Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Как и Блейк.

Оба кузена посвятили последний этап своей карьеры одной и той же неразрешимой задаче — палестино-израильскому вопросу. Оба были свидетелями соседства арабов и евреев в Каире до 1948 года и могли отождествлять себя и с той, и с другой стороной в этом конфликте. Блейк в Уормвуд-Скрабс изучал Коран; Куриэль в тюрьме соблюдал Рамадан в знак солидарности с заключенными-мусульманами[863]. Куриэля разлад между арабами и евреями задевал еще и лично: из-за него он оказался в изгнании.

Оба кузена в дальнейшей жизни часто писали на тему палестино-израильского конфликта[864]. Оба предпочитали насилию переговоры. Куриэль предлагал вариант с двумя отдельными государствами и в течение многих лет устраивал кулуарные встречи между палестинской и израильской стороной (несколько участников от палестинской стороны были убиты впоследствии экстремистами[865]). Блейк призывал Советский Союз наладить отношения и с Израилем, и с арабскими странами[866].

По словам израильского активиста-пацифиста Ури Авнери, друга Куриэля, его деятельность поспособствовала достижению палестино-израильских договоренностей в Осло в 1994 году[867]. Это благое дело, даже если учесть, что договоренности вскоре оказались нарушены. В итоге борец с колониализмом Куриэль посвятил большую часть жизни борьбе, в которой так и не добился значительных успехов. Историк Джоэль Бейнин заключает, что его деятельность была, «по-видимому, в конечном счете не… слишком результативна»[868]. То же самое, вероятно, актуально и в отношении Блейка.

Куриэль с Блейком не просто стремились к одним и тем же целям, они еще и добивались их одними и теми же средствами. Оба всю жизнь трудились подпольно. И, похоже, комфортнее всего ощущали себя за кулисами. Ханна Арендт утверждала, что это классическая еврейская роль: на протяжении большей части истории евреев не допускали на политическую сцену, как Куриэля в Египте, и их влияние «спрятано от наблюдения и действует за сценой»[869]. (Этот факт, разумеется, способствовал возникновению бесконечных теорий заговора о тайных объединениях евреев, которые правят миром.)

Блейка и Куриэля секретность, по-видимому, прельщала и завораживала. Куриэль воплощал образ «профессионального революционера», вспоминал один из восхищавшихся им коллег по подполью[870]. Более скептически настроенный активист однажды упрекнул Анри в «напускной киношной таинственности»[871]. Южноафриканский писатель, фантазер и борец против апартеида Брейтен Брейтенбах, получавший помощь от Solidarité, описывал, как на их последней встрече во Франции Куриэль «театрально решил раскрыть мне свое настоящее имя. Словно устраняя последнюю преграду между нами. В одной из тех безликих квартир, где мы обычно встречались, он написал свое имя на клочке бумаги, показал мне, а потом уничтожил (не проглотил!)»[872].

Как и Блейк, Куриэль считал само собой разумеющимся, что борьба за правое дело без насилия невозможна. Радикалы их поколения видели себя духовными наследниками участников вооруженного сопротивления нацистам, как рассказал мне сын Куриэля Греш[873]. Но сам Куриэль, как и Блейк, тяги к насилию не испытывал. Он всегда старался держаться от него на расстоянии. Большинство группировок, которым помогало движение Solidarité, совершали свои убийства где-то в далеких странах третьего мира. Куриэля удручали захваты самолетов палестинцами, террористические движения в Европе 1970-х годов казались ему одиозными и бестолковыми[874]. Как утверждает Перро, Куриэль «никогда в жизни не держал в руках огнестрельного оружия»[875].

Тем не менее 21 июня 1976 года консервативный французский еженедельник Le Point посвятил Куриэлю статью номера под заголовком «Босс группировки, помогающей террористам»[876]. В статье сообщалось о паре десятков якобы террористических организаций, которым он помогал, а далее следовало уточнение: «Куриэль постоянно поддерживает связь с КГБ»[877]. Статья пестрела фактическими ошибками. Но после публикации Le Point — появившейся в разгар холодной войны, когда террористы убивали людей по всей Западной Европе, — Куриэля стали считать настоящим исчадьем ада.

Le Point не ограничился этим и в 1977 году выпустил пространную (и тоже содержащую массу ошибок) статью о Блейке. В журнале утверждалось, что «после месяца изысканий» редакция пришла к «ошеломляющему, сенсационному открытию: почти во всех разведслужбах досье Блейка и Куриэля теперь стоят рядом».

Le Point с трепетом обнародовал их родственную связь (это открытие уже было сделано в Британии несколькими годами ранее). В журнале утверждалось, что Куриэль в 1930-е годы в Каире вовлек своего двоюродного брата-подростка в местные коммунистические круги. Блейк, говорилось в Le Point, мечтал подражать Куриэлю, «действовать в подполье, стать незримым героем, deus ex machina и мучеником истории»[878]. В статье подразумевалось, что родственная связь с Блейком придает вес ранее выдвинутым обвинениям о сотрудничестве Куриэля с КГБ.

Блейк в Москве ознакомился с обеими публикациями Le Point, «особенно», как он с усмешкой вспомнил, «со статьей, где говорилось, что это он меня завербовал». Он добавлял: «Что же до остального, я ничего об этом не знал, но сомневался, что он агент КГБ». В Москве он часто думал о своем кузене из Парижа: «Мне казалось, его бы порадовало, что в моей жизни произошел такой поворот. Но я не знал. Разумеется, связаться с ним я не мог. Наверняка это было бы нетрудно, но я считал, что в моем положении это было бы неосмотрительно»[879]. Куриэль, по-видимому, тоже ни разу не пытался выйти на связь с Блейком, когда тот жил в Москве.

В октябре 1977 года, после того как немецкий журнал Der Spiegel перепечатал обвинения, выдвинутые в Le Point, в квартире Куриэля на рю Роллен на Левом берегу Парижа появились два полицейских с ордером о выселении его за город как человека, не имеющего гражданства[880]. 4 мая 1978 года Куриэль вместе со своей женой Розетт пообедал бутербродами с ветчиной и выпил кофе. В два часа дня он вошел в лифт своего многоквартирного дома, отправляясь на занятие йогой. Он доехал до первого этажа, где двое неизвестных застрелили его прямо в лифте. Куриэлю было шестьдесят три года.

Стамбули, который сразу прыгнул в машину и понесся к дому Куриэля, едва услышал эту новость, вспоминал, как его друг однажды предсказывал, что умрет насильственной смертью. «Вот как мне бы хотелось закончить свои дни, — добавлял Куриэль. — Это самая лучшая смерть — смерть солдата»[881]. Как и Блейк, он, вероятно, представлял, будто дело его жизни — это война на невидимом фронте.

Спустя час после убийства в агентство France-Presse поступил анонимный звонок. Звонивший продиктовал следующее сообщение: «Агент КГБ Анри Куриэль, активист арабского движения, предатель приютившей его Франции, окончательно прекратил свою деятельность». Подписал сообщение некто Дельта[882]. Фраза «агент КГБ» подтверждала подозрения многих друзей Куриэля, что обвинения Le Point обернулись для него смертным приговором[883].

В тюрьме Кейптауна, по словам Брейтенбаха, один высокопоставленный полицейский говорил ему: «Куриэля мы взяли, ты следующий». Брейтенбах пишет: «Я тогда вспомнил и помню до сих пор их всепоглощающую одержимость и ненависть к нему. Словно уничтожение одного человека избавляло их от всех, кто, как они полагали, входил в сеть опасных заговорщиков»[884]. Бездомный еврей из Египта стал идеальным объектом для ненависти правых политических сил мира.

Спустя двадцать шесть дней после «ликвидации» Куриэля журнал Der Spiegel публично извинился «за выдвинутые против него обвинения, которые, как позже выяснилось, не имели под собой оснований»[885]. Французская правительственная комиссия расследовала заявления, будто Куриэль поддерживал террористов, и выяснила, что «эти крайне серьезные обвинения не сопровождались никакими доказательствами, ни даже намеками на них»[886]. По настоянию сына Куриэля, Греша, Блейк узнал в КГБ, сотрудничал ли Куриэль с этой службой. КГБ сотрудничество отрицал[887]. Но, с другой стороны, что же им еще говорить? ЦРУ в «совершенно секретном» рапорте о «поддержке Советским Союзом международного терроризма и революционного насилия» в 1981 году усомнилось в связях «аппарата Куриэля» с СССР. И, похоже, самым весомым их доказательством был некий «источник со связями», которому в 1964 году «один из членов аппарата рассказал, будто организация получала обширное финансирование из Москвы»[888].

Виновных в убийстве Куриэля так и не осудили. Однако в 2015 году был опубликован Le roman vrai d’un fasciste francais («Подлинный роман французского фашиста»). Его автор Рене Ресинити-де-Саи умер за три года до этого. В книге он рассказывает, что был в числе коммандос, убивших Куриэля. По его словам, они действовали по указанию Пьера Дебизе, руководителя «Службы гражданского действия», крайне правой террористической группировки 1970-х годов. В книге утверждается, что орудие убийства преступники раздобыли в парижской префектуре полиции, после чего вернули его на место. Даже звонок в информационное агентство был сделан из префектуры, писал Ресинити-де-Сайи.

Греш подозревает, что к убийству каким-то образом причастен Южноафриканский режим[889]. После публикации книги Ресинити-де-Сайи семья Куриэля призвала возобновить расследование убийства. Однако виновные остались безнаказанными.

Глава 17. Цинизм и рождественский пудинг

В общей сложности за время, проведенное в Уормвуд-Скрабс и в Москве, Блейк не видел своих троих сыновей около двадцати лет. Когда его посадили в 1961 году, Энтони и Джеймс были маленькими, а Патрик еще даже не появился на свет. Как рассказывал мне Блейк, Джиллиан и мальчики вскоре оправились от травмы, связанной с его арестом. Она вышла замуж за человека, ради которого развелась с Блейком, «и это был очень счастливый брак. Ее муж — весьма и весьма приятный человек, который стал замечательным отцом для моих детей… Он болел раком и пару лет назад умер, но у них была очень дружная семья»[890].

Сам же Блейк переживал из-за разлуки с сыновьями. О том, что Блейк — их биологический отец, им рассказали лишь в отрочестве[891]. Позже, где-то в начале 1980-х, их средний сын Джеймс, которому тогда было уже двадцать четыре года, захотел с ним встретиться[892]. Блейк вспоминал:

Джеймс служил в английской армии кавалеристом лейб-гвардии. К тому времени он уже демобилизовался и был первым из сыновей, кто приехал с моей матерью в [Восточную] Германию. Я впервые встретился с ним, мы поговорили и очень подружились. Так что это было довольно важное событие[893].

Об этой встрече Джеймс рассказывал: «Я поехал туда, твердо решив, что он никогда не станет мне отцом, а уехал с уверенностью, что он мой отец, я проникся к нему. Поговорив с ним, я понял, что им двигало»[894]. Позже по настоянию Джеймса своего отца в Москве навестили Энтони и Патрик[895]. Блейк и его русский сын Миша встретили их на Белорусском вокзале. Блейк рассказывал Олинку:

Они просидели здесь весь вечер и… [Блейк делает паузу и, судя по звуку, плачет. Потом что-то пьет и продолжает разговор.] Мы сидели здесь до глубокой ночи [кашляет], и они, я рассказал им все, все объяснил [слышно, как он всхлипывает]. Но они все прекрасно понимают, и пусть и не были со мной согласны, мы пришли к взаимопониманию, и об этом свидетельствует то, что они [говорит громко и четко, очевидно, чтобы заглушить всхлипывания] каждый год готовы приезжать и навещать меня[896].

Блейк всегда был благодарен Джиллиан за то, что она «ни разу не сказала детям ни одного дурного слова» о нем[897].

С сыновьями он сошелся в одном — в христианстве[898]. Не так уж важно, что он свою веру изжил, а они — нет. Его младший сын-англичанин преподобный Патрик Батлер (он носил фамилию отчима) даже воплотил былое призвание Блейка, став священником в Гемпшире[899]. Стоит отметить, что двое сыновей Блейка избрали как нельзя более традиционные роли в британском истеблишменте, пытаясь загладить вину отца. Блейк, похоже, гордился их решением: на письменном столе у него стояла фотография Джеймса в военной форме[900].

Беседуя со мной, Блейк изумлялся: «Теперь они регулярно приезжают сюда! У меня девять внуков, и, кроме тех, что здесь, все остальные живут в Англии… Согласитесь, это просто удивительно… что с моими сыновьями в Англии все так удачно сложилось»[901]. Миша со своим сыном даже побывали на свадьбе Джеймса в Лимерике[902], родном городе Шона Берка, где они познакомились с Джиллиан. По словам Блейка: «Мне повезло обрести здесь новую семью и при этом сохранить прежнюю»[903].

С другой стороны, с матерью в ее последние годы он не виделся. Когда ей было за девяносто, ей уже не хватало сил навещать его в Москве. КГБ предложило Блейку изготовить поддельный западный паспорт, чтобы он мог повидаться с ней в доме престарелых в Роттердаме, но он на такой риск не решился[904]. Его приятель московский голландец Дерк Сауэр пытался через связи повлиять на бывшего премьер-министра Голландии, но ему сообщили, что, если о визите Блейка в Нидерланды узнает Великобритания, голландские власти будут вынуждены его экстрадировать[905]. Ида, приезжавшая в Нидерланды на закате СССР, писала мужу, что голландские пенсионеры живут лучше советских министров[906].

Для стареющего Блейка семья стала важнее идеологии. За годы в Москве его политические идеалы поизносились. Идейный человек превратился в скептика, если не в циника. Он больше не стремился обрести рай на земле, научившись наслаждаться простыми вещами: любовью близких и привилегиями советской номенклатуры. Это не подразумевало никакой роскоши — в советское время Блейки так же отстаивали очереди за мясом и страдали от дефицита сахара, — но время от времени приходивший от КГБ продуктовый паек приходился весьма кстати[907]. Калугин вспоминал: «Англичанин был приветлив и благодарен за премии и „плюшки“, которые мы ему давали»[908]. После краха коммунистического режима Блейк стал получать еще и доллары от родственников, живших на Западе[909].

По утрам он пил чай по-английски — с молоком — и слушал Би-би-си[910]. Каждый год он готовил британский рождественский пудинг по рецепту из The Times, хотя ему не хватало английских взбитых сливок[911]. Родные Сауэра привезли Блейку голландские вафли с карамелью и подарили спутниковую тарелку, чтобы он мог смотреть нидерландское телевидение. Едва ли не первым, что довелось посмотреть этому старому роялисту, стали похороны принцессы Юлианы в 2004 году[912]. Он не возражал и против британской королевской семьи: один журналист, побывавший у него в квартире в 1991 году, заметил там сувенирную тарелку с изображением свадьбы Чарльза и Дианы[913].

Еще одним увлечением Блейка в преклонном возрасте было чтение. Он не мог позволить себе подписаться на британскую прессу[914], но любил историю и художественную литературу, особенно Чехова и Гоголя. Мы болтали о Ле Карре (любимце Филби и Маклина), чьи ранние сюжеты разворачиваются почти в той же самой среде и в ту же самую эпоху, в которую попал Блейк, поступив на службу в СИС. Герой «Шпиона, вернувшегося с холода» (1963 года) — его действие происходит в Берлине, откуда Блейк тогда только уехал — как раз подозреваемый британский двойной агент, выросший в Нидерландах. После выхода романа Грэм Грин написал издателю Ле Карре, Виктору Голланцу: «Полагаю, будет чрезмерной дерзостью попросить вас раскрыть мне, пусть и конфиденциально, настоящее имя [автора]? Я могу лишь предположить, что в первый год [своего] заключения Блейк взялся за написание романов!»[915]

Блейк заметил в нашем разговоре: «Ну, на мой взгляд, книги Ле Карре весьма, весьма хороши!»

Я: Вы были с ним знакомы?

Блейк: Нет, никогда не встречались. Не знаю, писал ли он мне когда-то, не припоминаю.

Я: Он достоверно описывает эту среду?

Блейк: Думаю, да.

Я: А не вы ли персонаж одной из его книг?

Блейк: Нет, вряд ли он писал обо мне, по крайней мере я об этом ничего не знаю.

Я: По книге «Шпион, выйди вон» как раз недавно сняли отличный фильм.

Блейк: Отличная книга!

Я: Телесериал с Алеком Гиннесом уже был.

Блейк: Алек Гиннес играл…

Я: Он играл Смайли.

Блейк: Точно, Смайли. Да-да-да. Замечательный был актер.

В Англии было — да и до сих пор есть — много хороших актеров[916].

Несмотря на все недостатки, Москва стала для Блейка своего рода длительным лечебным покоем. С 1936 по 1966 год его жизнь была полна волнений и страха. Быть двойным агентом — большой стресс. Но к тому времени, когда он попал в Москву, ему уже не приходилось беспокоиться, что его разоблачат, ведь это уже произошло.

В 1990 году он писал: «Двадцать четыре года, проведенные в этой стране, стали самым спокойным и счастливым периодом моей жизни»[917]. В тот год его навестили в Москве Рэндл и Поттл, впервые с тех пор, как помогли ему с побегом. Они устроили торжество, как Блейк и пожелал в ночь 1966 года, прощаясь с семьей Рэндла в автофургоне на шоссе в Берлине. Теперь старые приятели предавались воспоминаниям за бокалом шампанского в квартире Блейка[918]. Поттл передал послание от давнего посетителя Блейка в Скрабс, Роджера Фалька, и Блейк аккуратным круглым почерком написал Фальку любезное письмо из Москвы:

Я с удовольствием вспоминаю наши многочисленные беседы, ваше сочувствие и доброту ко мне и моей жене в трудный период нашего развода. Надеюсь, мой побег не навлек на вас никаких неприятностей. Никаких оснований для этого не было, но в подобных случаях никогда не знаешь наверняка[919].

На самом деле спустя неделю или две после побега Блейка Фальк на всякий случай вырвал из книги посещений Скрабс страницу, где были зафиксированы его визиты[920].

Поттл впоследствии писал из Москвы:

Мне все равно, что там говорят. Джордж Блейк добился какой-то нормальной жизни со своей второй женой. Я отказываюсь верить, что было бы лучше, если бы он прозябал где-то в английской тюрьме. Увидев его и его семью, я считаю, что наш поступок был совершенно оправдан[921].

Рэндл и Поттл, личность которых установили в 1970 году благодаря книге Берка, наконец в 1991-м предстали перед судом за соучастие в побеге. Блейк выступил свидетелем на их процессе, его показания были записаны в Москве на видеокассету. Поттл, защищавший себя сам, произнес в зале суда Олд-Бейли:

В чем же виноват Джордж, что выделяет его среди прочих шпионов, разоблаченных в то время? Лишь то, что он не был британцем. Принадлежал не к той когорте, не был одним из нас. В глубине души он был иностранцем, к тому же наполовину евреем. Он никогда не принадлежал к привилегированной прослойке Кембриджа 1930-х годов. В отличие от старого доброго Кима… или старого доброго Энтони [Бланта][922].

Присяжные оправдали Поттла и Рэндла вопреки рекомендациям судьи[923]. Газета Sun прокомментировала решение в редакционной статье «Сволочи из Бейли»: «Тысячелетняя система присяжных, один из предметов гордости нашей юриспруденции, запятнана позорным оправдательным приговором… этой одиозной парочки»[924].

Сын Блейка Джеймс после смерти Поттла в 2000 году присутствовал на поминальной службе в его честь. «Кто-то узнал его, — рассказывал позже Рэндл, — и мы попросили его произнести пару слов»[925]. Джеймс передал соболезнования и наилучшие пожелания от «бесконечно благодарного» отца, добавив от себя: «Что касается меня, то в Москве навещать отца гораздо приятнее, чем в Уормвуд-Скрабс. Спасибо вам»[926].

Перед распадом СССР Блейк пытался спасти хоть какие-то обломки своей коммунистической мечты. Он пришел к выводу, что люди просто не доросли до коммунизма и что Советскому Союзу нужно принять «ценности, основанные на принципах капитализма»[927]. И тем не менее он надеялся на возможность примирения двух систем. Дерк Сауэр вспоминает ужин с Блейками и Калугиными в московской квартире шпиона на проспекте Мира году в 1991-м: «Калугин был ярым сторонником Горбачева и Ельцина — как и Блейк, по стечению обстоятельств. В тот вечер нас переполнял оптимизм!»[928] Блейк однажды поехал с дачи в Москву, чтобы проголосовать за Ельцина, и говорил Иде: «Никогда не думал, что брошу дачу ради выборов».

При этом он сохранил тесные связи со своими прежними работодателями. Летом 1991 года, во время развала СССР, Блейк нахваливал КГБ как «один из некоррумпированных советских институтов. КГБ для КПСС — то же, что иезуитский орден для католической церкви»[929]. И все же предпринятая КГБ попытка государственного переворота в августе 1991 года привела его в ужас. Утром того дня он сказал другу: «Если они удержат власть, Советский Союз будет уже страной даже не третьего, а четвертого мира. Отсталой страной с опасной бомбой». Он всегда с пренебрежением относился к сторонникам жесткой политики в службе внутренней безопасности КГБ. Свой отдел, службу внешней разведки, он считал куда «прогрессивнее». Он полагал, что несправедливо замаран преступлениями внутренней службы КГБ, точно так же, как в Великобритании, на его взгляд, МИ-6 отличало «гораздо более космополитичное мировоззрение», чем службу внутренней разведки МИ-5[930].

После распада Советского Союза, который он сравнил с концом Британской империи[931], его жизнь вновь наполнилась волнениями. Вольф, начальник восточногерманской разведки, отмечал: «Судьба Блейка печальна потому, что он лишился родины не однажды, когда сбежал из Англии, а дважды — когда распался СССР»[932]. На самом деле он лишился ее трижды — если вести отсчет с бегства из Нидерландов в 1942 году.

Зато новый постсоветский политический климат позволил ему издать автобиографию «Иного выбора нет» (1990), труд, начатый задолго до того, как гласность дала возможность его опубликовать. Ряд ранних версий редактировал опытный англоязычный журналист Ким Филби. Руфина Филби вспоминает, как он работал над рукописью за печатной машинкой на даче Блейков в 1970 году[933].

Первая версия должна была называться «Не имея постоянного града» — отсылка к космополитизму Блейка. Британский издатель Робин Деннистон, который ознакомился с рукописью в Москве в 1970 году под надзором советских чиновников, решил, что она утомительна и «вряд ли пригодна для печати»[934]. Автора он назвал «слегка ханжой»[935].

Идея выпустить книгу получила новое дыхание в конце 1980-х годов, после того как литературному агенту Эндрю Нюрнбергу во время перелета в Москву попалась газетная статья об интервью Блейка советскому телевидению[936]. Нюрнберг вспоминал:

Я думал: «Черт побери! Джордж Блейк! Невероятно, что такой человек жив и мне, быть может, доведется с ним познакомиться!» Я знал, кто он такой, что он тот самый ужасный предатель. И никто о нем ничего не слышал с тех пор, как он там [в Москве] оказался.

Нюрнберг знал русский язык и тогда как раз начал продавать западные книги советскому агентству авторских прав ВААП. Он обратился туда с просьбой познакомить его с Блейком. Не прошло и двух дней, как Блейк уже был в агентстве. «Напишете книгу?» — спросил Нюрнберг, и Блейк ответил: «Да, думаю, это возможно». Нюрнберг не помнит, упоминал ли Блейк, что книга уже написана. Издатель Энтони Читем из Random Century подписал с Блейком договор с изрядным авансом в 33 650 фунтов стерлингов, и еще 55 000 ему должны были выплатить после публикации[937].

Литературный агент еще несколько раз встречался с Блейком и беседовал с ним о вере и коммунизме. «Очень радушный был человек, невероятно умный, — рассказывал мне Нюрнберг. — Он из кожи вон лез, стараясь убедить меня, что коммунизм одержит верх. А единственная причина, по которой этого пока не произошло, по его словам, состояла в том, что он просто опередил свое время».

«Иного выбора нет» — изящно написанная книга (возможно, благодаря Филби). Блейк говорит в ней главным образом о своих мотивах, но весьма сдержан в том, что касается подробностей работы на КГБ и, что еще более удивительно, на СИС. Нюрнберг говорил: «Разумеется, он подписывал обязательства в рамках Закона о государственной тайне. Насколько я помню, [в книге] он его не нарушил». Блейк позже объяснял это в книге тем, что пытался проявить уважение к британским коллегам: «Я не хотел поливать их грязью, как это вышло у Филби. Любой шпионаж дается нелегко. И лишь те, кто им занимается, могут оценить его трудность».

Ученый Филип Дэвис считает, что книга Блейка — «рассказ гораздо более недооцененный и гораздо менее своекорыстный по сравнению с мемуарами Филби»[938]. Русскоязычное издание стало бестселлером, хотя при крахе советской экономики никаких денег это Блейку не принесло[939]. А в Великобритании книгу приняли «довольно сдержанно», рассказывал Нюрнберг, «вероятно, такая реакция была продиктована тем, что книга написана главным предателем страны. Она вызвала вполне объяснимую неприязнь». Деннистон отмечал: «Враждебная реакция и плохие продажи совпали с делом о клевете, которым угрожал свекор Энтони Читема Кеннет де Курси [бывший заключенный-аристократ и приятель Блейка], из-за чего издатели остались в минусе»[940].

Была и еще одна трудность. Как вспоминал Нюрнберг, один британский журналист, давно надеявшийся взять у Блейка интервью, разозлился, узнав, что издатели доверили интервью Филипу Найтли. Обделенный журналист пожаловался своему депутату, который поднял в палате общин вопрос, допустимо ли Блейку зарабатывать на своей измене. После этого правительство приступило к длительной попытке наложить вето на роялти от продаж книги в Британии. В конце концов в 2000 году палата лордов приняла решение, что он не должен получать денег за книгу. Тем не менее в 2006 году Европейский суд по правам человека в Страсбурге вынес решение, что британское правительство должно выплатить Блейку 3 500 фунтов стерлингов компенсаций, потому что длительные процедуры нарушали его права человека (британские таблоиды не были в восторге от этого решения[941]). И тем не менее, львиной доли роялти Блейка все же лишили.

В самом начале постсоветской эпохи Блейку пришлось несладко. Он пришел в ужас от внезапной одержимости страны капитализмом[942]. Он испугался и когда Британия потребовала экстрадировать его из новой России. Соседи по даче предложили укрыть его у себя[943]. Ходили слухи, будто он планирует бежать в давно знакомую ему Северную Корею, но Блейк сказал: «Уж лучше вернуться в Уормвуд-Скрабс»[944]. «Российская газета» позже будет вспоминать, что «горячие головы» в российском парламенте начала 1990-х годов рассматривали возможность экстрадиции Блейка, и он «пережил несколько неприятных месяцев»[945]. Россия попросила Британию отпустить двадцать бывших советских агентов в обмен на Блейка, но из этого ничего не вышло[946]. По его словам, все это время он был уверен, что принявшая его страна не выдаст своего Диамида.

Даже после того как СССР прекратил свое существование, Блейк никогда не критиковал КГБ и службу, ставшую его главной правопреемницей, — ФСБ. Время от времени он читал лекции российским шпионам (или, как их принято называть в российских спецслужбах, «разведчикам»). Он также продолжал помогать другим англоязычным предателям справляться с жизнью в Москве. Эдвард Ли Хоуард, единственный агент ЦРУ, перебежавший в СССР, говорил в 1998 году:

КГБ поощряет наше знакомство с другими перебежчиками… Джордж Блейк — один из ближайших моих друзей, и я жалею, что не успел познакомиться с Кимом Филби. Джордж меня просто спас. Он приехал ко мне на дачу в 1989 году. Я переживал тогда очень трудный момент. И тут он, в этой своей маленькой английской бабочке, садится передо мной и говорит, что я не должен раскисать. Говорит, что семья прекрасно без меня справится, а самое главное теперь — найти себе какое-нибудь полезное применение[947].

В 2000 году глава российской внешней разведки Сергей Лебедев говорил, что семидесятивосьмилетний Блейк «до сих пор активно работает на благо российской разведки»[948].

Когда я спросил Блейка, продолжил ли он в Москве работу на КГБ, он ответил: «Хм?»

Я: Разве здесь вы на КГБ не работали?

Блейк: Нет, ну, в любом случае не напрямую. Да, работал, хм… — нет, работал — естественно, у меня хорошие отношения с ними и так далее, очень хорошие отношения. Они прекрасно обо мне заботятся.

Я: И этот дом вы получили от них.

Блейк: И дом, и мою квартиру в Москве — все их старания. Да, да, поэтому я и говорю, что они прекрасно обо мне заботятся. В этом отношении я очень им благодарен, и они считают своей обязанностью заботиться о нас как следует[949].

Он рассказал Штази, что, впервые приехав в Москву, полагал, что КГБ будет опекать его «несколько недель или несколько месяцев», но потом ему придется как-то справляться самому. В конце концов ни от него, ни от других британцев, перебежавших в Москву, «не было уже никакой прямой пользы», признавался он в 1977 году[950].

Однако, говорил он, КГБ опекал его постоянно. «Это, по-моему, нечто совершенно беспрецедентное в истории — давайте произнесем это слово — шпионажа. Я понимаю, слово не очень приятное, но не знаю, как это иначе назвать»[951]. «Удивительная» пожизненная щедрость КГБ к своим бывшим двойным агентам была совершенно непохожа на обычные отношения спецслужбы к своим бывшим сотрудникам, рассказывал он Штази:

Можно ему сочувствовать лично, можно ценить его работу, но когда приходит время, в лучшем случае можно рассчитывать на денежное вознаграждение, и дело закрыто. Auf Wiedersehen, и пусть себе живет как хочет… Я много чего повидал в своей жизни, но это [отношение КГБ] меня поразило до глубины души[952].

Тем не менее путинское правительство из бывших кагэбэшных головорезов ему не нравилось. Его старый приятель Калугин сбежал от Путина в США и заочно был приговорен к пятнадцати годам заключения за государственную измену[953]. О Путине Блейк сказал мне лишь, что на свое восьмидесятилетие ему довелось побывать у президента: «Да, да, да! Он меня пригласил. Вручил мне награду»[954]. На момент нашего разговора с ним в 2012 году Блейк не видел никакого политического спасения в путинской авторитарной России: «Коммунисты сейчас — единственная настоящая партия здесь. Все остальные — фальшивки. Но коммунисты цепляются за прежние представления, скажем, за сталинизм, и в этом тоже нет никакого будущего»[955].

Глава 18. «Ни капли трагизма»

Спустя полгода после моего интервью с Блейком в ноябре 2012 года в России отмечали его девяностолетие. На телеканале «Звезда» показали документальный фильм, который начинался с вопроса: «Так кто же он на самом деле, этот Блейк, мистер или товарищ?» В фильме Блейк скромно говорит: «Я не ощущаю себя ни героем, ни предателем» — и еще: «Я, конечно, интернациональный человек. Все-таки, конечно, я, может быть, больше всего чувствую себя голландцем». Зато завершается фильм на триумфальной ноте: «Это в Англии Блейк был чужим. Здесь он свой»[956].

К тому времени, пишет Сауэр, в России Блейк стал «едва ли не легендой»[957]. Путин отправил имениннику телеграмму, где говорилось, что он занял свое место в «плеяде сильных и мужественных людей, блестящих профессионалов». Президент писал: «Вы и Ваши коллеги внесли огромный вклад в сохранение мира, обеспечение безопасности и стратегического паритета. Это незаметная для постороннего взгляда работа»[958]. Блейка, безусловно, намного больше тронул визит его бывшей жены Джиллиан и их сыновей спустя почти пятьдесят лет после их последней встречи в Уормвуд-Скрабс. Старики примирились[959].

В девяносто пятый день рождения Блейка в ноябре 2017 года Служба внешней разведки России опубликовала заявление от его имени. Из цитаты следовало, будто СВР должна «спасти мир в ситуации, когда безответственные политики снова ставят на повестку дня угрозу ядерной войны и самоуничтожения человечества»[960] (предположительно, он имел в виду противостояние между Дональдом Трампом и северокорейским диктатором Ким Чон Ыном). Руководитель СВР Сергей Нарышкин превозносил Блейка как «надежного товарища, умудренного опытом человека… и умелого наставника».

В интервью российскому государственному телевидению девяностопятилетний Блейк сказал, что до сих пор верит в социализм: «Если бы я в него не верил, я бы уже умер». Его возраст, продолжал он, «велик для человека и ничтожен в масштабах истории человечества». По его словам, он «ни на миг» не сожалеет о своей судьбе и смотрит в будущее «с оптимизмом»[961].

Я подозреваю, что как его собственные слова, так и панегирики уже мало что значили для Блейка.

В преклонном возрасте он обрел то, чего ему недоставало в юности: способность находить счастье здесь и сейчас, вне зависимости от власти и идей. В интервью российскому телевидению в 2011 году он высказывался, кажется, негативнее, чем в официальных речах, описывая настоящее как циничную эпоху, в которой убеждения уже не играют никакой роли: «Молодым агентам приходится хуже, чем нам. В мои годы многие работали ради идеи… А сегодня никто в эти идеи не верит, людей можно привлечь лишь ненавистью, шантажом и деньгами»[962].

К моменту нашего знакомства с Блейком он провел больше половины своей жизни в Москве, ничем особенно не занимаясь. Он стал анахронизмом, исторической достопримечательностью.

«Неужели вы не скучали по приключениям? — спросил я. — Вы же были светским человеком, всюду бывали, а теперь…»

«Нет, не скучал, — перебил Блейк. — По-моему, приключений мне хватило. Да и сама жизнь тут была как приключение». Не скучал ли он по Нидерландам или по Великобритании? Не хотелось бы ему прогуляться по Роттердаму?

«Да. Или в Англии, по Лондону. Конечно, хотелось бы, но я знаю, что это невозможно, поэтому не думаю об этом. Я же говорил, что всегда умел смириться с судьбой»[963].

Как бы то ни было, даже если бы он как-то добрался до Лондона, он ослеп уже настолько, что ничего бы там не увидел. Лишившись зрения, Блейк просил Иду читать ему — всегда по-русски. Он также слушал классическую музыку и Всемирную службу Би-би-си, наслаждался дачной жизнью. Он указал мне на маленький домик прямо напротив своего сада. Сказал, что они с Идой отдали его бедной семье из Центральной Азии. Дом был в упадке, и Блейки помогли соседям оплатить ремонт, дали им машину и одолжили денег на вторую. Блейк сказал: «Мы рады, что они здесь, всегда хорошо, когда тут кто-то есть, по ночам и вообще. И [смеется] им с нами хорошо»[964].