры
Весной 1967 года Блейк отправил матери в Англию не менее четырех писем, и все по разным адресам. На том, что он отправил ей домой, была наклеена египетская марка. Получив от него вести, мать разрыдалась от счастья и радостно передала письмо в Скотленд-Ярд, где, по ее словам, к ней всегда были добры. Бывшая жена Блейка Джиллиан только-только вновь вышла замуж и, по собственному признанию, была очень рада узнать, что у него все в порядке[698].
В письме Блейк досадовал из-за развода, переживал за будущее сыновей и передавал привет своей сестре и зятю в Маргейте[699]. Он заверил мать:
Я здоров, нахожусь в полной безопасности, так что можешь больше обо мне не волноваться. Я бы написал гораздо раньше, но оказался в обстоятельствах, не позволяющих поддерживать связь, несмотря на все мое желание. Даже теперь по причинам, от меня не зависящим, я не могу тебе сказать, где нахожусь[700].
Он был в Москве.
Появление Блейка, вспоминает сотрудник КГБ Соколов, «конечно же, стало радостным событием для всех в разведке»[701] — кроме, наверное, самого Блейка. Визит в СССР был самым быстродействующим противоядием для любого, кто увлекся коммунизмом. Гай Берджесс свою первую поездку в Советский Союз сравнивал с «субботним вечером в Глазго XIX века»[702]. Большинство западных двойных агентов, приезжавших в серую, голодную, суровую Москву эпохи холодной войны, почти сразу понимали: коммунизм нежизнеспособен, я пожертвовал всем ради химеры, и теперь мне навсегда закрыт путь домой. Зато шеф разведки Дик Уайт в Лондоне обожал слушать рассказы о разочаровавшихся предателях Британии[703].
Существенных отличий между жизнью в Советском Союзе и Уормвуд-Скрабс Блейк не заметил[704]. Как-то раз он посмеиваясь сказал своему другу — московскому голландцу Сауэру: «Проведя неделю в Москве, я понял, что величайшее мое разочарование в жизни — это коммунизм»[705]. Первыми впечатлениями о Москве он поделился с голландским журналистом Хансом Олинком: «Захудаленькая, старенькая, обшарпанная, вся краска облезла. У меня-то самого была хорошая теплая квартирка и теплая одежда. Но, конечно, я немного страдал от одиночества… Трудный был момент»[706].
По Москве шатались пьяницы. На поиски элементарных товаров уходила целая вечность[707]. Когда советские власти подарили Блейку «волгу», он планировал проехать на ней по стране — пока не увидел российских дорог[708]. Периодически в первое время ему удавалось убедить самого себя, что СССР движется вперед[709]. Тем не менее он вскоре понял, что советская пропаганда врет, что советские граждане вовсе не «новые», а самые обыкновенные люди в капиталистическом мире. Он впоследствии говорил: «Если в Британии и Америке мужья и жены делили в суде огромную собственность, ювелирные украшения и яхты, то здесь царила та же вражда, только из-за телевизора, старой машины или комнаты, которую предстояло разделить напополам»[710] (разумеется, Блейк говорил с позиций человека, у которого имелась квартира на тихой, усаженной деревьями улице в центре Москвы и дача в Подмосковье, а такие материальные блага были доступны не каждому в СССР). Когда он рассказывал русским, что посвятил жизнь строительству коммунизма, «они не могли этого понять»[711]. Многим из них было приятно, что Советский Союз — сверхдержава, но лишь единицы интересовались вопросами социальной справедливости во всем мире[712].
Блейку пришлось смириться еще и с окончанием своей шпионской карьеры. Западные спецслужбы теперь знали о нем все, а КГБ не мог не подозревать в нем потенциального тройного агента. Как и многие простые британцы, русские гадали, не МИ-6 ли поспособствовала его невероятно легкому побегу из Скрабс[713]. Как бы ни зарекомендовал себя Блейк за восемь лет работы советским шпионом, его кураторы больше ему не доверяли. Так он остался без своего призвания. Как говорил Берк: «Его лишили смысла жизни»[714].
Блейк торчал в Москве, оказавшись не у дел и не имея возможности начать что-то новое. Когда он обращался к своим знакомым из КГБ по поводу работы, они настаивали, чтобы он пока отдыхал. Как вспоминал Блейк, тогда он думал: «Я шесть лет отдыхал и больше отдыхать не хочу»[715]. В итоге он нашел скучное, укромное место в советском издательстве, где стал переводить с голландского.
Я все пытался выжать из него, как же он пережил это столкновение с советской действительностью:
Я: Вам было сорок три, когда вы сбежали. На Западе у вас осталось трое маленьких детей. Мне сейчас сорок два года, у меня тоже трое маленьких детей, и, живи я за железным занавесом, без семьи, я бы просто спился до смерти, как Берджесс.
Блейк: Ну, такого соблазна у меня никогда не было, потому что я равнодушен к крепким напиткам… Водку я пью, исключительно когда беспокоит желудок, например. Водка ведь хорошее лекарство, и пью я ее исключительно как лекарство, а не удовольствия ради… Так что меня это никогда не прельщало, тут мне повезло. Но тут уж ничего не поделаешь.
Я: Но неужели у вас не было депрессии? Быть может, поначалу?
Блейк: Нет, я никогда не страдал депрессией [смеется][716].
В другой момент я настаивал:
Я: Но неужели вас, убежденного коммуниста, не постигло страшное разочарование, когда, попав сюда в брежневскую эпоху, вы увидели, что система не работает?
Блейк: Да, разумеется, это было разочарованием, но мы с Дональдом Маклином переживали его вместе. И мы были совершенно друг с другом согласны, что [система] должна быть не такой, какой она была, — а полной своей противоположностью. Вот я, например, думаю, что сталинское время не только само по себе нанесло огромный ущерб, а навредило еще и имиджу коммунизма. Народ — рабочий класс в Европе и во всем мире — никак не мог соотнести себя с выстроенной здесь системой.
Я: Но вы же столько раз рисковали, отказались ради коммунизма от своей семьи, приехали сюда — и увидели, что все зря. Как вы с этим справились?
Блейк: Ну, должен вам признаться, что я человек, который — и я этому чрезвычайно рад — легко принимает правила игры…
Я: Да, это похоже на правду.
Блейк: …Легко принимает правила игры и всегда старается видеть в жизни хорошее, надеется на лучшее, скажем так. Такой настрой всегда меня очень выручал, а унаследовал я его от матери.
Я: Значит, благодаря ему вы пережили и заключение в Корее, и…
Блейк: Да, во всех ситуациях, к которым мне удалось как-то приспособиться в надежде, что закончится все хорошо. И, честно говоря, все и правда хорошо кончалось [смеется]. Быть может, я этого не заслуживал, но закончилось все хорошо[717].
Пока Блейк устраивался в Москве, в британских новостях появились огорчившие его сообщения о том, что Джиллиан добилась развода[718]. Когда он через некоторое время узнал, что она ждет ребенка от нового мужа[719], это стало для него «очень горьким ударом». Блейк надеялся, что она с мальчиками последует за ним в Москву, хотя сам понимал, «что натворил: каковы последствия моего заключения для ее отца, который работал в СИС, — а из-за этого у них случился разлад; как перевернулась ее семейная жизнь и отношения с бывшими коллегами по службе, а потом и новый удар, мой побег»[720].
Но теперь, оглядываясь назад, по словам Блейка, он был благодарен, что семья не приехала к нему в Москву.
Когда я добрался сюда — а вы наверняка обо всем этом читали, — я думал: «Ну, наверное, она приедет сюда, как жена Маклина». Но к тому моменту она уже вышла замуж или только собиралась. Как бы то ни было, она сюда не приехала, и это, конечно, было очень разумно, иначе ее приезд обернулся бы ужасной трагедией. Из этого не могло выйти ничего хорошего. Жене Маклина пришлось здесь нелегко… Разумеется, я тогда этого не знал, но потом, когда мы познакомились и сдружились, я понял, как мне повезло, что мои планы не осуществились. И моя мать сыграла в этом важную роль, потому что она была женщиной очень здравомыслящей. Она трезво оценивала положение и, хм, скажем, разъяснила мне [смеется], что из этих моих мечтаний ничего не выйдет[721].
Мать Блейка наверняка догадывалась, что ее невестке и внукам в СССР будет несладко. Редко у кого из западных двойных агентов и их семей жизнь там складывалась. Для Мелинды Маклин и ее детей или для Берджесса[722], который отказался учить русский язык, Москва стала ссылкой. Владимир Путин, по-видимому, говорил о таких людях, как Берджесс, когда заметил в 2010 году: «Предатели всегда плохо кончают. Они кончают, как правило, или от пьянки, или от наркотиков — под забором»[723].
Но для космополита Блейка изгнания не существовало. Даже в полном одиночестве, лишившись всего, в Москве, он был готов начать новую жизнь — уже восьмую или девятую. Умением приспосабливаться к новым местам он овладел с тех пор, как в 1936 году взошел на борт корабля, следовавшего до Каира. Русскую культуру он полюбил в Кембридже. Он долго и упорно работал над собой. «Пок» Бехар прибыл в Лондон в 1943 году и стал Джорджем Блейком. В Москве он отказался от имени, которое никогда ему не нравилось, и стал Георгием Ивановичем Бехтером (так русифицировали его настоящую фамилию Бехар)[724]. С самого начала он воспринимал Москву как свою судьбу.
Сперва он жил в одной квартире со своим спасителем, Берком. В социалистический лагерь ирландец попал через Париж и Западный Берлин по паспорту Пэта Поттла, куда вклеили его собственную фотографию[725]. Однако вместе Берку и Блейку жилось нелегко[726]. Ирландец не мог привыкнуть ни к жизни в Советском Союзе, ни к пристальному вниманию КГБ. Непредсказуемый пьяница, не говоривший по-русски, он во всем был полной противоположностью Блейку. Каждый день мозоля друг другу глаза в московской ссылке, они вскоре рассорились. По словам Блейка:
Мы оба подолгу бывали дома и действовали друг другу на нервы. Мне казалось, что вся работа по дому и мытье посуды лежит на мне: я по натуре аккуратист, а Шон — наоборот, и вскоре он стал меня раздражать. Я-то думал, он хоть какие-то домашние дела возьмет на себя[727].
Берк, со своей стороны, всегда умел находить врагов[728]. Тот Блейк, с которым он познакомился в Уормвуд-Скрабс, был добродушным профессором-заключенным. Теперь же ирландец считал своего соседа «хмурым, нетерпимым, надменным и напыщенным». Он писал: «Большую часть дня Блейк строчил записки в КГБ… он до последней запятой передавал КГБ всю ту информацию, которую не успел передать до ареста, а также подробности методов, которые англичане использовали при расследовании и допросе».
Вскоре Берк решил, что обаяние, которое Блейк излучал в Скрабс, было лишь частью разыгранной им роли[729]. На самом деле, писал он, в Москве Блейк проявил себя «нарциссом»:
В стремлении сохранить юношескую фигуру он по меньшей мере по часу в день уделял физическим упражнениям, которые выполнял голышом перед напольным зеркалом. Несколько раз мне случалось видеть, как он в одиночестве танцует. Когда при танцевальном движении нужно было повернуться к зеркалу спиной, он оборачивался через плечо и любовался собственным видом сзади, настолько ему не хотелось терять из виду собственное отражение…[730]
Берк считал, что Блейк за ним шпионит, и почти наверняка так оно и было[731]. Берку вздумалось также, будто Блейк хочет, чтобы КГБ от него (Берка) избавился, что по меньшей мере вероятно[732]. Блейк знал, что Берк пишет книгу о своих приключениях. Она должна была стать
Когда брат-близнец Берка Кевин попытался вывезти его рукопись тайком из СССР, КГБ перехватил ее. Берк рассказывал о дальнейших разговорах с сотрудниками КГБ: против его критики советского общества они не возражали, а «волновались исключительно из-за моего отношения к Блейку»[734]. Если он запятнает в книге образ Блейка, это плохо скажется на КГБ. Кроме того, как вымышленный Блейк говорит вымышленному Берку в «Сокамерниках»: «Ну, это и правда выставляет нас людьми на редкость некомпетентными — раз КГБ не удалось сделать то, что сделал ты. Простой ирландский парень. С веревочной лестницей и „дормобилем“»[735].
Поделиться книгой: