Помоги проекту - поделись книгой:
Проведя два года в СССР, в 1968 году Берк вернулся в Ирландию — невзирая на возражения Блейка. Ирландской прессе он объяснил свое возвращение просто тоской по родине[736]. Полиция немедленно его арестовала, а судья выписал ордер о передаче его Великобритании. Берк подал апелляцию, протестуя против экстрадиции[737]. Ключевой вопрос на слушании в Дублине — почему он помог Блейку, по политическим или иным причинам? Если он руководствовался политическими мотивами, Ирландия не будет его экстрадировать.
Гособвинитель: Вы способны на непреодолимую жгучую ненависть?
Берк: Еще как способен.
Гособвинитель: Испытываете ли вы непреодолимую жгучую ненависть к британской полиции?
Берк: Да.
Гособвинитель: Распространяется ли ваша непреодолимая жгучая ненависть на британский истеблишмент?
Берк: Конечно[738].
В итоге судья отказался отправлять Берка через Ирландское море. В тот солнечный день в Дублине Берк вышел из суда и сказал журналистам, что в Великобританию ехать не планирует, но рассмотрит такую возможность, если британский генеральный прокурор «даст гарантии, что мне не будет предъявлено никаких обвинений, и в придачу еще наградит орденом Британской империи»[739].
В то же время Берк слал письма КГБ, требуя вернуть свою рукопись. Однажды в контору его адвоката в Дублине пришла «ободранная посылка»:
В ней лежала моя оригинальная рукопись, из которой была целиком изъята последняя часть, где рассказывается о моей жизни в Москве. Остальная часть книги была вся в чужих купюрах, уверен, тут руку приложил сам Блейк[740].
Блейк (а он почти наверняка и был цензором) вырезал те места, по которым можно было вычислить Рэндла и Поттла[741]. Рэндл писал: «Ни сам Блейк, ни КГБ ничего не выигрывали от удаления наших имен и касавшихся нас подробностей, поэтому мы полагали, что Джордж приложил все усилия, чтобы нас не арестовали и не посадили»[742]. Как бы то ни было, Берк восстановил эти отрывки, незатейливо замаскировав Рэндла и Поттла под неких Майкла Рейнольдса и Пэта Портера. В 1969 году после выхода в свет его увлекательных мемуаров «Побег Джорджа Блейка» британские секретные службы мгновенно выяснили, кто такие Рейнольдс и Портер, но на тот момент решили не заводить дело на «мелких рыбешек», когда крупную рыбу уже упустили[743]. Рэндл и Поттл могли спокойно продолжать свою борьбу за мир. Рэндл пишет, что спустя несколько лет после эвакуации Блейка в Восточный Берлин они использовали «переоборудованные аналогичным образом дома на колесах, чтобы перевозить контрабандой правозащитникам в Восточной Европе книги, брошюры и множительные аппараты»[744].
В книге Берка есть надуманные детали, но она все равно остается наиболее подробным рассказом о Блейке человека, который был знаком с ним лично. По оценке офицера специального отдела британской полиции Ролло Уоттса, книга на «девяносто девять процентов» соответствует правде[745], хотя, возможно, автор несколько приукрашивал. Получив роялти за мемуары и продав Хичкоку права на экранизацию, Берк разбогател[746]. Но Рэндл, видевшийся с ним потом в Ирландии, подозревал, что временами тот «испытывал глубокий стыд за то, что помог Блейку сбежать»[747].
Из Ирландии Берк названивал ответственному за досье Блейка сотруднику Скотленд-Ярда и подолгу с ним беседовал[748]. Англичане все еще хотели арестовать его. Премьер-министр Эдвард Хит, узнав в 1972 году, что Берка видели в Белфасте, распорядился: «Схватите его»[749]. В конце концов, схватили его, по-видимому, русские. По словам Олега Калугина, однажды, изучая досье КГБ о побеге Блейка, он открыл запечатанный конверт с пометой: «Без допуска не вскрывать». Внутри оказался план убийства:
Со слов руководителя разведки Александра Сахаровского, в КГБ опасались, что Берк
Возможно, в КГБ не довели до ума медикаменты, в длительной перспективе приводящие к инсульту, потому что знакомые с Берком люди в Ирландии считали, что, чтобы покончить с ним, хватило бы просто-напросто алкоголя. В свои последние годы он много пил и растратил целое состояние[751]. В 1982 году он скончался от инфаркта в арендованном доме на колесах в небольшом городке на западном побережье Ирландии, ему было сорок семь[752]. Врачи, лечившие его перед смертью, позже отвергали любые предположения, будто кто-то помог ему умереть[753]. Блейк говорил: «Я был очень огорчен, узнав о его смерти, ведь я обязан ему всем… и я не могу плохо о нем думать. Он дал мне жизнь»[754].
После того как Берк покинул московскую квартиру, Блейк быстро нашел идеальную соседку — свою семидесятипятилетнюю мать Катарину. «Я бы хотела жить со своим сыном в России, — сообщила она голландской газете в 1967 году — Я уже старею и надеюсь провести с ним побольше времени. У него двухкомнатная квартира в Москве, и одна комната отведена мне»[755]. Некоторое время она жила на три дома — в Британии, Нидерландах и в советской столице[756]. Она привезла Блейку английские костюмы со времен его службы в СИС[757] и готовила ему в Москве голландские блюда[758]. Если слово «дом» что-то и значило для Блейка, то ассоциировалось с матерью[759], «самой близкой и любимой подругой»[760].
Вскоре после приезда в Москву Блейк встретился со своим старым советско-канадским другом из Скрабс Гордоном Лонсдейлом. Блейк любил напоминать ему о «невероятном предсказании», что снова они увидятся на Красной площади в 1967 году. Они стали товарищами-экспатами, встречались за обедом, вспоминали о «жизни в Англии и наших днях в Скрабс», писал Блейк. Но жизнь в СССР не вязалась с инстинктивным капитализмом Лонсдейла. В 1970 году он внезапно умер от сердечного приступа, когда пошел с семьей за грибами[761].
В 1968 году во время круиза по Волге Блейк встретил Иду, переводчицу с французского, которая в прошлом занималась математикой[762]. Она сошлась с иностранцем, несмотря на риск, что ее саму заклеймят как шпионку[763]. Блейк рассказал мне: «У нее было множество друзей, знакомых, родных, которые заполнили почти всю мою жизнь»[764]. Когда он рассказывал ее друзьям, что в СССР он «политический иммигрант», они прыскали от смеха; многие из них с радостью уехали бы оттуда[765].
Другим компаньоном Блейка в Москве до сих пор был Господь. Стены кабинета двойного агента были увешаны средневековыми иконами и православными дарохранительницами[766]. Ему нравилось думать, что первые христиане и более поздние монашеские общины исповедовали коммунизм. Калугин, чья семья общалась с Блейком, рассказывал:
Мы узнали из электронного наблюдения за его квартирой, что Блейк религиозен, любит читать Библию, особенно Евангелие от Иоанна. Я позже разговаривал с ним о вере и спросил, не считает ли он, что она противоречит его коммунистическим убеждениям. «А что тут такого? — ответил он. — Коммунизм — это то же христианство, только с научным обоснованием»[767].
В КГБ Блейк оказался таким же аутсайдером, как и в СИС. Здесь редко брали на работу еврейских интеллектуалов-кальвинистов, на дух не переносивших насилие. Калугин пишет, что, хотя он «в целом доверял Блейку», «ему мы доверяли меньше, чем Филби». Повод для сомнений возник после одного конкретного эпизода. КГБ выяснило, что в Москву под дипломатическим прикрытием прибыл офицер британской разведки. И Блейк, и Филби знали его, но поскольку Филби «нездоровилось», завербовать офицера попросили Блейка. Как бы то ни было, Блейк стал возражать: «Ну нет, Олег, я же не вербовщик».
Калугин сказал ему: «Вам не придется доводить дело до конца. Просто припугните его. Поставьте в уязвимое положение. Посмотрите, как он отреагирует». Наконец было достигнуто соглашение, что Блейк как будто случайно столкнется с офицером в московской гостинице. Британец отказался с ним разговаривать, так что ничего не вышло. И тем не менее, пишет Калугин, «нежелание Блейка вербовать его вызвало у некоторых подозрения, и прослушка его квартиры продолжилась»[768].
В эти годы в Москве Блейка и за человека-то не считали, не то что за героя. Спустя всего пару месяцев после приезда Филби в Москву газета «Известия» приветствовала его заголовком: «Здравствуйте, товарищ Филби»[769]. А о Блейке советская публика узнала из «Известий» лишь в 1970-м, когда с момента бегства прошло уже три года[770]. В интервью Блейк рассказал о себе читателям и вскрыл кое-какие грязные подробности западного шпионажа. Например, что в роскошном отеле «Астория» в Брюсселе был номер с «жучками», который всегда давали гостям из стран Советского блока. «Известия» и Блейк сыграли подлую шутку, предав огласке имя его бывшего начальника в МИ-6 Питера Ланна. Главной сенсацией стало открытие, что это Блейк передал сведения о берлинском тоннеле[771].
Интервью из «Известий» гордо распространялось по коммунистическому миру и было подхвачено Западом. 25 февраля 1970 года президенту Никсону сообщили во время «ежедневного брифинга» ЦРУ, что СССР предъявил Блейка в ответ на «плохую прессу» о КГБ: за предыдущий год произошло свыше пятидесяти «публичных разоблачений сотрудников советской разведки в разных странах»[772]. Но в советский период Блейк редко появлялся на публике. Агент МИ-6 Тим Милн изумлялся, как скромно СССР эксплуатировал пропагандистский потенциал его бывшего коллеги[773].
Зато Блейк спокойно жил в Москве, став образцовым иммигрантом. Он получил орден Ленина, общался в клубе КГБ[774], получил в КГБ звание полковника[775] и ни разу за советское время не произнес ни слова против режима. Он стал считать себя «иностранным автомобилем, прекрасно приспособившимся к российским дорогам»[776].
КГБ впоследствии стал использовать его как своего рода советника для других ссыльных изменников, что говорило о смене политики службы: поначалу начальство Блейка пыталось ограничить его встречи с коллегами-перебежчиками. В 1971 году в Москве Блейк столкнулся с Моррисом Коэном, американским предателем из «Портлендской шпионской сети». Согласно донесению КГБ, они «по-настоящему обрадовались», увидев друг друга, обменялись телефонами и договорились вскоре встретиться снова[777]. Но КГБ приказало им прервать контакты. «Коэн позвонил Блейку сказать, что они с женой собираются в отпуск и не смогут с ним увидеться в обозримом будущем; Блейк ответил, что тоже уезжает из города и о встрече придется забыть»[778]. Несколько лет спустя политика КГБ изменилась. Когда Коэнам в Москве стало тяжело, руководство Блейка поддержало его сближение с парой[779].
Еще одним нуждающимся в помощи предателем был Ким Филби, человек, совершенно не приспособленный к советской жизни. В конце 1960-х годов он попытался покончить с собой, перерезав себе запястье[780]. Блейк сказал: «Ему пришлось здесь очень тяжко, да и по-русски он почти не говорил»[781].
До Москвы Блейк с Филби, похоже, никогда не встречались[782]. Они познакомились лишь в 1970 году и сблизились настолько, насколько позволяла природная скрытность каждого. Во время одного из запоев англичанина КГБ решил, что ему бы не помешало женское участие, и Блейки познакомили Филби с подругой Иды Руфиной на фигурном катании в Москве[783].
Филби попросил ее на своем примитивном русском языке: «Пожалуйста, снимите очки, я бы хотел увидеть ваши глаза»[784]. На Руфину он с первого взгляда не произвел впечатления. Ида предупредила ее о тяге Филби к выпивке, да и вообще «человека средних лет с опухшим лицом вряд ли можно было назвать мужчиной моей мечты»[785]. Но следующую встречу Блейки устроили у себя на даче. Филби приготовил на ужин
Филби продолжил осаждать Руфину и при этом так ужасно говорил по-русски, что она не могла удержаться от смеха, но, поскольку ей было уже тридцать восемь и ей хотелось замуж, она наконец согласилась стать его четвертой женой. Они прожили в браке восемнадцать лет, до конца жизни Филби, и, по рассказам Руфины, прожили счастливо, хоть ей и пришлось отказаться от работы, чтобы приглядывать за мужем, которого нельзя было оставлять одного[787]. Блейк пришел к выводу, что Филби «не был ловеласом, как его изображали. Вы поймите, на всех своих женщинах он женился»[788].
Руфина пишет, что после свадьбы с Филби Блейки были единственными, с кем они общались[789]. «На даче Блейка устраивались вечеринки, и Филби по-свойски расположился к сыну Блейка и Иды Мише», — рассказывает биограф Филби Филип Найтли[790]. По вечерам Филби с матерью Блейка любили выпить по бокалу мартини[791]. По словам Руфины, Филби «привязался» к Блейку[792].
Как бы то ни было, они были очень разными. Блейк рассказал мне, что считал Филби истинным англичанином. Он читал
Я: И следил за крикетом, и…
Блейк: Да, да! Конечно, его чрезвычайно интересовало все английское. И ему трудно было тут освоиться. Дело было в том, что по профессии он журналист, причем журналист очень хороший, а приехав сюда, он получил место в российском информационном агентстве АПН. Как-то раз он написал статью о какой-то проблеме на Ближнем Востоке, а благодаря своему отцу он был замечательным специалистом по Ближнему Востоку. В общем, он отдал статью человеку, который должен был ее напечатать, а тот внес в текст массу поправок, и [Филби] был просто в ярости, потому что не мог себе представить, чтобы кто-то посмел отредактировать или внести правки в его текст. Потом он хлопнул дверью и отказался с ними работать…
Я: Он не понимал, что у русских действует цензура.
Блейк: Да!.. Так что на этом его работа закончилась [смеется].[793]
Тем не менее Блейк с Филби время от времени выполняли какие-то рутинные поручения советской разведки. Офицер КГБ Михаил Любимов вспоминает, как водил их в известный в советское время ресторан «Арагви» в 1974 году. «Моя задача состояла в том, чтобы восстановить работу нашей британской резидентуры, и мне нужна была консультация, — рассказывал Любимов в 2016 году. — Помню отличный жареный сулугуни, от одной только мысли о нем до сих пор слюнки текут»[794].
Но главным образом в свои советские годы Филби только ворчал и дряхлел. В Британии он был инсайдером, а Блейк — аутсайдером. В Москве же — и, возможно, Блейку это льстило — они поменялись ролями. Между перебежчиками наверняка было какое-то профессиональное соперничество. Филби отмечал, что побег Блейка мог планироваться СИС; «Это он просто со зла», — парировал Блейк. Филби считал Блейка «молодым выскочкой» и, как пишет Том Бауэр, «пререкался насчет их статуса, когда Блейку раньше него вручили орден Ленина»[795]. В сделанной от руки приписке под официальной биографией Блейка в досье Штази говорится: «Согласно западным источникам, он предал Филби»[796]. Скорее всего, Блейк этого не делал, но, по-видимому, Филби неоднократно подозревал, что тот передал допрашивавшим его сотрудникам МИ-6 какую-то дополнительную информацию. Шпион из Восточной Германии Вольф, чья должность позволяла судить об обоих, считал Блейка «хорошим разведчиком, бесстрашным и предприимчивым, пусть и не столь интеллектуальным и рациональным, как Филби»[797].
Отношения между ними разладились в 1975 году. К Филби из Британии тогда приехал его сын Джон. Как-то раз он присоединился ко всей компании на даче у Блейка и сделал там несколько снимков. По словам Руфины, Филби при ней спрашивал Блейка: «Вы не против, если Джон придумает что-то с нашими фотографиями?» — А тот ответил: «Разумеется, я не против». Но несколько дней спустя Ида позвонила Филби и попросила их не публиковать снимки, уточнив, что Блейки изначально были против. Филби это не понравилось. Руфина пишет: «Киму это казалось делом принципа, ведь он всегда следовал правилу „дал слово — держи“» (в МИ-6 Филби запомнился отнюдь не этим принципом). Оба Филби проигнорировали просьбу Блейков, после чего «Джордж немедленно сообщил об этом деле куда следует», пишет Руфина. Но в итоге фотографии попали на страницы
Блейк, который изо всех сил пытался оградить Джиллиан и сыновей от общественного внимания, был в ярости.
Он мог бы извиниться или хотя бы объяснить, что тут он бессилен, но это было не в его духе. Никогда не извиняться, никогда не объяснять — он был англичанином-индивидуалистом, и извинения не вписывались в его образ жизни. Поэтому я больше с ним не виделся. Я пришел лишь на его похороны [в 1988 году] выразить соболезнования[799].
Лучшим другом Блейка в Москве был другой член «кембриджской пятерки». Дональда Маклина, сына министра от партии либералов, Советы завербовали еще студентом, в 1930-е годы, когда он открыто выражал свои марксистские убеждения. По настоянию КГБ он поступил на службу в британский Форин-офис и невероятно помогал Советскому Союзу в течение всей Второй мировой и в начале холодной войны. В 1951 году, как раз накануне своего разоблачения, он исчез за железным занавесом вместе с Берджессом[800]. Прибыв в СССР, он взял себе псевдоним Марк Петрович Фрейзер[801], но впоследствии был отмечен медалями за помощь Советскому Союзу как Дональд Дональдович Маклин. Он работал экспертом по британской внешней политике в пафосно названном, но в целом довольно бесполезном исследовательском Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО)[802].
Когда Калугин встретил Маклина в 1970-е, он показался ему «колючим, едким человеком, который борется с алкоголизмом, личными демонами и разочарованием жизнью в Советском Союзе». После того как Мелинда Маклин бросила Дональда в 1965 году ради Филби, роман с которым продлился у нее несколько лет, два британских перебежчика «больше друг с другом не разговаривали» (стоило Мелинде и Филби расстаться, как она вновь переехала к своему бывшему мужу и прожила с ним два года, что, возможно, отчасти было продиктовано дефицитом жилья в Москве[803]).
В политическом отношении Маклин был необычайно наивен. Когда Калугин впервые побывал в его просторной квартире в центре Москвы, британец стал сетовать на Брежнева и СССР, а гость — знавший, что квартира прослушивается, — тщетно пытался его перебить[804]. «Он испытывал безграничное разочарование в советской жизни», — писал Калугин[805].
Но Блейк обожал Маклина, который, как он сказал, «дал мне множество дельных советов и помог свыкнуться с местной жизнью»[806]. Блейк отмечал: «В нем есть сильная кальвинистская жилка от предков-шотландцев, и это нас объединяло»[807] (на самом деле Маклин получил пресвитерианское воспитание[808], хотя когда-то задумывался о докторской диссертации, где хотел исследовать Кальвина с марксистских позиций, но забросил этот замысел и предпочел внедриться в Форин-офис)[809].
Маклин и Блейк не могли не сойтись. Оба были интеллектуалами. Оба инстинктивно держались в стороне от других людей: наставник Маклина в Кембридже заметил, что у его студента «нет друзей, но много знакомых»[810], это описание едва ли не один в один повторяет слова Джиллиан о Блейке. И того, и другого разоблачение вынудило расстаться с любимой матерью, женой, двумя маленькими сыновьями и третьим ребенком, который вот-вот должен был появиться на свет. И тот, и другой совершили невероятный побег из Великобритании. И тот, и другой считали себя принципиальными перебежчиками, которые согласились на грязную работу исключительно из идеализма. Маклин однажды сравнил шпионаж на собственную родину с «работой сантехника; да, воняет, но кто-то же должен это делать»[811].
«Шпионаж ему никогда не нравился, — с одобрением вспоминал Блейк. — Филби и Берджесса манили приключения, тайная принадлежность к группе избранных, которым доступны конфиденциальные сведения, они получали удовольствие от легкого риска. Маклин этого не любил, но считал, что должен это делать, потому что так принесет наибольшую пользу»[812].
Блейк рассказал мне:
Маклин очень хорошо здесь освоился, в какой-то степени даже лучше, чем я… Он был убежденным коммунистом и… хотел в полной мере участвовать в советской жизни. Он был членом и до сих пор считал себя членом Английской коммунистической партии… В нашем институте, с которым я все еще связан и где он играл весьма видную роль, он входил в местный партийный комитет. Он очень хорошо говорил по-русски, но, разумеется, с английским акцентом. И очень хорошо по-русски писал[813].
На самом деле Маклин не состоял в британской компартии[814]. Блейк же отказывался от уговоров друга вступить в партию в России под предлогом: «Тогда у них все получится»[815]. Маклин устроил Блейка в ИМЭМО на должность эксперта по Ближнему Востоку[816]. В Штази Блейк рассказывал, что «всегда хотел» работать над этой темой[817]. Петр Черкасов, его коллега по институту, вспоминал появление Георгия Ивановича Бехтера: «Очень импозантный, совершенно очевидно несоветского происхождения». Черкасов и Бехтер-Блейк сидели друг рядом с другом и не раз вели откровенные и неосторожные несоветские беседы. Во время одного из таких разговоров, по словам Черкасова, «мы услышали, как с той стороны по розетке застучали. И мы сказали: „Товарищ майор, мы шутим!“» Блейка тот инцидент развеселил, но это служило напоминанием, что Большой Брат совсем рядом[818].
В ИМЭМО Блейк проработал долго и с удовольствием. Он рассказал мне: «С тех пор как я сюда приехал, я вел довольно спокойную, но интересную жизнь, потому что работал в институте, а этот институт — один из элитных в российской системе»[819]. Ему нравился коллектив, коллеги-интеллектуалы, знавшие по несколько языков и (по советским меркам) повидавшие свет[820]. Среди них было много бывших и действующих сотрудников разведки[821]. С некоторыми у него сложилась дружба на десятки лет. В Москве, где ему уже не нужно было притворяться, Блейк как будто оставил свою прежнюю сдержанность, превратившись в приятного обаятельного собеседника. В 2002 году один из сотрудников института В. Владимиров, считавшийся в ИМЭМО местным поэтом, сочинил к восьмидесятилетию Блейка стихотворение:
Вся жизнь его — созвездие мистерий,
И главной тайны не развеян дым:
Как, пережив крушенье двух империй,
Он остается вечно молодым?[822]
Блейк рассказывал Олинку, что в ИМЭМО отличал один недостаток, свойственный всей советской системе: «Работали очень мало». В институте было три рабочих дня в неделю. Еще так называемые «библиотечные дни», отведенные для чтения по работе, «но, разумеется, использовались они не для этого», говорил он. Большая часть официальной рабочей недели проводилась в «бесконечных разговорах о политике, о жизни. Это очень по-русски». Люди постоянно болтались на перекуре в коридорах. Появление на свет ребенка или любой другой торжественный повод отмечался водкой.
О том, насколько мало работали, Блейк рассказывает, вероятно, апокрифическую историю, когда институт посетила японская делегация, члены которой сказали: «Мы очень сожалеем, что, будучи иностранцами, не можем присоединиться к вашей забастовке». Советские работники отлынивали от своих обязанностей, так как знали, что уволить их не могут. «Это одна из причин отставания системы: людям просто недоставало усердия», — отмечал Блейк[823].
В глубине души он критически относился к СССР, но открыто выражать свое мнение не мог. Он смело заявил о своем неприятии военных действий СССР в Афганистане во внутренних документах ИМЭМО, но не в официальной печати. Для советских журналов его материалы о Ближнем Востоке были написаны в слишком свободной манере. Черкасов говорил: «Русским языком Блейк овладел, но вот „птичий язык“ советской печати оказался ему не по силам»[824].
В частной жизни Блейк и Маклин часто обсуждали их общую мечту о коммунизме с человеческим лицом. Блейк считал, что у Маклина «имелось свое представление о коммунизме. Это был не местный коммунизм, потому что он не был со всем этим согласен. Он был коммунистом-идеалистом». Далее Блейк добавлял:
Я до сих пор убежден, что коммунистическая система лучше для всех, но ее нельзя насаждать насилием и расстрельными командами. Я думаю, большинство людей должны сами прийти к выводу, что коммунистическая система справедливее и эффективнее. Я до сих пор так считаю, но потом кто-то говорит: «Ну, это утопия, это невозможно». Но я уверен — я не знаю, сколько на это потребуется поколений, — что большинство людей придут к выводу, что эта система лучше. А те, кто будет против, должны оставаться на свободе, их нельзя принуждать или расстреливать[825].
Когда на место Брежнева в 1982 году пришел Андропов, Маклин надеялся, что «этот пожилой джентльмен» займется «более реалистичной политикой, более созвучной истинным коммунистическим идеалам, — рассказал мне Блейк. — Разумеется, из этого ничего не вышло, но Маклин этого и не увидел. Он умер до глобальных реформ Горбачева. Он был поистине преданным коммунистом и посвятил коммунизму всю свою жизнь»[826].
Маклин умер в одиночестве, потому что Мелинда с детьми вернулась на Запад. Блейк вспоминал:
Последнее время я бывал у него почти ежедневно. Еще за день до смерти он был на ногах, писал какую-то большую работу. 6 марта 1983 года он почувствовал себя очень плохо, и мы вызвали скорую помощь… В больнице его приняли и отвезли в палату, а я вернулся к себе домой, сказав, что приду его навестить 8 марта. Когда в назначенный день я пришел в ЦКБ, то на проходной не оказалось пропуска на мое имя… Я вынужден был вернуться домой, а на следующий день узнал, что еще 7 марта Дональд умер[827] [828]. В последний день он уже потерял сознание, и с ним никого не было, кроме врачей[829].
Наряду с библиотекой Маклина Блейк получил в наследство старую твидовую кепку своего друга. Она превратилась едва ли не в священную реликвию: Блейк стал считать Маклина «святым»[830]. На похоронах он прочитал — наверное, ошарашив собравшуюся коммунистическую элиту — библейскую притчу о сорока праведниках. Маклин, рассказал Блейк собравшимся, был одним из тех редких праведников, «ради которых и был сохранен наш мир»[831]. После Элизабет Хилл и Вивиана Холта Блейк лишился своего последнего наставника из британского истеблишмента.
Глава 16. Анри Куриэль. Параллельная жизнь
О Блейке часто говорят как о последователе «кембриджской пятерки». И я в этой книге тоже не раз повторял эту мысль. Все потому, что в первую очередь Блейка принято представлять в британском контексте. Сравнение неизбежно способствует тому, чтобы мы ставили его в один ряд с Филби, Берджессом и Маклином.
Однако тут может возникнуть некоторое заблуждение. Блейк сделал такой же выбор, как они, но подтолкнули его к этому совершенно иные обстоятельства. На самом деле его путь гораздо больше напоминает судьбу другого подпольного коммуниста — его двоюродного брата из Египта Анри Куриэля.
Дело не в том, что Блейк пытался подражать своему старшему кузену. По признанию Блейка, коммунистической идеологией его увлек не Куриэль. После того как Блейк покинул Каир в 1939 году, они больше ни разу не виделись с двоюродным братом (хотя, когда Куриэль узнал о побеге Блейка из Уормвуд-Скрабс, он сказал друзьям: «Таким кузеном можно гордиться!»). Но их убеждения были сформированы во многом одними и теми же факторами, начиная с их еврейского происхождения и столкновения с крайней нищетой в Египте 1930-х годов. В конце концов, в их жизни можно провести много параллелей.
Как и Блейк, в двадцать с лишним лет Куриэль стал сторонником агрессивного советского коммунизма. По его собственному признанию, 22 июня 1941 года он ехал в поезде в Египте и читал книгу о том, как Советский Союз занимается ликвидацией безграмотности, обучает инженеров и несет культуру в массы. В Египте ничего подобного не происходило. Вот, думал Куриэль, модель развития бедного государства. Когда поезд прибыл на вокзал в Каире, Куриэль узнал, что Германия напала на СССР, и это заставило его окончательно пересмотреть свои взгляды[832].
Не важно, как именно это произошло на самом деле, но он стал ревностным коммунистом, пишет его французский биограф (и местами агиограф) Жиль Перро. Всю жизнь Куриэль говорил:
Он запросто мог стать советским агентом, как Блейк. Он несколько раз заходил в советское посольство в Каире, но в ответ на предложения сотрудничества получал отказ[835]. Как бы то ни было, он уже давно решил, что в первую очередь египетский народ хочет избавиться от британского правления. Коммунизм мог подождать. Поэтому он выучил арабский, стал гражданином Египта и пытался призывать египетских арабов вступать в подпольные группировки, почти все члены которых — сам Куриэль, его друзья и любовницы — были светскими евреями-коммунистами. Во время Второй мировой войны, пока в Европе евреев уничтожали, евреи в Каире возглавляли малочисленные марксистские движения.
Блейк лишился родины, когда в 1943 году покинул Нидерланды и отправился в Британию; а Куриэль своей — пятью годами позже, в первую арабо-израильскую войну. Внезапно к египетским евреям, среди которых были и те, чьи семьи исконно жили в Египте, стали относиться как к потенциальной пятой колонне[836]. Сразу же после войны 1948 года египетская монархия отправила Куриэля за решетку как сиониста. На самом же деле он всегда был сторонником отдельных государств для израильтян и палестинцев, но это ему не помогло: он проиграл арабским националистам того времени. Режим старательно изображал египетский коммунизм как детище богатого еврея, который носит дурацкие шорты. В 1950 году Куриэля лишили египетского гражданства и депортировали с любимой родины[837]. Во Францию он въехал по поддельному австрийскому паспорту[838] и почти всю жизнь провел в Париже, так и не получив французского гражданства. В своих мемуарах он называл себя «стариком, оторванным от корней в результате ряда перипетий»[839]. Как и Блейк, он стал гражданином мира.
В Париже коммунисты тоже отвернулись от этого
Куриэль не поладил с русскими, потому что когда-то в юности принимал в Каире Андре Марти, коммуниста, которого Французская компартия огульно обвинила в том, что он засланный агент полиции, а в 1952 году его выдворили из страны. Дело Марти стало одной из самых громких чисток в партийных рядах, и репутация Куриэля в коммунистических кругах была безнадежно испорчена.
В Куриэле бурлила политическая энергия — как и Блейка, действия его интересовали больше, чем теория[841], — и он сам нашел ей применение. Многие его друзья из каирских коммунистов-евреев тоже временно оказались в Париже и до сих пор были готовы идти за своим обаятельным, харизматичным лидером. Так он объединил их в подпольную сеть, которая пыталась помогать колониям в борьбе за независимость. Один из его единомышленников-арабов Шатан Хетата говорил: «Он утратил свой
Группировка Куриэля начала действовать в 1957 году, перевозя контрабандой деньги алжирскому освободительному движению ФНА, боровшемуся за независимость от Франции. После смерти родителей Анри и его брат Рауль передали ФНА виллу Куриэлей в Каире. Сегодня в усадьбе, где когда-то подростком жил Блейк, находится посольство Алжира[843].
В октябре 1960 года, за полгода до ареста Блейка Великобританией, французы поймали Куриэля и отправили за решетку во Френе. Существует — возможно, апокрифический — рапорт с его ответами в анкете при поступлении в тюрьму:
Гражданство — не имеет.
Религия — не имеет.
Профессия — не имеет.
Адрес — не имеет[844].
Как и Блейка, Куриэля сажали в разных странах. Как и Блейк, в заключении он словно расцвел. Раймон Стамбули, сидевший вместе с Куриэлем в Египте, рассказывал: «За решеткой он чувствовал себя счастливее, чем на свободе, говорил: „В тюрьме ты пережил худшее. А что может быть еще хуже?“»[845]
Как и его кузен в Уормвуд-Скрабс по ту сторону Ла-Манша, Куриэль вел во Френе спартанскую жизнь, состоявшую из учебы и физических нагрузок. Один из первых йогов во Франции, он порой мог прервать беседу и сделать стойку на голове без рук[846]. Как и Блейк, Куриэль обставил свою камеру книгами. Его сокамерник Этьен Боло вспоминал (и его воспоминания удивительным образом совпадают с тем, как Зенон описывал камеру Блейка в Скрабс): «В своей камере он принимал тебя, как в салоне: предлагал кофе, улыбался, был непринужденно обходителен… Он читал лекции в камере, словно в Сорбонне»[847].
Как и Блейк, в заключении Куриэль преподавал. В египетской тюрьме, рассказывает Перро, он обратил трех бывших немецких нацистов в столь рьяных коммунистов, что те каждое утро «маршировали по тюремному двору с красным флагом, распевая по-немецки „Интернационал“».[848] Во Френе он обучал заключенных истории, йоге, французскому и основам итальянского[849].
Куриэля выпустили в 1962 году после окончания войны в Алжире. В следующие десятилетия его сеть — сначала она носила название «Французское антиколониальное движение», потом
Его группировка выдавала иностранным ополченцам поддельные паспорта и предлагала всевозможные курсы, начиная с изготовления взрывчатки и заканчивая применением невидимых чернил. Куриэль вел курс по выживанию в заключении. Тюрьму он называл уникальной возможностью политического и культурного развития, советовал своим сторонникам заниматься йогой, чтобы поддерживать в заключении физическую форму, подсказывал, как устроить побег[851]. «Он был просто одержим идеей вызволения заключенных из тюрьмы», — вспоминал один из активистов[852].
В антиколониальную сеть Куриэля входили и священники, и коммунисты[853]. Как и Блейк, с христианами он, похоже, ладил лучше, чем с коммунистами, быть может, благодаря образованию, полученному в иезуитской школе. Одно из его прозвищ было Епископ[854]. Соратник из Франции вспоминал
Но в 1972 году многие христиане и другие противники коммунизма в движении
Куриэль до конца оставался верен своей неразделенной любви к СССР. Если друзья критиковали Советский Союз, он устраивал бурные сцены[859]. Он не любил разговоров про ГУЛАГ и выступлений диссидентов по телевизору[860]. Пастор Роньон, член
Поделиться книгой: